30 вопросов, чтобы влюбиться Воробей Ирина

Я смотрю на него, улыбаясь невольно. Кажется, даже вижу, как звездная пудра слетает с довольного лица под дождь. Неужели его тщеславие, наконец, приземлилось?

— Я же твоя фанатка, как мне может не понравиться? — усмехаюсь.

— Ну, ты разве изначально моя фанатка не потому, что тебя музыка зацепила? Или как? — уголки его губ опускаются. — Сечешь, значит.

Мы дошли до таких откровений, мне даже хочется признаться ему, что я на самом деле вообще не фанатею ни от его музыки, ни от него самого, но чем ближе знакомлюсь с его творчеством, тем оно мне… больше заходит. Наверное, это ему было бы приятно услышать.

— Ну да, так, — я тоже ставлю локоть на перила и закрываюсь ладонью. От неловкости это не спасает. — У тебя клевая музыка.

Слава расплывается в улыбке и разворачивается ко мне корпусом.

— Ты не обязана хавать все, что я творю. Будь честной. Мне нужен такой бета-слушатель, на котором я смогу тестировать все свои сеты и треки.

— Я… не разбираюсь. Вообще.

— И не надо! — Бархатова это воодушевляет еще больше. — Ты и должна быть обывателем. А то знаешь, профдеформация, все дела. Я же не для других диджеев сеты готовлю. А для обычных людей. Ну, что, согласна быть моей бета?

Звучит, как предложение встречаться. У меня щеки краснеют. Но Бархатов невинен и искренен. Обезоруживающе.

У него реально огромные глаза. Прозрачные на свету. Видны даже малейшие рельефы дна радужки. Почему я так туда всматриваюсь?

Увожу взгляд в сторону и соглашаюсь.

— Отлично! — парень аж подпрыгивает на месте.

Во что я опять вписалась?

— Только перестань подкрадываться исподтишка и называть меня малышкой, — опосля выторговываю условия.

— Окей, — он просто пожимает плечами и разводит руки.

— И считать меня своей фанаткой, — я грожу пальцем.

Бархатов на это только усмехается и кивает.

— Все?

Я самодовольно выправляю плечи, мол, переговоры прошли успешно.

— Тогда забились, — он подмигивает и пятится к выходу.

Приоткрыв дверь, останавливается и уже без дурацкой улыбки спрашивает.

— Кстати, что с телефоном делать будешь?

Я разворачиваюсь. Точно, хотела же отдать его Ксюне на ремонт. А можно ведь сразу Славе.

— Буду благодарна, если вы его почините, — протягиваю ему смартфон, запинаясь на каждом слове.

— Да без проблем, — Бархатов выхватывает его резво и махает на прощание. — Скорее всего, уже завтра верну здоровым.

Он уходит, а я улыбаюсь вслед.

Только на уроке понимаю, что продолжаю лыбиться, когда учитель делает замечание моему глупому выражению лица. Поймав насмешку Коростылевой и неодобрение Валентина, я утыкаюсь в учебник. А в ушах играет Славин «шедевр». Биты въелись в память. Теперь прыгают по моим нервам. Не знаю, насколько это по-дилетантски, но звучно. Я даже вторю его ритму языком, слегка прищелкивая. И ножкой топаю, не касаясь пола.

С Ксюней мы опять пересекаемся в обед после второго урока. Я ей рассказываю, что Слава назначил меня бетой. Почти с гордостью.

— Оо, подруга, держись, — Ксюня крестит меня и смеется. — Он от тебя не отстанет.

Мне хочется сказать, что это я гораздо раньше поняла. И, походу, смирилась. Хуже не будет. Зато теперь у меня хотя бы не обидный статус фанатки, а более солидный — бета-слушатель. Кажется, рангом я поднялась. Но я не решаюсь это высказать.

Перекусив, мы разбегаемся по классам.

Глава 12

После третьего урока я опять занимаю очередь в столовой для компании. Сама задаюсь вопросом, зачем мне все это, но ответ приходит с Валентином. Да, все только ради него. Его скупая улыбка, холодный взгляд, спокойный голос — все окупает мои страдания. Жаль, он об этом и не подозревает.

