Король зимы Корнуэлл Бернард

Глава 1

Игрейна пожелала взглянуть на брошь Кайнвин. Она поднесла ее к окну и принялась вертеть в руках, разглядывая золотые узоры. Я заметил в ее глазах жадное желание обладать этой вещицей.

– У тебя есть броши и получше этой, – мягко сказал я.

– Но ни одной, несущей в себе очарование истории, – ответила она, прикладывая брошь к груди.

– Моей истории, дорогая королева, – проворчал я, – а не твоей.

Она улыбнулась:

– Ты неспроста написал, что коли я такая добрая, как кажусь, то непременно разрешу тебе оставить брошь у себя, верно?

– Разве я такое писал? – слукавил я.

– Конечно. Знал, что это сработает. О, ты хитрый старик, брат Дерфель. – Она протянула мне на ладони брошь, но не успел я протянуть руку, как Игрейна сжала пальцы. – Но когда-нибудь она будет моей?

– И больше ничьей, дорогая леди. Обещаю.

Она все еще не отдавала брошь.

– И ты не позволишь епископу Сэнсаму взять ее у тебя?

– Никогда, – пылко ответил я.

Она разжала пальцы и уронила брошь мне на ладонь.

– Ты и в самом деле носил ее под нагрудной пластиной?

– Всегда, – сказал я, запихивая брошь поглубже под одежду.

– Несчастный Инис-Требс.

Она устроилась на своем обычном месте – на подоконнике, откуда могла видеть раскинувшуюся внизу долину Динневрака, вздувшуюся от дождей реку. Может, сейчас она представляла себе вторгшихся в долину франков, которые несметными толпами взбираются вверх по склону?

– Что случилось с Леанор? – неожиданно спросила она.

– С арфисткой? Она умерла.

– Но ты, кажется, говорил, что она спаслась из Инис-Требса?

Я кивнул:

– Она убежала, но всю зиму проболела и умерла. Просто умерла.

– А твоя женщина?

– Моя?

– В Инис-Требсе. Ты рассказывал, что у Галахада была Леанор и у всех остальных были женщины. Так кто был у тебя? И что с ней произошло?

– Я не знаю.

– Ох, Дерфель! Она же не призрак!

Я вздохнул:

– Она была дочерью рыбака. Звали ее Пеллкин, а все называли ласково Пусси. Муж ее утонул за год до того, как мы встретились. У нее была маленькая дочка, и, когда мы, спасаясь, бежали за Кулухом к лодке, Пусси сорвалась с крутой тропинки. Она прижимала к себе ребенка и не могла держаться за выступы скалы. Была паника, каждый думал о себе. Винить некого.

Хотя, представлялось мне, будь я там, Пеллкин осталась бы жива. Она была крепкой, ясноглазой девушкой, смешливой и с неистощимым рвением в работе. Хорошая женщина. Но если бы я тогда спас жизнь ей, погиб бы Мерлин. Судьба решает за нас.

Мысли Игрейны, должно быть, повернулись в ту же сторону.

– Хотелось бы мне повстречать Мерлина, – задумчиво проговорила она.

– Ты понравилась бы ему, – сказал я. – Он любил только хорошеньких женщин.

– А Ланселот? – быстро спросила она.

– О, тоже!

– Выходит, не мальчиков?

– Не мальчиков.

Игрейна засмеялась. В тот день на ней было голубое платье с вышивкой, которое так шло к ее светлой коже и темным волосам. Два золотых торквеса охватывали ее шею, а на тонком запястье позвякивали браслеты. От нее шел неприятный запах человеческих испражнений, из чего я понял, что она использует древнее средство от бесплодия. Бедняжка Игрейна!

– Ты ненавидел Ланселота? – резко спросила она.

– Безумно!

– Это несправедливо! – Она спрыгнула с подоконника и принялась шагать по тесной комнатке туда и обратно. – Жизнь людей не должны описывать их враги. Представь, что Нвилл станет описывать мою.

– Кто такая Нвилл?

– Ты ее не знаешь, – сказала она, нахмурившись, и я догадался, что Нвилл была любовницей ее мужа. – Это нечестно, – с напором говорила Игрейна, – ведь каждому известно, что Ланселот был величайшим воином Артура! Каж-до-му!

– Мне это неизвестно.

– Но он наверняка был смелым!

Я глядел в окно, пытаясь быть беспристрастным, найти в своем худшем враге хоть что-нибудь, достойное похвалы.

