Сойкина Ворона Чередий Галина

Глава 21

Ворона

Половину коридора стремительно заполнил очень плотный, мерзкого цвета дым, сквозь который разглядеть тех, кто ломился в дверь было совершенно невозможно. Но Сойкина это не смутило.

— Живо в свою комнату и звони нашим операм! — тихо велел он мне, а сам боком двинулся вдоль стены, прижимаясь к ней спиной и держа в руках старую деревянную швабру на манер боевого шеста, которую успел прихватить невесть когда.

— Кончай геройствовать в одиночку! — прошипела я ему в спину и оглянулась тоже в поисках какого-нибудь орудия. Когда уже в его голове отложится, что я не размазня какая-то в беде и панике, чуть что.

Мерзкий дым дополз до уровня нам где-то по пояс и вроде прекратил свое распространение, да и грохот по дереву внезапно прервался, вместо этого со стороны лестницы послышались тяжелые торопливые шаги. Михаил издал звук, более всего похожий на азартный рык в конец раздраконенного хищника и рванул вперед, тут же скрываясь в дымной пелене. Мне только и осталось, что ринуться за ним, выставив перед собой руки, чтобы не столкнуться сослепу.

Бумкнуло, Сойка заковыристо выругался, снова глухой удар и теперь застучали уже его одинокие быстрые шаги по ступенькам, а я как раз выскочила на лестничную площадку. Тут дым заметно поредел или развеялся, и я увидела Мишу, несущегося со шваброй наперевес вниз по колено в текущем желтовато-коричневом мареве. Самих инициаторов данного переполоха видно уже не было. Быстро бегают сволочи.

Сойкин пропал из моего поля зрения и, выбежав следом из подъезда, его я тоже сразу не разглядела в кромешной темнотище, что из-за единственного недобитого фонаря напротив моих окон казалась только гуще. Издалека донеслось несколько болезненных воплей, сообщая мне о направлении погони. Прыгнула с крыльца, зашипела тут же увязая в сугробе, чистить которые никто не утруждался и теряя тапки. Еще пара матерных криков боли, новый торжествующий и нецензурный рык Сойкина, сигнализирующий, что он вероятно как раз в порядке, в отличии от убегающих. Громкие бум-бум-бум уже по металлу, хрясть гораздо глуше, могу предположить, что по одному из автомобильных стекол, а потом взревел движок машины где-то между двумя соседними домами, оттуда вылетел, похоже, джип, сразу ослепив меня светом фар, и пронесся мимо, обдав целым водопадом снежных комьев из-под колес. Едва успела отпрыгнуть, валясь в сугроб. На все-про все не больше минуты.

Пока выбиралась звук мотора улепетывающих вредителей затих, зато послышался скрип торопливых приближающихся шагов, пока я с пару секунд промаргивалась и отряхивалась, и голос Сойки раздался рядом совсем:

— Вот суки, мало того, что дверь чинить, так теперь швабру новую еще покупать! — и он появился из темноты с обломком деревянной утвари в руках. — Женька, блин, я же сказал тебе нашим звонить!

— А смысл? Они же сбежали. И вообще, ты чего раскомандовался?

— Ой, блин, что, у кого длиннее и толще меряться начнем? — фыркнул он и сразу напустился снова, начав бесцеремонно заталкивать обратно в подъезд. — Какого хрена ты раздетая выперлась? Еще и в тапках! Ну етить-колотить, пневмонию схватить захотела!

— А сам-то! — огрызнулась, позволяя однако ему прихватить себя за талию и практически поволочь вверх по лестнице. Снег начал таять в тапках, промочив носки, ощущение не из приятных.

Очень странно все же. Вот пять минут назад, когда мы с Сойкой спорили на кухне, я для себя совершенно не видела больше никакой возможности подпустить его снова к себе близко. Во всех смыслах этого слова. Потому что секс привел к тем последствиям, тревожные предчувствия о которых и преследовали меня с самого начала. Он принялся лезть в мою жизнь, забив на изначальные договоренности. А я стала реагировать на него супер избыточно. Другой причины, отчего его простые слова спровоцировали меня на абсолютно чрезмерную откровенность, я не вижу. Не нужно врать себе — мне хотелось бы быть хорошим человеком и заслуживать его… не жалости, нет. Теплого сочувствия, наверное. Я не хотела начать снова нуждаться в чем-то подобном от другого человека, но это вдруг случилось. Выходит, моя эмоциональная устойчивость на Сойкине выдает стабильный сбой, который грозит превратиться в привязанность или точнее уж зависимость. Хорошего из подобного не выходит, судя по опыту.

Дым уже почти полностью растянуло по закоулкам сквозняками, так что не приходилось нащупывать ногами ступеньки.