Иногда меня так распирает признаться ему в чувствах. Потому что слишком сложно скрывать их в себе. Я такие глупости порой творю, рывками, бездумно, как на инстинктах. Он так смотрит всегда странно, но не высмеивает меня хотя бы и ничего не говорит. Только Коростылева подмечает мою неадекватность. И только тогда становится ужасно стыдно.

Бархатов с компанией в этот раз не появляются. Анжелика всю перемену его выглядывает, вертит, крутит головой, глазками стреляет. Впустую тратит зрение. Его бы сразу от дверей стало видно. И слышно.

После уроков у нас генеральная репетиция краковяка. Бал уже завтра. Я только теперь начинаю паниковать по поводу платья. Его у меня до сих пор нет.

Как представлю себя опять в мамином свадебном, блевать хочется. От страха. Анжелика вновь назовет меня неудавшейся невестой, высмеет мою старомодность на глазах у Валентина, похвалит за приверженность традициям. Я уже наперед знаю, какой стеб меня ждет.

Наверное, Валентин именно такой меня и видит: ванильной неуклюжей девочкой, жаждущей выйти замуж и не мечтающей ни о чем другом.

Вот Анжелика внесла в список вопросов «Мечта». Даже не спрашивая, я могу с уверенностью вписать туда ответ за Славу. Его страсть сразу всем ясна. И у Валентина такая же страсть к театру.

А у меня что? Получается, реально выйти замуж? Чего я вообще хочу?

Хореограф, Светлана Павловна, которая в начальной школе еще преподавала нам ритмику, просит нас встать по парам. Я танцую с Григорьевым, таким же неуклюжим и низким, как я. Только у него еще волосы сальные и воняет изо рта. Никто, кроме меня, с таким бы и не согласился танцевать. Но мы уже третий год подряд образуем пару.

Пары так и подбирали: лучшие к лучшим, средние со средними, а худшие друг с дружкой. Наверное, чтобы мы не сомневались, кто есть кто в классе, и не пытались высунуться из касты.

Валентин, разумеется, танцует с Анжеликой. Они грациозны, фавориты нашего класса. Идут всегда первыми. Все взгляды будут прикованы к ним. Марина Антоновна их специально учила пластике и основным движениям бальных танцев, чтобы они изящнее смотрелись на сцене.

Хм, интересно, с кем танцует Бархатов? Кто у них там в классе вообще считается красавицей? Кроме Белкиной, и девчонок вспомнить не могу. Таких ярких, как Коростылева, явно нет. Любопытно будет поглядеть на Бархатова в костюме, вальсирующим с мадмуазелью, без наушников и бейсболки. Даже фантазия вызывает у меня смешинку. Но сердитый взгляд Светланы Павловны мгновенно успокаивает.

Краковяк — так-то прикольный танец. Не слишком напряжный, не слишком скучный, всего в нем в меру: и темпа, и грации, и хореографии. Даже я справляюсь. Не без труда, а все же. Правда, с Григорьевым совсем беда. Я после каждой репетиции ухожу с оттоптанными ногами. Мы в который раз спотыкаемся друг о друга. И снова всех останавливаем.

— Ох, Лера, Федя, дорогие вы мои, — Светлана Павловна вздыхает так, будто нас уже не воскресить. И Анжелика очень кстати стучит каблучком, словно вбивает последние гвозди в наши гробы. — Что же мне с вами делать?

Она качает головой, как будто носит кокошник, а там, на самом деле, просто очень сложная прическа с двумя начесами и пучком. Потом зыркает на меня и Анжелику, на Григорьева и Валентина.

— А ну-ка, ребят, Лика, Валя, поменяйтесь с ними. Покажите им, как надо. Посмотрим, что выйдет.

У меня сердце взрывается конфетти. Господи, я такого подарка судьбы даже в день рождения не ожидала. Валентин. Будет. Со мной. Танцевать.

Да, понимаю, всего один раз, исключительно для демонстрации моей деревянности, и, скорее всего, останется мной недоволен. И все-таки это победа.