– Он, пожалуй, мог бы оказаться смельчаком, но предпочел избегать тех случаев, когда приходится выказывать храбрость, – осторожно сказал я. – Иногда он дрался, но не в бою. Видишь ли, он очень дорожил своим лицом и не желал портить его шрамами. Он гордился своей внешностью и даже собирал римские зеркала. Комната Ланселота во дворце Беноика так и называлась: Зеркальная. Он мог, не поворачиваясь, любоваться собой каждую минуту.

– Не верю, что он был так плох, как ты стараешься изобразить его, – с жаром возразила Игрейна.

– Думаю, он был еще хуже, – сказал я. Мне вовсе не хотелось писать о Ланселоте, потому что даже воспоминание о нем ложилось на душу тяжелым камнем. – Кроме всего прочего, – я смотрел Игрейне прямо в глаза, – он был бесчестным. Лгал напропалую, желая скрыть правду и заставить людей любить себя. А уж он мог и рыбу очаровать, моя дорогая леди.

Она чуть ли не всхлипнула, так ее расстроили мои слова. Не сомневаюсь, когда Дафидд ап Груффуд станет переводить мои записи, Ланселот предстанет таким, каким бы он сам желал себя видеть. Блестящий Ланселот! Честнейший Ланселот! Красивый, изящный, остроумный, улыбчивый, непревзойденный Ланселот! Он был безземельным королем и лордом вранья, но если Игрейна настоит на своем, он будет сиять сквозь века настоящим образцом величественного воина.

Игрейна смотрела в окно: Сэнсам отгонял от ворот сбившихся в стайку прокаженных. Святой швырял в них комья земли, злобно кричал, чтобы они отправлялись к дьяволу, и призывал остальных наших братьев на помощь. Послушник Тудвал, который наглел с каждым днем, суетился рядом со своим покровителем и поддакивал ему. Стражники Игрейны, лениво наблюдавшие за всем от порога кухни, наконец подняли копья и погнали больных попрошаек от ворот монастыря.

– Сэнсам и впрямь хотел принести Артура в жертву? – спросила Игрейна.

– Так сказал мне Бедвин.

Игрейна лукаво взглянула на меня:

– Сэнсам любит мальчиков, Дерфель?

– Святой любит всех, дорогая королева, даже молодых женщин, которые задают неуместные вопросы.

Она мило улыбнулась и состроила гримаску.

– Я уверена, что он не любит женщин. Почему он не позволяет ни одному из вас жениться? В других монастырях монахи женятся.

– Благочестивый и возлюбленный Сэнсам, – объяснил я, – считает, что женщины отвлекают нас от нашей главной обязанности – служения Богу. Как ты сейчас отвлекаешь меня от моего праведного труда.

Она расхохоталась, затем внезапно посерьезнела, вспомнив о своем деле.

– В последних твоих пергаментах, Дерфель, есть два слова, которые Дафидд не понимает. Одно – «катамит»…

– Скажи, чтобы он спросил у кого-нибудь еще.

– Ладно, попытаюсь узнать у кого-нибудь другого, – раздраженно сказала Игрейна. – А что такое верблюд? Он считает, что это уголь.

– Верблюд – мифическое животное, леди, чешуйчатое, рогатое, с крыльями, раздвоенным хвостом и огненным дыханием.

– По описанию похоже на Нвилл, – хмыкнула Игрейна.

– О! Переписчики Евангелия за работой! Два старательных евангелиста! – В комнату боком протиснулся Сэнсам, растопырив испачканные землей пальцы. Он недоверчиво глянул на исписанный пергамент и поморщился. – Чем здесь так дурно пахнет?

Я смутился и мельком взглянул на Игрейну.

– Пахнет бобами, что варят на завтрак, лорд епископ, – поспешил я ответить. – Простите.

– Я удивляюсь, как ты можешь терпеть его общество, – обратился Сэнсам к Игрейне. – И разве не должна ты быть в церкви, моя леди? Молиться о даровании младенца? Твое ли дело впустую толковать с монахом?

– Но уж не твое дело указывать мне, – резко ответила Игрейна. – Если же ты хочешь знать, мой лорд епископ, мы обсуждали притчи нашего Спасителя. Разве не ты проповедовал как-то о верблюде и игольном ушке?

Сэнсам, по обыкновению, хрюкнул и заглянул через мое плечо в листы пергамента.

– А как, нечестивый брат Дерфель, будет на языке саксов слово «верблюд»?