— Сам я хотя бы в свитере и обуви уличной. А вот ты на черта понеслась? Чтобы нас на пару прибили, если что?

— Предпочитаешь честь быть прибитым какими-то отморозками оставить исключительно себе?

— Вот же гадство! — прокомментировал картинку на моей лестничной площадке Сойкин, стоило нам подняться, и проигнорировав мой язвительный вопрос. — Инструменты какие-нибудь в доме есть?

У двери валялся здоровенный багор, выкрашенный в красный цвет, какие бывают обычно на пожарных щитах в организациях, и небольшая железная емкость, что и являлась очевидно дымовой шашкой. Сама двустворчатая старинная дверь пострадала изрядно, одна половина перекосилась и повисла на верхней петле, нижняя же щерилась выдранными с мясом гвоздями. По второй видимо и молотили, вышибая большие щепки, что теперь валялись под ногами.

— Есть, — вздохнула я и повела Михаила в одну из запертых пустующих комнат, где хранилась всякая всячина и инструменты в том числе.

— Ух ты, люстра тут, смотри, какая раритетная! — восхитился мужчина, входя за мной и вертя головой. — О и диван вполне себе приличный. Как это там называют? Винтаж, во!

Соседи, съезжая отсюда, действительно оставили много старья.

— Если тут по комнатам пошарить, то много чего найти можно, — пробормотала, указав ему на деревянный ящик с ручкой, из которого торчали молотки и пилы.

— Жень, ты чего? — слегка пихнул меня плечом Михаил, прежде чем взять необходимое. — Расстроилась из-за двери? Фигня делов, сейчас все исправлю, обратно навешу, петли поправлю, изнутри запремся. Замок с утра новый врежу, а то и старый починю, выбоины зашпаклюю, покрасим — и супер все будет, лучше прежнего.

— А толку? Ты с утра починишь, а они ночью придут и снова разломают или подожгут. Их даже видео-съемка не отпугнула и табличка об охране.

Что-то я в себя прямо сейчас не ощущаю достаточного количества моральных сил для противостояния подобным осадно-коварным выпадам. Черт возьми, мой дом, мой мир, был до сих пор зоной уединения и безопасности, отчуждения от всего вокруг. А теперь вот это все, да еще и Сойкин, которого настолько много.

— А это, Воронова, уже совсем другая часть работы. Поутру я таки позвоню нашему руководству и теперь, имея доказательную базу, сообщу, что да как.

Михаил взял ящик и вернулся к двери, а я прихватила веник и совок и собралась смести щепки, но Сойкин выхватил инструменты у меня и ткнул пальцем в сторону двери в мою комнату.

— Топай носки с тапками на сухие смени. И теплое что-то накинь, через дверь же сифонит — пипец, — приказным тоном велел он, а я взяла и подчинилась.

— Думаешь, они засветились на записи? — спросила, вернувшись.

— По крайней мере, тот, кто дымовуху ставил, должен был. — ответил Сойка, не отрываясь от возни с дверными петлями. — Жень, можешь прижать чуток? Ага, вот так, спасибо.

— А если нет? — Сойкин, стоя на коленях на полу, застучал молотком, а я же смотрела на то, как он двигается. Четко, сосредоточенно, без малейшего намека на суету или раздражение. Будто и не было ни нашего недавнего разговора, ни погони за отморозками только что.

— Если нет, то сам факт данного происшествия уже причина для вмешательства и проявления интереса к личностям, вероятно к ним причастным и получающим выгоду в итоге. Короче, это мелкое ЧП не повод падать духом, Жень, и лапки поднимать, и сдаваться. Все, отпускай!

— Сомневаюсь, что для тебя в принципе существуют эти поводы, Сойкин. — отступила на шаг, пока он несколько раз открыл-закрыл дверь, проверяя качество своей работы и только потом глянул на меня и подмигнул, расплывшись в извечной улыбке.

— Во! Наконец-то ты начинаешь видеть мои неоспоримые достоинства помимо того единственного, которое, смею надеяться, произвело на тебя неизгладимое впечатление. Что ты так смотришь? Я о том, что считаю тебя самой охрененной женщиной в мире, равных которой нет, а ты о чем подумала?

Это… ну какой-то уже перебор для меня сейчас. После всего, после этого разговора безумного, что и случиться не должен был, где Сойкин взял и вывернул мое привычное совсем другим боком, после нападения этого дебильного, он просто взял и стал собой — тем самым Сойкой, которому море по колено, любой день солнечный, и во всех и всем, похоже, способным рассмотреть хорошее и ткнуть в это объект его внимания даже принудительно.

— Как? Как?! Как ты умудряешься быть таким все время? — не выдержав, спросила впрямую. — Откуда силы на поддержание вот этого облика вечного оптимиста и своего рубахи-парня, а? У тебя ничего никогда не болит? Ничего не огорчает? Тебе не встречаются действительно хреновые люди? Не случаются неудачи?