Учительница смотрит на часы и добавляет:

— Остальные молодцы. Свободны. Встретимся завтра на балу.

Во всем зале остаемся только мы впятером. Анжелика бесстыдно морщится, когда Григорьев к ней подходит. Бедный парень сразу сутулится и что-то мямлит.

Глупая, он же от нервов еще больше вспотеет и будет вонять сильнее.

Я переключаюсь на Валентина, который шагает ко мне благородной поступью. Он даже в джинсах и кардигане выглядит элегантно. Ему и костюм не нужен.

Валентин, как обычно, собран и сдержан. Не улыбается и не смотрит в лицо. Все время куда-нибудь в сторону, вправо, влево, вниз, вверх, только не прямо.

Ох, не чокнуться бы. Сердце уже взбесилось. Такие сальто крутит там, под ребрами. Во мне все вибрирует.

Но когда Валентин кладет руку на мою талию сзади, я замираю. Становлюсь масляной. Можно на хлеб намазывать. Меня обдает свежим ароматом бергамота. Чистый кислород. Кашляю с непривычки. Или от волнения.

— Расслабься, — тихо говорит Валентин и сглатывает. — Ты опять зажата.

Да как тут? Ты же так близко.

Я гляжу на него снизу, все пытаюсь выловить взгляд, не знаю зачем. Просто… Для меня это такой интимный момент. Хочется его прочувствовать, что ли. Понять, наконец, вызываю ли я в Валентине хоть что-нибудь. Он вообще за девушку меня принимает? Парни обычно тушуются в танцах.

Валентин, конечно, в себе уверен и безупречен, но… все равно, мне хочется его волновать. Как он меня.

Он ведет меня за руку по кругу. У меня ладони такие мокрые. Железы активизировались резко, вырабатывают пот литрами. Пальцы вот-вот выскользнут. Откуда во мне столько?

Я опять пытаюсь посмотреть Валентину в глаза, а он постоянно ими бегает по кругу и сглатывает.

Ему противно? Наверное, ему неприятны мои потные руки… Может, я и сама воняю, как Григорьев?

Блииин!

Нам приходится много притоптывать и крутиться. Навстречу друг другу и обратно. Каждый раз, когда он приближается, у меня падает сердце. Затем немного приподнимается на отдалении и грохается опять, еще сильнее. Я не могу долго выдерживать такой ритм. Любовь к Валентину меня доконает.

— Все, я больше не могу! — раздается поверх музыки. — Мне пора бежать.

Анжелика, вырвавшись из объятий Григорьева, несется к выходу и, только там оборачиваясь на хореографа, добавляет:

— Извините, до свидания.

Светлана Павловна сильно поджимает губы, так, что щеки медленно сдуваются, но и Григорьева тоже отпускает. Он уходит, совсем сгорбившись.

— Пока, Федя, — кричу я вслед, но парень то ли не слышит, то ли не желает реагировать.

Мы с Валентином встречаемся глазами. Наконец. Всего лишь на секунду. Он пожимает плечами.

— У вас-то будет еще пять минут? — учительница бросает на нас тяжелый взгляд. — У меня все равно сейчас следующий класс. Дольше не задержу.

Я молю ее глазами задержать нас подольше, но Светлана Павловна, кажется, не разбирает мое послание. Я здесь хоть до ночи готова торчать, лишь бы с Валентином. А он просто послушно кивает.

Мы снова пускаемся в пляс. Хотела бы я назвать его безудержным. Но нет. Я за Валентином периодически не поспеваю и топчу его белоснежные кроссовки. Он вежливо молчит, хотя сжимает челюсти каждый раз плотно.

Со скрипом дверей и гоготом в зал заваливается целая толпа. Очевидно, следующий класс. Я за секунду понимаю чей. Конечно, Бархатова, который громче всех. Опять рассказывает, что посмотрел вчера. Точнее, показывает. Изображает монстра, что-то между Годзиллой и Тираннозавром.

— Лер, не отвлекайся, — ворчит Валентин.