– Нвилл, – сказал я.

Игрейна рассмеялась, и Сэнсам покосился на нее:

– Моя леди находит слова нашего благословенного Господа забавными?

– Просто я счастлива находиться тут, – смиренно произнесла Игрейна, – но мне хотелось бы знать, что такое верблюд.

– Любой знает! – фыркнул Сэнсам. – Верблюд – это рыба, большая рыба! Не похожая, – хитро добавил он, – на лосося, которого твой муж изредка присылает в дар нам, бедным монахам.

– Я попрошу его присылать побольше и почаще, – сказала Игрейна. – Со следующей же партией выделанных шкур для Дерфеля. Это будет совсем скоро, потому что королю не терпится иметь Евангелие, писанное на языке саксов.

– Да? – подозрительно сощурился Сэнсам.

– Ему это очень важно, мой лорд епископ, – подтвердила Игрейна.

Она умная девочка и вдобавок красивая. Король Брохваэль просто болван, что завел себе еще и любовницу, но мужчины всегда жадны до женщин. Вернее, некоторые мужчины, и самым, пожалуй, неуемным среди них был Артур. Дорогой Артур, мой лорд, мой великодушный даритель, самый щедрый из всех, о ком здесь рассказывается.

* * *

Странно было оказаться дома, когда дома-то как раз у меня и не было. У меня оставалось несколько золотых торквесов и горстка драгоценных камней, но все, кроме броши Кайнвин, я продал, чтобы у моих людей была еда хотя бы в первые дни после возвращения в Британию. Все остальное мое имущество осталось в Инис-Требсе и теперь, наверное, стало собственностью какого-нибудь франка. Я был беден, бездомен, мне нечего было дать моим людям, даже какого-нибудь захудалого зала, где они могли бы попировать, не мог найти, но они прощали мне это. Они были отличными парнями и поклялись служить мне. Как и я, они все бросили, уходя из покоренного Инис-Требса, и все же никто из них не жаловался. А Каван, тот просто приговаривал, что солдат к потерям должен относиться так же легко, как и к добыче. Исса, крестьянский юноша и отличный копьеносец, попытался вернуть мне золотой торквес, который я дал ему в награду. Простой копьеносец, сказал он, не должен носить такую ценность, когда капитан бедствует, но я отказался, и тогда Исса отдал торквес девушке, которую он привез из Беноика, а та на следующий день сбежала с бродячим священником и сворой его шлюх. Округа была полна такими бродячими христианами, сами себя они называли миссионерами и почти все окружали себя женщинами, которые помогали христианину исполнять его ритуалы, но на самом деле, по слухам, совращали людей, чтобы обратить их в новую религию.

Артур дал мне дом к северу от Дурноварии. Дом не был моей собственностью, а принадлежал девочке по имени Гиллад, но поскольку она была еще маленькой и к тому же сиротой, Артур назначил меня ее опекуном и защитником. Обычно такое опекунство кончалось разорением безответного ребенка и обогащением его защитника. Гиллад уже исполнилось восемь лет, и я мог бы жениться на ней, если бы хотел распоряжаться ее имуществом, а мог бы продать это право другому мужчине, готовому купить невесту вместе с поместьем, но не стал делать ни того ни другого, а просто жил на ренту Гиллад, позволяя ей расти на воле. Однако ее родственники все-таки возражали против моего опекунства. Я находился в доме Гиллад всего два дня, а ее дядя, христианин, уже подал жалобу Набуру, христианскому судье Дурноварии, утверждая, что перед смертью отец Гиллад завещал ему опеку над своей малолетней дочерью. В ответ я просто выставил по всему двору охрану из моих копьеносцев. Они были в полном боевом одеянии, наконечники копий угрожающе сверкали, и это вынудило дядю и его сторонников отступиться. Однако они все же призвали городскую стражу, но один взгляд на моих ветеранов убедил стражников, что у них есть дела поважнее и совсем в другом месте. Набур попытался обвинить меня и моих солдат в незаконном захвате дома и грабеже, но, так и не дождавшись появления в суде жалобщиков, вынужден был прекратить дело. Я назначил одного из моих людей, Ллистана, потерявшего ногу в сражении за Беноик, управляющим имением Гиллад, и он, как, впрочем, и наследница, процветал.

Артур призвал меня на следующей неделе. Я застал его в зале дворца за дневной трапезой вместе с Гвиневерой. Он приказал и для меня внести кушетку и подать еду. На улице, во внутреннем дворе и перед дверьми дворца, толпились просители.

