Цунами Задорнов Николай

– По поводу смысла этой бумаги имеется большое согласие и маленькое несогласие, – заметил Тсутсуй. – Но чтобы текст договора был вечно дружеский, нам взаимно надо поспорить.

Можайский писал акварелью четырех японских послов, их секретаря Накамура Тамея на отдельном табурете и переводчика. И не обращал внимания на сидевших сбоку губернаторов. Он подумал, что доводы адмирала кажутся нехорошими.

«Но мало ли чего приходится офицеру слушать и беспрекословно исполнять. Даже в любой миг могут приказать умереть. И умри! Твое дело, Можайский, химия и рисование. Тебя отставили от несения вахты. Так делай свое дело. Наблюдай птиц и… Но какие русские купцы, откуда они явятся в Симода?» – подумал он, невольно вслушиваясь в обсуждение нового пункта и регламента торговли. Он вспомнил, что англичане сожгли и уничтожили наши торговые фактории на Курилах. Об этом известно через японцев.

Зашла речь о консулах. Об учреждениях русских консулов в открытых портах.

– Откуда вам известно, что мы дали американцам такие права? – спросил Кавадзи.

– Да, это нам известно точно. – Посьет назвал номер пункта и зачитал наизусть точный текст американского договора.

– Вы обязались в Нагасаки дать нам все права, какие получит какая-либо другая держава. Само собой понятно, что мы не стали бы ссылаться на чужие договора, если бы не война, – сказал Путятин. – Если бы нашей эскадре не пришлось уйти из Японии для вашего же спокойствия, чтобы избежать битвы против англичан в порту Нагасаки, то у нас с вами был бы заключен договор гораздо раньше, чем у вас с американцами. Вы сами это хорошо знаете. Поэтому теперь вы обязаны исполнить обещание.

– На какой договор с Америкой вы все время ссылаетесь, я этого не знаю, – любезно сказал Кавадзи, – первый раз слышу о каком-то договоре. Об этом нам ничего не известно.

– У вас же были американцы? – спросил Лесовский.

– Да, это возможно. Их эскадра однажды приходила в нашу страну, но это ничего не значит.

– Вот и толкуй с ними! – сказал Путятин, выслушав перевод.

– Да, велись переговоры… – подтвердил Тсутсуй, но по тому, как он один раз не удержался и жалко моргнул, видно было, что ему велено лгать, и он скрывает неловкость.

Евфимий Васильевич сказал:

– Его превосходительство господа Кавадзи и Тсутсуй ничего не знают о заключении договора с Америкой.

– Да, нам ничего не известно, – сказал Кавадзи, – поэтому обсудим положение так, как оно есть.

Это означало, что в теперешнем положении и Путятин, и его «Диана» совершенно бессильны.

– Если это совершенно другая делегация и если вам ничего не известно, то советую обратиться к его превосходительству губернатору Исава Мимасаку но ками!

– К Исава? – удивился Тсутсуй и в испуге глянул на Чуробэ.

Саэмон но джо был невозмутим:

– О чем желал бы посол Путятин говорить с губернатором?

– Чтобы узнать, какой договор подписан в Канагава. Его превосходительство Мимасаку но ками один из послов Японии, поставивших свою подпись под договором с Америкой.

Кавадзи подумал, что на следующее заседание не возьмет Исава. Пусть тот сидит и смотрит, как восстанавливается его управление, пьет чай и пишет обо всем в Эдо.

– Американцы поэтому у вас и ходили по улицам! – сказал капитан.

«Правительство сделало упущение, – полагал Кавадзи, – желая следить за нами глазами Исава, они прислали его туда, где он не должен появляться. Меня поставили в неудобное положение».

Но не так просто было смутить Кавадзи. Он бывал в разных переделках за годы своей блестящей, но тяжкой чиновничьей карьеры.

– Вот вы говорите – ходить по городу… На наших переговорах еще не дано было вам разрешение свистеть и дуть в трубу, проходя по японским улицам. Нас обвинят за это в упущении, – сказал Тсутсуй.

– Нет, это законно, – ответил капитан.

– Как законно? Где же такой закон?

– Я это первый раз слышу! – повторил Кавадзи.

Посьет достал из портфеля папку и выложил из нее обязательство за подписями Тсутсуя и Кавадзи, данное Путятину в Нагасаки.

– А то, что подпись господина губернатора, здесь присутствующего Исава Мимасаку но ками, стоит на американском договоре? – резко заговорил Путятин.

Исава смутился и понурился. Шишки летели на него со всех сторон.

– Я первый раз слышу о том, что вы говорите про американских консулов, – сказал Кавадзи.

Можайский знает, что по виду Путятина трудно и опасно судить о чем-нибудь заранее. Адмирал наш с неожиданностями. Опять речь вернулась к торговле в японских портах. Говорили обо всех пунктах бегло, помянули также о границах.

– Мурагаки Авадзи но ками, побывавший с экспедицией на Сахалине и обстоятельно изучивший все, что там делается, по случаю землетрясения послан нами в столицу, – сказал Кавадзи.

Путятин ответил, что порт Симода надо переменить на какой-то другой, тут нельзя выгружаться.

Тсутсуй спросил:

– Чем русские будут платить японцам за товары?

– Я хочу попросить извинения, – заметил Кавадзи, – но у нас нет никаких возражений против золота и серебра. А что, если будут предложены предметы игр, карты, алкогольные напитки? Я заявляю, что ввозиться должны лишь товары, необходимые для страны.

– Я хотел бы знать, что вы соизволите иметь в виду под предметами, необходимыми для страны? – спросил Путятин.