Я на секунду возвращаю ему взгляд, а потом опять смотрю на Бархатова. Потому что он спотыкается о собственный шнурок и шмякается на пол. Я не выдерживаю и хохочу в голос. Мой тонкий смех тонет в табунном ржаче его одноклассников.

Валентин опускает руки и отходит. Затем и музыка глохнет. Светлана Павловна тоже недовольна.

— Я цел, не паникуйте, — бурчит Слава, отряхиваясь.

Белкина протягивает ему руку. Дегтярев легко подтягивает друга за подмышки и ставит на ноги.

— Так, одиннадцатый «В», давайте, сегодня без этих выступлений. Генеральная репетиция все-таки, — такой злой я Светлану Павловну еще не видела. Нам с Валентином повезло, что она решила спустить всех собак на ребят. — И без хип-хопа этого вашего. Бархатов, сними бейсболку, будь добр.

Слава ловко встает по струнке смирно, но выдает слабую попытку воспротивиться, сжимая козырек двумя пальцами, как джентльмен шляпу.

— Я без нее не крутой, Светлана Павловна. Вы мой авторитет роняете.

— Ты его сейчас сам закопаешь этой самой бейсболкой! — хореограф, конечно, женщина воспитанная, и даже не рыпается в сторону хулигана, но ревет как Годзилла.

— Понял.

Бархатов отшвыривает бейсболку к вещам и попадает на чей-то рюкзак.

Светлана Павловна, наконец, обращает на нас с Валентином внимание.

— Ладно, Лера, идите. Спасибо тебе, Валя.

Мы с Валентином по краю двигаемся к выходу и рефлекторно останавливаемся, когда слышим громкий выкрик Дегтярева.

— О, Барх, фанатка твоя!

Двадцать с лишним пар глаз утыкаются в меня копьями.

Я благодарю вселенную за то, что хотя бы Анжелика ушла раньше. Но и Валентин смотрит вопросительно, хмурится, приподнимает бровь.

Бархатов улыбается и тычет в меня большим пальцем.

— Она больше не моя фанатка. Я повысил ее статус до бета-слушателя.

Многоголосье одноклассников протягивает одобрительное «Ооо». Только Белкина фыркает. Я краснею, но в последнее время делаю это так часто, что для меня, скорее, обычное состояние стало непривычным исключением. А сейчас я опять в своей шкуре.

— Твой фандом[8][1]— РПГ[9][2], что ли. Качаться надо? — смеется кто-то.

Я толкаю Валентина за локоть аккуратно, чтобы шел вперед, будто мы идем по узкой тропинке над пропастью, и я не могу его обойти. Он не сопротивляется.

— Лер, пока телефон в ремонте, с компа сиди в моем ТикТоке, — кричит Бархатов. — Седня новье выйдет. Не пропусти.

Мне так и хочется его заткнуть. Даже если он ни о чем не подозревает и не должен. Как и Валентин. На этот раз мы не останавливаемся.

— И вы все тоже, зайдите, зацените. Я Билли Айлиш ремикснул.

— Одиннадцатый «В» построились! — командует Светлана Павловна.

Ребята суетятся, переговариваются, каждый ищет своего партнера. Я оборачиваюсь и легко выслеживаю в этом муравейнике Славу. Он лыбится девице с золотой косой в голубом сарафане, приглашая ладонью на танец. Называет ее сударыней. Ласково, без издевки. Оттого, наверное, она и светится вся, будто месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит.

Закатываю глаза и выхожу вслед за Валентином. Дверь от нервов захлопываю так громко, будто ухожу навсегда и со скандалом. Валентин вздрагивает и останавливается в нескольких метрах. Оборачивается и впивается в меня взглядом. Таким странным, туманным, не просчитываемым. Впрочем, я и раньше его глаза никогда не умела читать. Боюсь смотреть в них слишком долго, чтобы не утонуть. Все равно в них мало… чувств. Порой мне думается, Валентин специально копит эмоции в обыденной жизни, чтобы потом выплескивать их на сцене.

В коридоре тихо и светло. Одна лампа в конце мигает и тихо щелкает. Я делаю два нерешительных шага вперед.