– Бедный Артур, – посетовала Гвиневера, – стоит ему появиться, как каждый начинает жаловаться на своего соседа, требовать уменьшения налога или увеличения ренты. Почему они не обращаются к судьям?

– Потому что они недостаточно богаты, чтобы дать взятку, – усмехнулся Артур.

– Или недостаточно сильны, чтобы окружить свой дом мужчинами в железных шлемах? – весело заметила Гвиневера, показывая, что одобряет мои действия.

Она ненавидела Набура, который объединял вокруг себя всех христиан королевства.

– Никто им не приказывал. Просто добрая воля моих людей, – простодушно произнес я, и Артур расхохотался.

Это был редкий счастливый момент. Я нечасто оказывался наедине с Артуром и Гвиневерой, но каждый раз замечал, насколько мягче и спокойней становился он рядом с ней. У нее был острый, даже колючий ум, чего ему не хватало, и она ловко пользовалась своим преимуществом, подделываясь при этом под мягкий нрав Артура. Она ему льстила, вкрадчиво внушая свое мнение. Артур всегда готов был видеть в людях только лучшее, и злой ум Гвиневеры помогал чуть умерить его благодушие. С тех пор как я видел ее в последний раз, она совсем не изменилась, разве что в зеленых глазах охотницы появилась еще большая жесткость. Ее беременность была совсем незаметна: бледно-зеленое платье не топорщилось на животе, а плетеный пояс с золотыми кистями свободно обвивал талию. На шее у Гвиневеры сверкал ее родовой символ – увенчанный полумесяцем олень – и тяжелое сакское ожерелье, которое прислал ей из Дурокобривиса Артур. Когда я передавал ей это ожерелье, она, помню, презрительно фыркнула, а теперь с гордостью носила его.

Разговор во время этой полуденной трапезы по большей части был легким и ненавязчивым. Артур интересовался, почему черные дрозды перестают петь летом, спрашивал, куда улетают городские и сельские ласточки на зиму. Мерлин когда-то рассказывал мне, что они прячутся в огромной пещере где-то на диком севере и спят там до весны, зарывшись в перья. Гвиневера тут же стала расспрашивать меня о Мерлине, и я поклялся жизнью, что друид и в самом деле вернулся в Британию.

– Он отправился на Остров Смерти, – сказал я.

– Куда? – ужаснулся Артур.

Я упомянул Нимуэ и не забыл поблагодарить Гвиневеру за ее старания спасти мою подругу от мести Сэнсама.

– Бедняжка Нимуэ, – вздохнула Гвиневера. – Но она такая неукротимая. Мне она нравится, но не думаю, чтобы мы ей нравились. Слишком мы, по ее меркам, легкомысленны. И мне не удалось сделать Нимуэ приверженкой Исиды. Она заявила, что Исида чужестранная богиня, а потом фыркнула, как рассерженный котенок, плюнула и принялась бормотать молитву Манавидану.

Артур спокойно отнесся к разговору об Исиде, и я подумал, что он постепенно привыкает к этой странной богине.

– Жаль, что я не узнал Нимуэ получше, – сказал он.

– Узнаешь, – откликнулся я, – когда Мерлин вернет ее из страны мертвых.

– Если сможет, – с сомнением проговорил Артур. – Никто еще никогда не возвращался с Острова.

– Нимуэ вернется, – настаивал я.

– Она необыкновенная, – вмешалась Гвиневера, – и уж коли кто-нибудь сможет выжить на Острове, то это она.

– С помощью Мерлина, – добавил я.

Только в конце трапезы наш разговор вернулся к Инис-Требсу, но даже и тогда Артур был настороже и ни разу не упомянул имени Ланселота. Он только посетовал, что нет у него подарка, которым он мог бы достойно вознаградить меня за все мои усилия.

– Оказаться дома – уже достаточная награда, лорд принц, – сказал я, желая упоминанием этого титула доставить удовольствие Гвиневере.

– Зато я могу поименовать тебя лордом, – нашелся Артур. – Итак, с этого момента ты, Дерфель, лорд. Лорд Дерфель.