– А-а! – обрадовался Тсутсуй. – Конечно, золото и серебро. Огнестрельное оружие! Дубленые кожи, медикаменты, ткани.

– Ткани и медикаменты будут, – сказал Путятин. – А о тех товарах, которые вы просите исключить, мы должны получить инструкцию правительства.

Невельской рассуждал, что без торговли с Китаем, Японией и Америкой нет будущего у Приамурья, словно с этими странами торговать будет одна окраина Сибири. Как будто Петербург не в силах взять торговлю между Русской Америкой и Японией в свои руки! Он рассуждает, что на Амур надо завозить все необходимое, а в обмен отправлять все, что нужно китайцам и японцам. Он тоже за торговлю и уверяет, что начал ее уже и ведет несколько лет на Сахалине вразвоз и через богатых гиляков посылал товары к японцам.

«А это совершенно неверно! И Аляска и Приамурье, – полагает Путятин, – должны вывозить и продавать за границу свои богатства, а деньги за все это должны поступать в Петербург в казну государства, а совсем не в Приамурье, не на нужды Аляски и не для заселения ее украинцами и староверами, среди которых, говорят, ходят тайные письма, подбивающие их уезжать в Канаду и Австралию. Карл Васильевич Нессельроде был о японцах, право, лучшего мнения!» Путятин знал, что Нессельроде очень не нравилось, что на Сахалине стоит наше укрепление. Невельской уверяет, что канцлеру сначала также не нравилось, что мы исследуем лиман Амура, что за поднятие флага на устье реки Нессельроде разжаловал его в матросы и что надо плюнуть на него, он враг наш, хотя и канцлер, и англичане еще не знают, что это такое, хотя и подсунули нам его. «Но не рой другому яму, – говорил Невельской, – сам попадешь!» «В какой просак я попал! – думал Путятин. – Нессельроде дал право японцам заявить претензию».

– А в случае недоразумения из-за нехватки золота и серебра еще трудно сказать заранее, какие товары можно привезти, – вдруг заявил Тсутсуй.

Речь было зашла об ураганах, которые с необычайной свирепостью бушуют у берегов Японии и которые занесут многочисленные русские торговые суда в еще не открытые порты. Японцы сказали, что такие суда получат приют, продовольствие и воду, а потом будут отправлены в порты, открытые для торговли.

Путятин сказал, что золото, серебро и товары должны обмениваться свободно, но для этого надо составить особый документ, в котором будут перечислены правила обмена. В открытые порты для этого надо назначить консулов.

– Вот это будет сложный вопрос! – сказал Кавадзи. – Никакого согласия на учреждение консулов дано быть не может.

Когда снова речь зашла о границах, Кавадзи как обдал адмирала холодной водой. Он заявил, что весь Сахалин должен принадлежать японцам до самых берегов устья общего лимана.

Путятин остолбенел. Даже и он и Нессельроде ничего подобного не ждали. Адмиралу приходилось и прежде замечать, что, несмотря на исследования Мурагаки, понятия японцев о Сахалине весьма туманны.

– Вот именно так давайте и решим! – радостно воскликнул старенький Тсутсуй, уже начинавший дремать. – До самого конца острова.

– Трудно понять, о чем толкуют японские послы, – сказал Путятин. – Если вы хотите получить себе всю территорию до Амурского лимана, то это не край острова.

– Кроме того, по всему побережью Сахалина стоят наши посты. Идут разработки каменного угля, – заговорил Лесовский, чувствуя, что адмирал будет метаться между Сциллой и Харибдой, – а север острова на японских картах до сих пор даже не нанесен. Мысы Марии и Елизаветы вам неизвестны. Что же мы будем спорить вслепую. Еще станете доказывать, что в России живут одноглазые люди и принадлежат японцам!

Когда Мориама Эйноскэ все это добросовестно перевел, японская делегация добродушно рассмеялась.

– Английские карты ложны и составлены с тем, чтобы поссорить нас, – продолжал Лесовский. – Что вы скажете об этом? Опять ничего подобного даже и не слышали?

Кавадзи знал, что нет твердых оснований для утверждения Сахалина за японцами, и это тяжким камнем лежало всегда на его душе. Это самое слабое место его позиции против Путятина. Тверже стоять на своем! Учиться надо у американцев и западных эбису. Пора Японии становиться завоевательницей по примеру европейских держав. Первый захват в истории Японии надо попытаться осуществить наконец! Пора открывать страну, пора менять политику и во всем учиться у европейцев и американцев. Первым завоеванием будет утверждение на Сахалине.

– Да, у нас есть карты только части Сахалина, где был наш ученый Мамио. Но у нас есть право владения айнами и наше рыболовство.

«Перри подал хороший пример, и мы быстро докажем, что усваиваем все, что есть хорошего в политике великих держав. Путятин сейчас в ничтожестве, он зависим и бессилен. Он либо уйдет без всякого договора на своем залатанном корабле, либо подпишет условия, которые будем диктовать мы. Не ему, не Стирлингу и не Перри нужно гордиться открытиями Японии, как это им кажется. Открытие Японии нужно самим японцам. Они хотят учиться усваивать способы торговли, заводить промышленность и мореплавание. Послы иностранных держав пусть лезут наперебой с просьбами и предложениями, считая, что они побеждают Японию…»

Кавадзи положил руки на бедра, его голова поднята, кажется, что он уже схватился за самурайскую саблю. Он первый начинал новую политику Японии и первый в ее истории захват.

– Но если вы так рассуждаете, то нам не о чем говорить, – сказал он, выслушав возражения Путятина.

Он добавил несколько фраз, выражающих личное уважение к послу. Еще раз сказал о желании Японии жить в вечной дружбе с Россией до детей и внуков.