— Не знал, что ты фанатеешь от Бархатова, — он хмыкает и тоже движется к гардеробу.

Звучит вроде беспристрастно, а рождает ощущение, что меня обвиняют в проституции. Толком не могу понять, почему. Стыд не успел испариться, как снова в меня впитался.

— Я и не фанатею, — пожимаю плечами. — Это ему так хочется. У него звездная болезнь.

— Хм.

Минуту до самого гардероба мы молчим. Я все еще пристыженно озираюсь по сторонам, идя чуть позади Валентина. Он и темп держит ровным, не замедляется и не ускоряется.

— Ты сдала телефон в ремонт? Так сильно разбился? — он внезапно поворачивает ко мне лицо.

Меня это шугает и я, как дурочка, стопорюсь у входа, дав Валентину войти в гардероб первым. Лишь когда он теряется в куртках и вешалках, осмеливаюсь ответить:

— Ну, да. Слава сказал, что у него друг — умелец. Вроде как починит.

— Слава?

Между пустыми рейками я вижу, как Валентин слегка мотает головой.

— Ну, Слава. Бархатов, — поправляюсь и зачем-то добавляю. — Ксюнин брат.

— Хм.

Опять гнетущее молчание. Я судорожно пытаюсь сообразить, как бы нам пойти вместе. А еще лучше прокатиться на самокатах. Но, прежде чем нахожу подходящие слова, Валентин мне бросает через вешалку:

— Ладно, пока, — и уходит.

Я даже попрощаться в ответ не успеваю.

Глава 13

В пятницу с утра все обсуждают бал. А я, только придя в школу, с ужасом осознаю, что платья у меня нет. Остались считаные часы что-нибудь придумать. Или придется явиться в старом.

С мамой мы до сих пор не разговариваем. Она стала приходить еще позднее. Я успеваю и поужинать, и приготовить еду на следующий день, и уроки сделать к ее приходу. Она долго сидит на кухне, точно ждет, когда я засну. А я подолгу не могу уснуть. Смотрю Славины ролики в ТикТоке, потом другие, свайпаю до бесконечности. Хочется забить мозг под завязку хламом, лишь бы не зацикливаться на важном.

Выключаю ноутбук, когда слышу, что мама умывается в ванной. Значит, готовится ложиться. Отворачиваюсь к стенке и накрываюсь одеялом, а сама еще лежу и вслушиваюсь в ее тихий плач. Задаюсь вопросом, из-за меня это или нет.

С утра мама уходит рано. Мы тоже не пересекаемся. Странно. У нас такая маленькая квартирка, казалось бы, не столкнуться невозможно, а мы с мамой ухищряемся. Видимо, люди умеют отдаляться даже вблизи и в тесноте. Возможно, именно вблизи и в тесноте получается отдаляться гораздо глубже, чем на расстоянии.

Погода продолжает мое настроение. Нагнетает тучами. Без дождя еще терпимо, хотя все равно гнусно. Наверное, из-за предвкушаемого позора.

— Без паники! — Ксюня бодра и позитивна, можно сказать, полна вдохновения. Глаза светятся, улыбка искрит. Мне все еще непривычно видеть ее такой… раскрытой.

Мы обедаем в полупустой столовой, оттого голоса разлетаются эхом.

— У нас в мастерской там куча брошей. Ремень еще какой-нибудь подгоним. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Это «мы» очень меня утешает. Приятно, что в беде я остаюсь не одна, что кому-то есть дело до моих тряпок и нежелания позориться.

— Спасибо тебе, Ксюня, большое, — я расплываюсь в улыбке.

Она вскидывает брови.

— Мы еще ничего не сделали.

— Для меня это уже много.

— Да брось.

Ксюня качает головой и попадает подбородком в ложку, которую хотела проглотить. Содержимое супа плюхается обратно в тарелку. Мы обе смеемся, причем она громче. И шире, аж булочные крошки летят в стороны: под стол, мимо супа, мне в лицо.

— Ой, прости, — Ксюня на секунду затихает, но тут же прыскает еще громче.