Я рассмеялся. Но не потому, что осмелился быть неблагодарным, а просто мне показалось слишком уж великой честью носить высокий титул военачальника. И все же я был горд: лордом называли короля, принца, вождя и очень редко человека, который заслужил это своим мечом. Я суеверно коснулся рукояти Хьюэлбейна, чтобы удача не улетучилась, убоявшись моего тщеславия. Гвиневера, глядя на меня, весело расхохоталась, и Артур, который так любил видеть людей счастливыми, был явно доволен за нас обоих. Он и сам был счастлив в этот день, но радость свою Артур умел выражать не так бурно, как остальные. С того момента, как он вернулся в Британию, я ни разу не видел его ни пьяным, ни хвастающим своими успехами. Он никогда не терял самообладания, разве что во время битвы. Он был всегда ровен и спокоен, что выводило из равновесия других людей, ибо им казалось, что он читает в их душах. На самом деле, думаю, своим ровным обращением он хотел завоевать обожание и преданность окружающих и за это с удовольствием и щедро одаривал.

Шум теснившихся снаружи просителей не утихал, и Артур тяжко вздохнул, вспомнив о своих обязанностях. Он отодвинул от себя чашу с вином и взглянул на меня, как бы извиняясь.

– Ты заслужил отдых, лорд, – сказал он, с нажимом произнеся мой новый титул. – Но, увы, очень скоро я попрошу тебя устремить свои копья на север.

– Мои копья – твои, лорд, – почтительно произнес я.

Он очертил пальцем круг на мраморной столешнице.

– Мы окружены врагами, – сказал он, – но настоящая опасность – это Повис. Горфиддид собирает невиданную в Британии армию. Она скоро явится на юге, а король Тевдрик, опасаюсь, не очень-то рвется в бой. Сохранить верность Тевдрика можно, лишь наводнив Гвент нашими копьями. Кай сумеет удержать Кадви, Мелвас будет сражаться против Кердика, а все остальные должны отправиться в Гвент.

– А Элла? – напомнила Гвиневера.

– Он не нарушит мир, – уверенно произнес Артур.

– Всякому миру есть цена, – сказала Гвиневера, – и Горфиддид постарается ее превысить.

Артур пожал плечами:

– Я не могу одновременно бороться против Горфиддида и биться с Эллой. Чтобы сдерживать Эллу, потребуется три сотни копий, не сокрушить, заметь, а только сдерживать. Но отсутствие этих трехсот копий будет означать поражение в Гвенте.

– Что Горфиддид прекрасно понимает, – заметила Гвиневера.

– И что же ты предлагаешь, моя любовь? – серьезно спросил Артур.

Но у Гвиневеры не было ответа. Она не могла предложить ничего лучше, чем просто согласиться с Артуром: нужно всеми силами пытаться сохранять хрупкий, ненадежный мир с Эллой. Короля саксов купили телегой, груженной золотом, и больше в королевстве не оставалось ни крупицы драгоценного металла.

– Нам остается только надеяться, что Герайнт сможет сдержать его, – проговорил Артур, – пока мы будем громить Горфиддида. – Он отодвинул свою кушетку от стола и улыбнулся мне. – Отдыхай до Лугназада, лорд Дерфель. Мы выступим после сбора урожая.

Он хлопнул в ладоши, призывая слуг убрать остатки трапезы, и велел впустить просителей. Гвиневера кивнула мне.

– Мы можем поговорить? – спросила она.

– С удовольствием, леди.

Она сняла тяжелое ожерелье, протянула его служанке и повела меня за собой вверх по каменным ступеням к открытой в сад двери, где ее с нетерпением ждали две шотландские борзые. Над плодами, сбитыми ветром фруктами, гудели осы, и Гвиневера приказала слугам собрать гниющие фрукты, завалившие садовые дорожки. Она покормила собак кусочками курицы, оставшимися от трапезы, а служанки, собрав упавшие плоды в подолы своих платьев, отмахиваясь от обозленных ос, убежали. Мы остались вдвоем. Повсюду в саду стояли плетеные рамы, которые к Лугназаду должны быть увиты гирляндами цветов.

– Красиво здесь, – сказала Гвиневера, оглядывая сад, – но мне бы хотелось, чтобы все это было в Линдинисе.

– В будущем году, леди, – пообещал я.

– К тому времени он будет в руинах, – нахмурилась она. – Ты не слыхал? Поговаривают, что Гундлеус совершал набеги на Линдинис. Ему не удалось захватить Кар-Кадарн, но разрушить мой дворец он успел. Это было год назад. – Она поджала губы. – Надеюсь, Кайнвин устроит ему хорошенькую жизнь, хотя у нее вряд ли это получится. Скучная она, бесцветная. – Пробивавшиеся сквозь густую листву солнечные лучи воспламеняли ее огненно-рыжие волосы и бросали прозрачные тени на смуглое лицо. – Иногда я жалею, что не родилась мужчиной, – вдруг, к моему удивлению, сказала она.