Перри говорил не раз, что японцы не должны уходить с Сахалина. Стирлинг в Нагасаки пугал японцев русским деспотизмом, уверял, что русские лживы и лукавы: они не ограничатся Сахалином, переступят с него рано или поздно на остров Матсмай.

Японцев уверяли, что Россия – страна льдов, плохих болотистых земель, гнилого климата. Географические условия понуждают русских к захватам на юге. Передавали про русских мнение Наполеона, что если они завоюют Европу, то все разбегутся из своей страны, к которой никакой привязанности не имеют.

«Еще нет у японцев современного флота! Но я требую новых земель, не имея флота!»

Вечером в храме, где жили Кавадзи и Старик, собрались послы и их приближенные. Секретарь зачитал вслух записи сегодняшних переговоров и высказывания представителей обеих сторон.

Опять был скудный ужин и потом опять хохотали, вспоминая, как Путятин старался быть вежливым.

– Это совершенно не получается у него! – замечал Уэкава.

Тсутсуй посмеялся, потом лицо его стало серьезным. Вдруг он сказал, что Саэмон но джо, кажется, был сегодня излишне жестким. Русские знают содержание американского договора. Исава попал в глупое положение.

Кавадзи не ожидал подобного замечания от своего единомышленника и несколько смутился.

Саэмон но джо и не собирался настаивать на всех своих требованиях. Конечно, там, где стоят русские посты и где солдаты ломают уголь на берегу лимана, место уж не займешь. Про уголь на Сахалине японцы вообще ничего не знали до сих пор. Но важно, что требования заявлены и что это записано в протокол и будет прочитано правительством. Пока еще у Японии мало силы, чтобы настоять на своем. Путятин снял крепость с юга Сахалина. Вот тут-то и надо воспользоваться. Это изобретение самого Кавадзи, а не Мито. Правительство это поймет.

Для того чтобы познакомиться с Сахалином и узнать, что он собой представляет, Мурагаки перед поездкой туда читал книгу Крузенштерна. Кавадзи теперь тоже ее пришлось прочесть. У Крузенштерна сведения о японцах были более подробные, чем у самих японцев. К тому же Крузенштерн, настоящий западный эбису, так рассуждал о правах и претензиях японцев, как они сами о себе не рассуждали. Он подсказывал кое-что. Он не понимал, конечно, что в то время японцы так не думали. У японцев тогда еще не было такой политики, какую вел бы Крузенштерн, если бы был японцем. Кавадзи только теперь почувствовал, что у Японии в этом вопросе слабая позиция. Он даже в дневнике записал, что пришлось читать Крузенштерна и что мало доводов, чтобы отстоять Японии права на Сахалин. По японским документам известно, что на Сахалин ходили рыбаки. Пробовали торговцы матсмайского князя там зимовать, да отказались, болели цингой и плохо переносили морозы. Но надо, тем смелее надо увеличивать требования, пользуясь обстоятельствами. Разбита «Диана», русским грозят большие несчастья, бухту они без нас найти не могли. У них война. Крепость на юге Сахалина убрана. Война идет сразу с двумя сильными морскими державами. При переговорах с губернатором в Нагасаки английский адмирал Стирлинг требовал выдачи ему посольства Путятина.

Японцы в Нагасаки держатся очень благородно. Оттуда пишут, что один из умных чиновников, выслушав, как англичане говорят, что самые храбрые на свете моряки – это их морская пехота в красных мундирах, ответил, что нечестно вести такую войну с Россией. «Почему же?» – удивились англичане. «Знаете, это очень нехорошо – вдвоем нападать на одного». Англичане сдержанно и самодовольно улыбались.

Путятин-то чувствует, что на него могут напасть двое. Пришел с единственным сломанным судном. Ничего плохого японцам Путятин еще никогда не сделал. Конечно, над ним все теперь смеются. Но Путятин по-своему герой. Он всю жизнь плавает по морям и океанам. Саэмон но джо желал бы взять с него пример… А Путятин, возвратившись на судно, сказал Посьету:

– Упорство и упрямство их превосходят все предположения. Значит, есть какая-то причина. Вынужденная перемена.

Утром пришли письма из Эдо. Подтверждается еще раз, что все русские занесены в особый список, по которому государственным чиновникам отпускаются продукты. По списку Эдо дается все самое лучшее. Русские будут получать рис и муку. А также одежду.

В Симода идет Эгава Тародзаэмон, знаменитый инженер и изобретатель, важный потомственный чиновник, седьмой дайкан в роду начальников округа, в который входит большая часть полуострова Идзу и участок вдоль побережья под горой Фудзи с несколькими деревнями. Эгава – хороший знакомый Кавадзи. Он – герой. Эгава построил у себя в горной вотчине Нираяма так называемые «отражательные печи». Он плавит там чугун и льет пушки. Не зря ему приказано приехать в Симода.

В письме канцлер Абэ Исе но ками пишет, что правительство берет на себя расходы по ремонту русского корабля, учитывая обещание посла Путятина, что русское правительство возместит все расходы. Исправление его разрешается произвести в гавани Хэда, на территории, которой правит Эгава.

Правительство обязывает чиновников установить наблюдение за ремонтом, а также изучение европейского корабля и его устройства возлагает на мастеров и плотников судостроительства.

Такое же распоряжение послано Эгава Тародзаэмону. Он обязан заниматься изучением европейского судостроительства в то время, когда посол России будет исправлять свое судно.

И еще одно важное обстоятельство. Гавань Осака не может быть открыта для русских ни в коем случае, и возвращаться к обсуждению этого не следует. Предложение русского посла, который просит открыть Осака, должно быть категорически отвергнуто.