Я деликатно отворачиваюсь. Что-то у них со Славой есть общее, наверное, наследственное.

— Ммм! — вскинув брови, она проглатывает воду, которой набрала полный рот, и восклицает. — Можешь меня макияжем отблагодарить. У тебя классно получается.

— Да? — удивляюсь.

— Ну, грим ты прикольно делаешь для спектаклей. Ну, и себя тоже.

Ксюня всматривается в мое лицо и кивает.

Себя я крашу вынужденно. Даже не думала, что это кто-то оценит. Я ведь просто рисую себе черты лица и немного дополняю оттенками для выразительности.

— Хорошо.

Интересно попробовать на ком-то еще. Ксюня сама по себе красивая, но кожа проблемнее, чем моя. Даже азарт просыпается.

Через урок на большой перемене я, как обычно, занимаю очередь. На этот раз прихожу седьмой. И передо мной, по уже не кажущемуся случайным стечению обстоятельств, компания Бархатова. Он как раз последний из всех. Я пользуюсь моментом, пока он меня не замечает, и изучаю его поднос. Там опять ватрушка с творогом.

Ха, кажется, любимое блюдо есть.

Я машинально тянусь за телефоном и, только прощупав пустой карман пиджака, понимаю, что его у меня нет. Он торчит как раз из Славиного бомбера. Даже хочется потянуться за ним, взять на пару секунд и вернуть. Но будет слишком палевно. Интересно, он уже починенный?

Бархатов, действительно, невнимательный. Я ему в спину дышу, где-то между лопатками, а он меня никак не замечает. Так увлеченно слушает Белкину, что меня это даже злит. Ну, неужели я настолько незаметная? Да он меня в коридорах школы в многолюдной толпе вылавливает, а тут…

Потом я себя успокаиваю тем, что так даже лучше. Анжелике не надо знать, что мы… общаемся.

— Барх, гляди, фанатки за тобой уже в очередь выстраиваются, — горланит Деготь.

Бархатов оборачивается и шарахается, будто призрака увидел.

Я наносила макияж с утра, интересно?

— Ты мне запретила исподтишка подкрадываться, а сама-то! — бурчит Слава и отходит поближе к Белкиной, таща за собой поднос по металлическому выступу, обрамляющему всю витрину столовой. Рыжая выглядывает из-за его широких плеч и прищуривается на меня. Тоже чем-то недовольна.

— Я просто в очереди стою.

Руки — крест-накрест, подбородок — в сторону. На месте остаться не получается, приходится двигаться за ним, а то сзади подталкивают.

— Она рассматривала твою еду, — доносит Дегтярев, уходя от кассы. — Берегись, а то подсыплет чего-нибудь, породнишься с унитазом. Фанатизм до добра не доводит.

— Да за кого вы меня?.. — от возмущения я даже закончить не могу.

Слава выдавливает смешок и махает рукой.

— Я же сказал, она теперь моя бета, а не фанатка.

Не хочется признавать, но гордость во мне просыпается, когда Бархатов это произносит. Бета звучит лучше. Как бы… достойно.

— Пардоньте, — Дегтярев кланяется мне головой, а у самого усмешка не слезает с лица. — Ты на нее значок повесь, что ли. Чтоб все видели.

Двое других парней в компании смеются. Белкина фыркает. А самая первая в очереди девчонка уже спешит занять стол.

Я двигаюсь за Славой к кассе без подноса.

— На правах беты позволь поинтересоваться, творожная ватрушка — это твое любимое блюдо? Ты постоянно ее берешь.

Откуда во мне столько смелости? Просто… просто… просто берется и все.

Я нагло заглядываю через парня в его поднос.

— Ты что следишь за мной? — он корчится.

— Я говорю, берегись, — Дегтярев склоняет голову набок и кивает настойчиво.

Все никак не сядет за стол. Ребята там уже расселись по кругу. Вообще-то.

— Следила. Когда была твоей фанаткой, — поразительно, я даже не краснею. Почему-то уверена, что Бархатова ничто не напряжет. Он явно смирился с издержками популярности. И даже наслаждается этим.