– Да?

– Ты не знаешь, как трудно сидеть и ждать вестей! – страстно проговорила она. – Через две или три недели вы все отправитесь на север, а я вынуждена буду просто ждать. Ждать и ждать. Ждать известий о том, не нарушил ли свое слово Элла, ждать сведений о величине армий Горфиддида. – Она помолчала. – А чего Горфиддид выжидает? Почему он не нападает прямо сейчас?

– Его ополченцы собирают урожай, – объяснил я. – Все откладывается на время сбора урожая. Прежде чем идти отнимать наш урожай, его люди хотят убедиться, что их урожай в закромах.

– Мы сможем их остановить? – резко спросила она.

– Война, леди, – сказал я, – такое дело, где чаще важно не что можешь сделать, а что должен. Мы должны остановить их.

«Или умереть», – мрачно добавил я про себя.

Она молча прошла несколько шагов, раздраженно отпихивая ластившихся к ней собак.

– Ты знаешь, что люди говорят об Артуре? – вдруг спросила она.

Я кивнул:

– Говорят, что лучше бы он убрался в Броселианд и отдал королевство Горфиддиду. Все равно, болтают они, война проиграна.

Гвиневера посмотрела на меня, наводя смятение взглядом своих огромных глаз. В этот момент рядом с ней в пустынном саду, вдыхая тонкий аромат ее тела, я по-настоящему понял, почему Артур рисковал миром и благополучием королевства ради этой женщины.

– Но ты будешь сражаться за Артура? – спросила она.

– До конца, леди, – ответил я и смущенно добавил: – И за тебя тоже.

Она улыбнулась:

– Спасибо.

Мы повернули к небольшому источнику, бившему из устроенной в римской стене каменной ниши. Струя воды орошала сад, а из расселин между покрытыми мхом камнями свисали засунутые кем-то обетные ленты. Переходя через ручеек, Гвиневера приподняла край своего зеленого, цвета неспелого яблока, платья.

– В королевстве есть тайная партия Мордреда, – сказала она, словно повторяя слова епископа Бедвина, произнесенные им в ночь моего возвращения. – По большей части они христиане и молятся своему Богу о поражении Артура. Не понимают, что, если он будет повержен, им придется лебезить перед Горфиддидом. Впрочем, я заметила, для христиан это обычное дело. Будь я мужчиной, Дерфель Кадарн, мой меч снес бы три головы: Сэнсама, Набура и Мордреда.

Я ни секунды не сомневался в ее словах.

– Но если Сэнсам и Набур – лучшие из тех, кого могут выставить приверженцы Мордреда, леди, – сказал я, – то Артуру не о чем беспокоиться.

– Король Мелвас, подозреваю, тоже из них, – проговорила сквозь зубы Гвиневера, – и кто знает, сколько таких? Почти каждый странствующий священник в королевстве смущает людей вопросом: зачем им умирать за Артура? Я бы всем им снесла головы, но предатели не любят выползать на свет. Они таятся во тьме и бьют, когда ты повернулся к ним спиной. Но если Артур сокрушит Горфиддида, все они станут петь ему хвалу и притворяться, что всегда были его приверженцами. – Она плюнула, отгоняя зло, и резко повернула ко мне голову. – Расскажи мне о короле Ланселоте.

Мне показалось, что мы наконец добрались до главной причины этой уединенной прогулки под яблонями и грушами.

– Я не знаю его по-настоящему, – уклонился я от прямого ответа.

– Он хорошо говорил о тебе прошлой ночью, – сказала она.

– Да? – ухмыльнулся я.

Мне было известно, что Ланселот и его спутники все еще жили в доме Артура, и я, не желая встречи с ним, был очень рад, что он отсутствовал на обеде.

– Он говорил, что ты великий боец, – сказала Гвиневера.

– Приятно слышать, – кисло ответил я, – что иногда он не гнушается правды.

Я решил, что Ланселот правит по ветру, пытаясь обрести благосклонность Артура, и потому рассыпает хвалы человеку, который слывет его другом.

– Может быть, – задумчиво проговорила Гвиневера, – воины, пережившие такое ужасное поражение, как падение Инис-Требса, всегда заканчивают перебранкой, взаимными обидами и обвинениями?