Улыбка Миши погасла, и он посмотрел мне в лицо совершенно серьезно и с каким-то таким пугающим именно меня вниманием… как если бы ему реально, без всяких шуток важны и ответы на мои вопросы, и я сама.

— Вот уж фиг знает, Жень. Вопрос твой я, конечно, понимаю, но ответа не имею. Нет у меня никакого облика, так что какие уж усилия, а? — он пожал плечами, а я почувствовала себя… обезоруженный что ли. Я хочу на него злиться, но не выходит, хочу рассмотреть что-то под маской, но ни черта не вижу ее саму. — Болит и огорчает, и что, ныть начинать? А люди и неудачи… так я же по земле хожу, поэтому хватает, но с хера ли я должен позволять им загружать себя не по делу? Человек-говно попался — дел с ним не имею по возможности. Неудача приключается, делаю выводы и пытаюсь исправить или другое решение проблемы найти. Тебя это во мне раздражает?

Раздражает? По-честному, меня в нем хоть что-то когда-то раздражало? Нет. Он меня выводил из равновесия, лишал внутреннего покоя, возбуждал, вынуждал слушать себя и невольно отслеживать постоянно, даже бесил, как совсем недавно на кухне.

— Мне офигеть как хватило разговоров на сегодня, — потрясла я головой, разумом понимая — надо прекращать эту нашу болтологию, но язык временно не подчинялся его управлению. — Просто… Дело не в том, что меня раздражает в тебе. Я действительно не понимаю, как ты можешь быть таким. Ты же в какое помещение ни зайдешь — и народ там улыбаться, а то и ржать начинает. Такое чувство, что в тебе нет вообще темных пятен. Что все у тебя супер по жизни, трудностей не видишь, и ты уверен, что так и у всех быть должно. Ты какой-то транслятор позитива! Как это, блин, работает?

— Ну не утрируй уж, Жень, — Сойкин положил молоток и взялся за отвертку, начав ковыряться в замке. — Не хочу я сейчас рассуждать о том, почему у тебя создалось такое впечатление о моем воздействии на окружающих. Давай о трудностях. Я испытывал пипец какие затруднения с тем, чтобы привлечь к себе твое внимание достаточно долгое время. И я на полном серьезе не понимаю почему в твоей жизни не может стать все супер, даже учитывая все обстоятельства прошлого.

— Каким образом, Миша? Даже если, как ты говорил, в том, что произошло виновата не я одна, то что это меняет? Осознание собственной вины это не что-то, что можно поносить некоторое время, как проклятые вериги, а потом снять за ненадобностью, когда самому или окружающим покажется, что достаточно. Невозможно получить какую-нибудь гребаную справку об освобождении в связи с отбытием срока наказания от своей совести, понимаешь?

— И что, ты собираешься таскать это в себе до смерти? Я не предлагаю тебе взять отряхнуться и полностью переложить груз вины на чужие плечи, но ты обязана просто понять, что имеешь полное право на радость, нормальное общение, любовь в конце концов, — развернувшись ко мне, Сойкин указующе тыкал отверткой, словно, и правда, видел этот элементарный путь для меня, и я опять вскипела.

— Просто, да? — повысив голос, подалась я к нему. — Для кого это просто? Для тебя? Лично для меня ничего, что касается любви, не было просто, понятно? Единственное просто, что я вынесла из собственного жизненного опыта, что есть люди, которым эта самая любовь доступна по умолчанию, а есть те, кому ее вообще не положено.

— Фигня какая-то! — фыркнул Михаил, заводя меня еще сильнее. 8b194f

— Да неужели? Ты спрашивал куда девался Гарик? Так вот, он бросил меня через три дня после росписи. Пришел и сказал, что чувства ко мне были надуманными, жениться я его вынудила, а теперь он все осознал и вообще, не готов к такому негативу и давлению со стороны родителей. Я подалась прочь из города и осела в одной секте в глухом медвежьем углу. Там все говорили о любви к Богу, пастырю, ближним, братьям и сестрам. Но и там я не прижилась. Много вопросов задавала, и в итоге пастырь велел мне убираться, потому что нет во мне смирения, а значит, любви в их сердцах для такой, как я, нет. Меня посетила идея найти своих биологических родителей, ну а вдруг. Заработала денег, дала взятку, получила сведения о матери. Поехала к ней в Киргизию. Но знаешь что? У нее чуть удар не случился, когда узнала кто я. На колени упала и умоляла уехать и никому ничего не рассказывать. У нее там муж, четверо детей, она уважаемая женщина, а я — грязный секрет из прошлого. Провожая меня, плакала, от счастья, что согласилась свалить по-быстрому я. Зато рассказала, кто мой отец. И его я нашла. Серьезный человек сейчас, кстати, политик успешный и бизнесмен. Вот он мне с порога денег предложил. Много прямо. Но с условием, что это будут однократные щедрые откупные, и я подпишу документы с его адвокатом о неразглашении и отказе от любых притязаний на его наследство в будущем. У него тоже семья есть и двое детей. Любимых.