Путятин был в Осака.

Перри – в Эдо.

Путятин, который так мирно вел себя в Нагасаки, вдруг пошел в Осака. Делается вид, что это ошибка, но обращено на это внимание. С одним кораблем он мог наделать неприятностей больше для всего будущего Японии, чем Перри с эскадрой пароходов. Он напоминал японцам, что в стремлении избежать несправедливостей они могут обратить свой взгляд к исконному и святому и что он, Путятин, сам верит в их традиции и чтит святость, которую они чтят.

Кавадзи мог наделать России неприятностей на Сахалине, заняв там территории. А Путятин желал подорвать в Японии государственное устройство.

Тихий и дружественный посол, который всегда советуется с богом, вдруг совершил поступок, подобный революции. «Если об этом узнает страна, народ, самураи, даймио? Уже знают многие. Вот что может означать вмешательство иностранцев во внутреннюю жизнь Японии. Поход Путятина в Осака – это призыв к бунту. Да, можно так понять. Но мозги наших вельмож размягчены бездействием и наслаждениями. Они не понимают этого. Ослабли в эпоху Эдо от изобилия и благоустройства. Только канцлер Абэ, кажется, все понял! Перемены в стране неизбежны».

Кавадзи настаивал разрешить ремонт в удобной бухте. Нет, не только это! Абэ Исе но ками взглянул на дело шире. Надо учиться. Вот они о чем там думают. Предоставить наилучшую бухту. Учение и бешеное вооружение. Их там уж не беспокоят договора и границы? Вот откуда их кажущееся безразличие.

Кавадзи, конечно, допустил оплошность, не угадав всей значительности дела, которое возлагается на него. Абэ Исе но ками, конечно, приглашал в замок Эгава Тародзаэмона и выслушал его мнение. Эгава Тародзаэмон опережает Саэмона но джо? Он выходит на высшее место? За наукой и за машиной будущее.

В храме Гёкусэнди на последующих заседаниях еще долго спорили по всем пунктам договора. Путятин просил поспешить, шел на уступки, потом отказывался от них и снова спорил. Он, как всегда, к одному и тому же возвращался по нескольку раз. Он говорил, что ему надо идти с «Дианой» в Хэда, а сам не уходил. День и ночь ручные машины работали на «Диане», откачивая воду из трюмов. А корабль все стоял на месте.

Путятин сказал, что прервет деловые разговоры на три дня. Сегодня Сочельник, а завтра Рождество – христианские праздники, он не может в эти дни работать.

– Приезжайте, пожалуйста, к нам, – приглашал он Старика и Кавадзи.

Кавадзи сказал, что занят и не может праздновать. В эти дни губернатор должен казнить много воров. Им будут рубить головы, а некоторых отравлять ядом. Все чиновники должны принимать участие в разборе дел.

Ему бы хотелось поехать на корабль, он очень любил бывать в опрятной и просторной кают-компании среди гостеприимного общества офицеров, которые всегда вели разговоры на самые неожиданные и непривычные темы. Он любил салон и библиотеки адмирала и в глубине души чувствовал самое дружеское расположение к этим людям, с которыми отдыхал от вечного напряжения в своей среде. Но причина не в заботах местного управления. Он и не мог отправиться на христианский праздник без разрешения высшего правительства, хотя Путятин очень настойчиво и радушно приглашал его. Поэтому он помянул про грязь, преступления и казни, желая показать, что в эти дни у него нет никакого праздника, а, напротив, что очень тяжкие и грязные дни.

Через несколько дней на заседании, протянувшемся до самого вечера, дали разрешение шестерым русским остаться на берегу и жить в храме Гёкусэнди после того, как Путятин со всеми людьми уйдет на «Диане». В Гёкусэнди остается Посьет с переводчиком Гошкевичем и с охраной. Будут продолжать переговоры и подготавливать текст вместе с японским секретарем Накамура Тамея.

Еще пришли из столицы суда с рисом. Борцы с эдоского рынка, голые до пояса, с грудями, как у женщин, с рук на руки перекидывали плетенные из соломы мешки с рисом, выбрасывая их из джонки на борт русского корабля.

Скоро у русских Новый год и они опять выпрашивать станут продукты, чтобы было чем угощать в праздник. На Новый год Кавадзи поехал бы охотно на «Диану». Но его не приглашали. Вообще отношения что-то уж очень просты и без церемоний, естественны до неприличия.

Сын Эгава Тародзаэмона привез тушу кабана. Таков сын у Эгава! Ему шестнадцать лет, а он уже отважный охотник. Как он не похож на детей эдоских чиновников! Сердце Кавадзи болит, когда он вспоминает о своих мальчиках.

В Нираяма, в имении Эгава-отца, живет теперь американец Накахама Мандзиро, по новому закону снова ставший японцем. Когда он возвратился из Америки, еще при старом сиогуне, многие князья и вельможи желали увидеть его и поговорить. Необычайные сведения, привезенные им, распространялись в обществе. Наконец его потребовал к себе сам сиогун. Перед лицом Верхнего Господина подвешены были бамбуки, что означало, что простолюдин Накахама Мандзиро его не видит и не смеет, под страхом смерти, на него посмотреть.

Теперь Эгава Тародзаэмон выпросил этого японца себе. Накахама живет в горах Идзу. Эгава советуется с ним. Накахама обучает сына Тародзаэмона всему, чему сам научился в Америке.

Но что же старый князь Мито? Что он думает обо всем этом? Наверное, из-за него все ответы так долго задерживаются.