Невозмутимо открываю витрину и беру стакан с чем-то красным. Потом разберусь, что там.

— Я люблю лазанью. Но здесь такого не подают, — Бархатов цокает и движется вперед медленно. — Если ты собралась ее готовить для меня, пожалуйста, побольше сыра.

— Еще чего, — отпрянув, жду, когда он сам отойдет подальше.

— Но не рассчитывай. Путь к моему сердцу лежит не через желудок, — Слава скалится.

— А через что? Селезенку? — делаю глоток из стакана. Кисло.

Белкина, словно по моему приказу, хватает его за шиворот и тащит с собой на кассу. Больше они на меня не реагируют.

И слава богу.

Анжелика и остальные прибегают с опозданием. Мне приходится пропустить двух человек, чтобы их дождаться. Мы садимся за стол в противоположном конце зала. Я специально такой выбираю, чтобы не пересекаться с Бархатовым и его друзьями. Мало ли, ему приспичит опять что-нибудь выкинуть в мою сторону.

Расстояние не мешает Коростылевой поедать его глазами. Слава вообще кремень. Кажется, на него можно в упор смотреть, он все равно не почувствует. Валентин что-то опять рассказывает. Кузьмин громко чавкает. Еловская вздыхает.

Мы встаем, только когда компания Бархатова поднимается. Ребята несут подносы с грязной посудой к специальному окну. Я ставлю с краю пустой стакан и жду остальных. Слежу за Славой и его друзьями от нечего делать. Они почти исчезают в проеме, как Бархатов вдруг оборачивается и машет мне смартфоном. Моим. Уже без трещин.

— Кстати, Лер, держи, — парень замахивается, словно собрался метнуть им в меня.

— Только не кидай! — вскрикиваю суетливо, наблюдая за его рукой, которая готовится к броску, и за секунду оказываюсь рядом.

Слава, смеясь, передает мне телефон спокойно в руки, целым и невредимым, как обещал.

— Да я же не конченый придурок, не боись.

Только держа устройство в ладонях, я выдыхаю. И только тогда понимаю, что спалилась. В спину меня сверлит убийственный взгляд Анжелики. Я не вижу, но не сомневаюсь.

— Спасибо. Ксюне. Передай, — давлю пискляво каждое слово. Про себя сокрушаюсь, что не могу его даже поблагодарить нормально, по-человечески.

— Сама передашь, — бросает Бархатов и бежит за своими друзьями.

Когда их голоса стихают в коридоре, Анжелика впивает коготки в мое плечо.

— Поболтаем?

Она тащит меня в гардероб — ближайшее укромное место, где никого не должно быть. Остальные недоумевают, но не задают лишних вопросов. Анжелика не оставляет им возможности, так быстро уходит, что я еле поспеваю.

Там, за вешалками, она впечатывает меня в угол толчком в плечо. Аж сустав хрустит. Или что-то еще. Коростылева надвигается грозно, как анаконда. В беззвучии ее шагов лихая опасность. Никогда не знала, где та самая ложечка, под которой сосет от страха, и вот почувствовала. Так явно, что теперь никогда не забуду, где она у меня находится.

Звонок действует как дефибриллятор. Я резко пробуждаюсь и начинаю оправдываться.

— Лик, не думай, ничего такого. Это Ксюня мне решила помочь и отдала брату мой телефон на починку. Я его буквально пару дней знаю. И все. Мы с ним…

Анжелика останавливается в полушаге и топает ногой так, что я шугаюсь и скрючиваюсь. Я реально ее боюсь. Плечо до сих пор чувствует острые ногти.

Господи, сколько в ней силы? Да я тростинка по сравнению с этим бамбуком. Она меня переломает одной левой.

— Никаких васс ним, — твердит Коростылева по слогам, и я перестаю дышать. Смотрю в карие глаза — в них сама тьма. — Иначе, ты же понимаешь, твой секрет узнает не только Валентин. Уж я постараюсь, чтобы это стало достоянием общественности. Слава не сможет не увидеть.

Выдыхай. Выдыхай. Выдохни уже.