Тушу кабана, убитого Эгава-младшим, послали на военной джонке в подарок Путятину. Корабль «Диана» все стоит и не уходит. И не тонет, хотя уже были и шторм и ветер. Проходят дни, а залатанный фрегат не движется. Накамура Тамея ездит на «Диану» каждый день. Возвращаясь, он обо всем докладывает Старику и Кавадзи.

В городе зажгли огромную кучу мусора. На «Диане» засвистели дудки, капитан закричал в рупор, и люди забегали по кораблю, они там перепугались. Эбису спустили баркас и осторожно опускали на веревках в него какую-то машину. Сто матросов прибыли на берег на баркасе и на шлюпках.

На берег побежал Накамура Тамея с чиновниками управления и с полицейскими. Возвратившись, Накамура доложил, что русские решили, что в городе пожар, и привезли пожарную машину.

– Как они надоели! – сказал Кавадзи. – Когда же они уйдут? Им надо ремонтировать свой корабль, а они все хотят спасать японцев и везут на берег пожарную машину.

– Может быть, судно их не может идти? – спросил Саэмон но джо. Вопрос этот давно его тревожил.

Накамура Тамея ответил, что эбису говорят, что в море судно может продержаться на заплатах три дня.

Хохотали в этот вечер до упаду. Но у Кавадзи всегда есть в запасе тяжелые думы. За последнее время ему кажется, что японские чиновники приема русских как бы находятся в пренебрежении у высшего правительства. Казалось бы, все одарены халатами за служебные подвиги и распорядительность, но на самом деле это лишь вознаграждение за тревоги и ужас, испытанные во время землетрясения.

«А дальше что? Ни денег, ни продовольствия! Мы живем впроголодь и стыдимся признаться в этом Путятину. Давно уже никто из нас не пробовал мяса».

Никаких указаний не делается, как вести переговоры. Никто не осведомляется, успешно ли подготавливается договор. Заключать договор назначены высшие чиновники, а никакого значения делу не придается. Усилия уполномоченных, кажется, перестали интересовать правительство в Эдо.

Кавадзи знает, в чем тут дело. Хорошего ничего не предвидится. Правительство в своих стараниях готовится к иному тяжелому будущему. Но надо делать свое дело и показывать, что не замечаешь странного поведения правительства. Странное, небывало странное положение!

– У них руль фальшивый и помпы все время работают. Вода к ним так и льется в корабль, как по трубе, – рассказывал Накамура.

Утром выступили из мглы и из полос тумана скалы и леса на каменных столбах среди моря. По бухте торжественно шло единственное белое рыбацкое судно.

– «Диана» ушла! Путятин уехал, – с восторгом сказал самурай, поднявшийся со своим господином на лесной холм, где теперь по утрам упражнялся Кавадзи.

После взмахов мечом и прыжков он возвратился в храм.

Один из его подданных рассказал новость. Кога купил свиную ногу. Он говорит, что до вечера будет есть свинину и валяться на циновках…

Кога Кинидзиро с любовью оглядывал свои найденные в грязи книги и остатки рукописей. Нельзя дома оставлять такие драгоценности. Он брал их с собой, все это, в каждую командировку. Ведь в Эдо часты пожары…

Пусть Кавадзи столковывается с Посьетом через Накамура. Пусть они проводят границы. Кога отдохнет. Мурагаки уехал в Эдо. Путятин – в Хэда. Дела возлагаются на Посьета и Кавадзи.

Кога, купив свиную ногу, долго смотрел, как слуга зажаривает ее. Потом до вечера он лежал на татами. Он записывал в дневнике, что ненавидит всякое дело, что из-за эбису долго сидел без свинины и только сегодня наконец целый день отдыхает в одиночестве, размышляет и грызет мясо. Будьте прокляты эбису!

Верхом на лошади прискакал Эгава Тародзаэмон. Он соскочил с седла, как самурай, присланный гонцом, и быстро вошел в храм. Он в высоких сапогах, в которых охотники бродят по горам Идзу в зарослях колючек.

У Эгава длинное лицо с острыми клочьями волос от висков, напоминающими смертоносные плавники касатки. Эгава строен и высок. Когда смотришь ему в глаза, то лицо его овально, как дыня. Такая форма лица представляется в утонченных понятиях эпохи Эдо идеальным совершенством. Густые волосы с проседью и как бы с крутым гребнем, который начинается на середине лба.

Жена Кавадзи говорит, что Тародзаэмон по красоте третий в столице. А Кавадзи полагает, что Эгава по уму и талантам первый в государстве, но этого еще не понимает общество рыцарей и лентяев.

Кавадзи любил послушать рассуждения Тародзаэмона. Он сильный человек. В течение восьми поколений представители рода Эгава сохраняют наследственную должность дайкана – значит, в их семье есть большая родовая сила. Это породистая семья.

Сын Эгава убил кабана, как велел ему отец, чтобы к празднику послать мясо русским. Он будет еще бить кабанов для гостей.

Эгава сказал, что рис прислан правительством для эбису по случаю Рождества и Нового года по русскому календарю.

Борцы с эдоского рынка посланы в качестве грузчиков, чтобы эбису знали, какие могучие гиганты составляют население японской столицы. Ведь эбису в своих учебниках по географии пишут, что японцы народ слабый, маленького роста. Эти борцы присылались и в Синагава, когда стояла в заливе Эдо эскадра Перри после подписания договора. Борцы состязались между собой, а потом стали бороться с американскими матросами. Они легко валили и бросали оземь самых сильных из американцев, так что земля вздрагивала. Случалось, что японские богатыри по-европейски пожимали руки черным и белым гигантам в американской форме, да так, что те при общем хохоте извивались от боли, как червяки, не в силах вырвать своей руки.

Должность дайкана наследственна. Восемь поколений от отца к сыну сохраняется она в роду Эгава!

Тародзаэмон знает голландский язык. Он изучает физику, законы механики, машины.

Несмотря на свой возраст, он ходит по горам пешком, и ходит быстро, крупными шагами, а на кручи может подыматься прыжками, как тигр.

Если бы Саэмон не был финансовым бугё и одним из любимцев Абэ Исе но ками, он хотел бы родиться Эгава Тародзаэмоном.

– По всему побережью всех морей, от Симода до Хэда, я установил отряды наблюдения, – рассказывал дайкан, сидя за столиком и прихлебывая пустой зеленый чай. – За каждым движением корабля следят с каждой горы и сообщают мне.

Эгава и Кавадзи пошли на берег и осмотрели сложенные там русские чугунные орудия.

А вечером опять собрались чиновники, опять, как сверчок, верещал Деничиро и все умирали со смеху. Стало известно, что Посьет просил у священника храма Гёкусэнди кастрюльки, чтобы готовить хлеб.

– Что они только не придумают! Ничего не стыдятся, – заметил Кавадзи.

Прискакал конный самурай с донесением дайкану. «Диана» в сопровождении японского судна показалась из-за мыса на море Идзу.

В заливе Симода подул ветер. Волны разбивались о черные утесы на море. Ночью при луне казалось, что они в бешенстве прыгают на каменные столбы островов и на утесы и пристани побережья. В бешенстве, что опоздали и не успели захватить здесь корабль эбису.

Утром все море было в белой пене, как в снегу.

Эгава сидел у Кавадзи и Старика, пил теплое сакэ и рассказывал о Накахама Мандзиро, как этот японец долго жил в Америке и видел постройку железных дорог и туннелей.

Эгава сказал, что правительство начинает гонку вооружения, желая обучить Японию по образцу Европы и Америки.

Становилось все холоднее, и от стен дуло. В такую погоду хибачи с горячими углями и сакэ отвлекают от неприятных ощущений.

При шуме ветра совершенно не слышно было, как подъехал самурай и поднялся на крыльцо. Он только что из Хэда.

Японское судно с двадцатью эбису и пятью японцами выброшено на другой стороне моря Суруга под горой Фудзи. Судна Путятина в море нет, оно исчезло, и нигде не видно его мачт. Корабль в Хэда не пришел, и на берегах моря Хэда все наблюдают, желая его увидеть. Эгава поднялся.

Потерять такое судно – это потерять для Японии величайшее сокровище. Хотя «Диана» не пароход, но для Эгава это значения не имеет. Он знает, что основное устройство парусных и паровых судов у американцев и европейцев одинаково. Потом они на парусное судно ставят машину, и получается пароход, который может ходить и под парусами, и при помощи винта. Главное – корпус судна. Пока что японцы совершенно не знали устройства европейских кораблей. Попытки были сделаны в Урага, когда там стояли американцы. Эгава побывал на кораблях Перри, срисовывая все, что возможно. Японцы облазили все пароходы внутри и снаружи. Впоследствии в Урага было построено судно «Хоо-мару»,[92] но оно получилось наполовину европейским, а наполовину все-таки японским. Старые мастера с верфей все делают по-своему. У Эгава не было главного – чертежей, когда они начинали работать, а это важнее всего. Оказывается, что недостаточно снять и срисовать все с парохода Перри. Да и ведь всем известно, какая Перри злая собака, как ему вздумается, так он и поступал с японцами. Он так и не дал чертежей. А после первой неудачи Эгава заложил еще одно судно. Путятин обещал при ремонте фрегата объяснить японским инженерам устройство своего корабля и оставить им чертеж. Как же быть? Ведь второе судно уже начато нами в Урага.

– В море Хэда и до самого подножия Фудзиямы не видно иностранного корабля! – сказал Эгава.

Кавадзи знал, что этот человек – огонь. У него острый и смелый ум. Самым знатным вельможам он смело говорит то, что думает. Он давно утверждает, что надо открывать страну и перенимать все, что можно, от европейцев, что надо японцев посылать учиться в Америку и Европу. У него в Нираяма, в вотчине, науками занимаются успешней, чем в государственном Управлении Наук у Хаяси в Эдо.

– Путятин погиб? – спросил Тсутсуй.

– Нет. Путятин очень опытный моряк и не может так просто погибнуть со своей командой.

– Да, Мурагаки обращался к гадальщику, и тот объявил, что Путятин совершит в истории Японии знаменитые действия, – сказал Тсутсуй.

«Что же придумал Путятин и где он, этот морской дракон?» – подумал Кавадзи.

Эгава Тародзаэмон быстро собрался. Он надел свою коническую шапку из осоки. За поясом у него обе сабли на месте. Он вышел из храма и за воротами сел на коня и в сопровождении двух самураев, пренебрегая своим высоким положением, поскакал туда, где, по предсказанию гадальщика, происходили важные события в современной истории Японии.

Глава 19

ЧЕРНЫЕ ПЕСКИ

«Не шутка временный наш руль! – думал Леша Сибирцев. – Как потесь[93] на волжской барке».

Второго января обошли крайний мыс полуострова Идзу. На западе – Приамурье, начало родной земли. Казалось, далеко ли пройти еще одно море, но за морем ведь опять земли Японии. Кидали лот, но дна не находили.

Вот тебе и Новый год! Японцы все удивлялись, что мы тянем, не идем из Симода. Праздновали Рождество, потом Новый год встречали, славно и дружественно, все вместе. Впрочем, Новый год встречали офицеры. А матросы спали или служили, как всегда, и только утром молились торжественней обычного да получили по лишней чарке. А сегодня, второго января, чуть свет ушли.

– Идем мористей! – сдавая вахту, сказал лейтенант Сибирцев с таким видом, словно, подняв забрало, мчался на врага.

Джонка весь день держалась в двух кабельтовых. На фоне синего моря белый парус был выгнут над ней почти как шатер. Утром ветер разыгрался, парус вырвало, и джонку унесло. На ней лейтенант Энквист, мичман Михайлов, двадцать матросов и японцы.

На корабле все притихли, только непрерывно, как паровые машины, стучат три помпы, откачивая воду из трюма. Шумит – и, кажется, все сильней шумит – океан.

Адмирал, капитан и старший офицер наверху. Алексей Николаевич спустился в трюм, измерил уровень воды. Двойные пластыри из смоленой парусины с прокладкой на вдернутых тросах, обхватывающих концами весь корабль, пока держали. Но ветер усиливался, и волны все сильней ударяли в обшивку. Корабль вздрагивает, словно пугается, как живое существо.

Ветер от зюйда, очень теплый. Алексей Николаевич отлично знает теперь, что течение здесь от зюйда. Поэтому так тепло на полуострове Идзу. Горы и долины овеяны дыханием южных морей. Тысячелетиями сюда, в залив Суруга, с теплыми водами приносило семена тропических деревьев. В шторм забрасывало их на линию берега, прорастая, они пускали корни в почву и поколение за поколением подымались по отвесам в горы, превращая, как объясняли ученые японцы Гошкевичу, горные долины в непроходимые заросли.

Полуостров Идзу по правому борту грядами выступал в океан весь в лесах, скалах и гребнях гор.

– Лево руля! – приказывает адмирал.

Надо уходить как можно дальше от всей этой торжественной красоты. Шторм разыгрался, и если «Диану» нанесет на сплошные скалы и на скалы, торчащие из воды, как столбы, с мохнатой зеленью в вершинах, то никому не спастись. Ни баркасу, ни шлюпке, ни вельботу нельзя рассчитывать там на спасение. Обезьяны, живущие на скалах, похожих на высокие пальмы или на мохнатые метлы, будут кричать и хохотать, глядя, как море начнет расшибать насмерть моряков о каменные подножия их жилищ.

Руль у «Дианы» самодельный. Вся избитая и залатанная «Диана» всходит на волны и уходит вниз и опять идет наверх, наискось на волну, и все шестьсот матросов и офицеров сейчас как один человек; кажется, «Диана» идет на их руках, так немедленно делается все возможное, чтобы сберечь судно.

Но как войти в гавань Хэда среди этих скал? Да и где она сейчас? Пока идем не к ней, а от нее.

– Хорошо, что тут нет мошки и комаров, как у Муравьева на Амуре, меня там чуть живьем не съели! – говорил Шиллинг, возвратившись из Хэда.

Японская джонка где-то тоже пляшет на волнах, но на той хоть все в порядке, она не в дырах и пробоинах, и если мучается, то по вине строителей. Она должна была помочь «Диане» войти в Хэда и быть наготове, поблизости от «Дианы» на всякий случай. На ней опытные здешние рыбаки, вызванные из Симода, чтобы провести судно, с ними же военные моряки – рыцари, командующие военными судами, и полицейский чиновник, наблюдающий за лоцманами, чиновниками и полицейскими. Со стороны японского правительства сделано все. Путятин даже удивлен был, как охотно они взялись помочь. То тянули, отлынивали, а то рьяно взялись. Для ремонта обещали любой лес. Киселев узнал от японцев, что много чиновников поехало туда из Симода, чтобы наблюдать за русскими и за ремонтом. Он уверяет, что туда пошлют еще войско, но встанет оно не в Хэда, а будет спрятано на всех тропах и дорогах, ведущих в эту деревню, и даже рассыпано по лесам.

Киселев, ходивший с Посьетом на берег, рассказывал, как подслушал, что японские чиновники между собой пересмеивались и говорили, что им не услужливость нужна от русских и не их машины для тушения пожаров, а чтобы они скорей ушли, всем надоели в Симода, что они трусы, а еще берутся помогать и хотят прислать пожарную машину, когда японцы и без них потушат пожары и найдут поджигателей и воров. Японцы тогда ответили Посьету, что это не пожары, а горят кучи мусора, а про поджигателей ничего не сказали.

Ветер крепчал, и адмирал скомандовал поворот оверштаг,[94] с тем чтобы уходить в океан. Теперь нечего было и думать идти в такую погоду в бухту Хэда. Полуостров уж начинал сереть, судно отошло от него так далеко, что краски гасли. Спустилась вечерняя мгла. Гора Фудзи в голубой вуали, казалось, стояла среди моря, отошла от полуострова Идзу. Адмирал, видимо, надеялся, что, идя ночью бейдевинд,[95] он не отдаст «Диану» на волю течения.

Ночь прошла почти без сна. «У нас сейчас метель воет, и, верно, дома думают обо мне. Вечер только наступает, вечер второго января – короткого зимнего дня с тусклым огромным солнцем в туманном небе над крышами в снегу. Что-то будет!»

Все время пытались идти галсами против ветра, уйти от берега. Утром все же оказалось, что течением и ветром «Диану» несет к Фудзи.

А джонки нет. Ее унесло, не хотелось думать, что товарищи погибли. В этот миг величайшей опасности знаешь одно: всеми силами сейчас надо отстаивать судно. Судно как родина, и экипаж как ее народ, в этом что-то такое значительное сейчас, что даже мысль о возможной собственной гибели не трогает.

Алексей Николаевич после вахты скинул мундир и пошел на качку, работал с матросами по четверти часа у помпы и, надевая снова свой измытый дождями мундир, отдыхая, стоял при слабом свете утра на шканцах с матросами и снова шел к машинам.

Положение, кажется, очень опасное, и, кроме Елкина, никто не идет отдыхать. Ветер крепчает, что будет – неизвестно. Может быть, эта ночь была последней? Леша подумал, что, если бы, впрочем, ему грозила гибель, он бы предчувствовал ее, думал бы только о невесте Вере и о доме. Но этого нет, и кажется, что будет что-то иное.

Смутно заботило решение адмирала, о котором он вчера объявил. Евфимий Васильевич вдруг воодушевился после встречи Нового года. Он намерен идти в Эдо и там начинать все сначала, если Кавадзи будет тянуть. Может быть ужасное кровопролитие. Но кто более упрям? Кавадзи или адмирал? Многое не нравилось Алеше. В такой жизни, когда стеснен, все начинает раздражать. Праздники разряжают напряжение. Но Шиллинг, например, терпеть не может Елкина, всячески показывает ему это. Раздоры забывались лишь вот в такой шторм или во время катастрофы…

Алеша почувствовал, что валится с ног, ушел и улегся в подвесную койку. Но вскоре проснулся, чувствуя, что происходит что-то неладное. «Диану» кидало на больших волнах. И все время на палубе как бы что-то перекатывалось. Это бегали матросы, – видно, не держали пластыри и адмирал что-то придумал, и сразу засвистали всех наверх.

Сибирцев, выскочив из койки, кинулся по трапу. «Диана» тяжко и долго всходила на огромную волну, а потом, испытав удар гребня и пронырнув через облака водяной пыли, так же тяжко и долго валилась. Все мокро, солоно, скользко, все качается, и теперь думать уже больше не о чем.

Капитан что-то кричал, подымаясь к уху адмирала в этом вихре и вое ветра. Волны гудели, как множество низких пароходных гудков и сирен, то этот гуд ослабевал, то разражался тяжелыми ударами, то свист и вой перекрывали все звуки.

Алексей Николаевич увидел, что обвязанные веревками матросы облепили корму, там что-то сбивают, опускают, но стука не слышно за свистом и ревом волн, на палубе масса людей, помпы выбиваются из сил.

Путятин что-то приказывал. Люди бежали к снастям, бежали на реи.

– Не идет! – кричал Лесовский на ходу адмиралу, но слова относило ветром с такой силой, словно звук изо рта сразу попадал в какую-то пролетавшую мимо коробку. Только по движениям губ можно догадаться, что говорит капитан.

– Поворот оверштаг! – кричит адмирал. Его зычный голос пробивается.

– Спустить стакселя! – бегая по палубе, ревет в рупор капитан.

Матросы терпеливей всяких машин. Вот они медленной темной волной подымаются к стакселям. А ветер, кажется, стихает. Фудзияма снова открылась. Она стоит отчетливым синим конусом.

– При спуске стакселей фрегат к ветру не тронулся! – кричит Лесовский адмиралу.

А ветер с юга гонит фрегат к появившейся гигантской горе.

– Где Хэда? – спрашивает Алексей Николаевич у товарищей.

– Пронесло мимо… Она вон в тех горах, – отвечает штурманский офицер Карандашов. Он тощ, и кажется, что ветер его качает и бьет не так сильно, как остальных. – А вот где деревня Матсузаки, – показывает он за корму на дальний горный излом.

Лотовые, прикрепившись к тросам вантов, гнутся на своих петлях, кидая лоты.

– Проносит!

– Проносит!

Голоса становятся слышней. Небо яснеет, облака идут рваные, и видна голубизна. Судно не слушается руля, но ветер попутный, волны еще не стихают, еще велики и грузны, зыбь идет с раскачанного океана.

Течение влечет «Диану». Маленькие зарифленные паруса помогают направить ее ход. Руль опять выбило ударом волны. Но опять не сдается адмирал. Плотник Глухарев побежал на корму с инструментами. Слышно, как стучат плотники.

Фудзияма стала громадной, вершина ее сверкает, как лед на масленой, а ее тучный столб, казалось, вырос. «Диану» несло к ней, ветер ослабел. Видна у подножия Фудзиямы грандиозная отмель, ровно вогнутым полукружием обступившая даль залива Суруга, и над ней сосновый лес. Ясно видны большие вершины сосен и их стволы.

Путятин снял фуражку и перекрестился.

Отмель почему-то черна, но на ней нет ни скал, ни рифов. «Диана» медленно подымалась и опускалась на больших волнах. С русленей что-то кричали лотовые, сразу с обоих бортов. Сибирцев быстро кинулся к ним.

– Глубина двадцать сажен! – доложил он. – Двадцать сажен!

Попытались повернуть судно, направить его к оставшейся теперь далеко позади Хэда, но ветер и течение гнали его к странно черной отмели под Фудзиямой. Ветер опять стал крепчать. Волны заходили по «Диане», закатывались с кормы и покрывали ее всю. На берегу все время вздымался белый вал.

А день уже на исходе.

– Отдать левый якорь! – приказал адмирал. – Надо выбрасываться на баркасе на берег и завозить леер, – сказал он капитану.

Фрегат в двух кабельтовых от песчаного берега у подошвы Фудзиямы. От качки течь сильней. Спустили реи и стеньги. Совсем разоружен фрегат. Помпы стали ломаться…

– Если наведем леер, то через накат прибоя перевезем людей на берег.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»