— Жень, даже если тебе десять раз подряд не повезло, и люди, которые должны были любить, не делали этого — нельзя закопать себя при жизни.

— А что мне делать? С дебильной улыбкой, распахнутыми настежь сердцем и душой ждать долбаного чуда? Что все равно однажды случиться в жизни сказка, придет принц под эту чертову дверь, встанет на колено и пообещает любовь отсюда и до неба?

— Хм… А наличие титула или голубых кровей является в твоей сказке обязательным условием? — потер Сойкин подбородок с хрустом чуть отросшей щетины. — Твоей настоящей улыбки я еще не видал, но могу поспорить, что она офигенна.

— Что? — опешила я, наблюдая, как он становится на одно колено.

— Я к тому, что просто Миха Сойкин, не принц, и указать точно объемы и промеры своего чувства к тебе не могу, но оно есть, Жень. — Сойка протянул мне руку, прося вложить в нее свою. — Ты мне нравишься просто пипец как, Воронова. Я хочу тебя постоянно, потому что ты самая охрененная женщина. Сначала я думал, что этим все и ограничивается, но теперь понял — ошибся. Я, жесть как, хочу иметь право говорить тебе это открыто. И узнать какой ты можешь стать с распахнутыми для меня сердцем и душой.

— Сойкин, ты рехнулся? — пробормотала, напряженно выискивая в его лице и обычно лукавых глазах хоть крошечный намек на то, что он прикалывается. Но не нашла.

— В принципе, если кратко резюмировать, то да. Давай встречаться на полном серьезе, Жень.

Глава 22

Сойка

— Ты ни черта не понимаешь во что пытаешься ввязаться, Сойкин.

— Из этого ничего не выйдет, кроме очередной катастрофы.

— Мы абсолютно разные люди, Миша, не может ничего срастись.

На каждый из доводов Женьки у меня был только один: не попробуем — не узнаем.

— Да встанешь ты уже наконец! — взорвалась она и таки схватила меня за упрямо протягиваемую руку и потянула на себя.

Я охотно вскочил и сграбастал ее в объятия, заграбастал основание косы и поцеловал, оборвав очередное какое-нибудь «не» и скрепляя нашу новую договоренность. Если и раньше целовать Воронову было охрененно сладко, то целовать Воронову-мою-девушку — вообще отвал башки.

— Ты чокнутый, Миша и упертый, как…

«Ми-и-иша-а-а». Имя мое как произносит, а! Как будто пальцами своими тонкими по головке члена проводит слегка-слегка, простихосподи меня пошляка конченного.

— Гепард, преследующий свою добычу! — подсказал я ей. — Нет? Ну тогда орел какой-то, часами парящий в небе в поисках цели для нападения? Просто самые избитые варианты мне как-то не очень.

Само собой, я прекрасно понимаю, что ее согласия на мое спонтанное (клянусь — сам от себя такой борзой простоты не ожидал) предложение не получил. Но, походу, просто переть вперед как по зеленке — единственный вариант куда-то продвинуться с моей Вороной. По другому мы просто увязать будем на каждом шагу в липких до невозможности щупальцах ее гадкого прошлого.

— Как вирус гриппа, скорее уж, — усмехнулась Женька, а я кайфанул от наблюдения за тем, как первоначальное однозначное отрицание, сменившееся чуть ли не паникой и ошеломлением исчезают из ее глаз и языка тела, превращаясь пока в озадаченность, конечно, а отнюдь не в желаемую мной радость, но и то хлеб, как говорится. — Как от тебя не оберегайся и не дистанцируйся, все равно просочился и заразил собой.

— Сравнение с гордыми хищниками вроде как престижнее, но твое определение мне кажется круче. Я хочу, чтобы ты мною заболела, Жень.

— Вынуждена признать, что, насколько бы не считала для себя это фатальным, но факт уже случившегося заражения отрицать невозможно, — новая усмешка, чуть более расслабленная.

— Ну и супер! — я подхватил ее на руки и шагнул, намереваясь добраться до любой подходящей для более глубокого и влажного скрепления нового статуса наших отношений устойчивой поверхности, но тут же взвыл и чуть не грохнулся, едва удержав Женьку. — Колено-о-о!

— Вот тебе и первое последствие дурацких романтических порывов, — вывернувшись, Женька встала на ноги и поднырнула мне плечом под мышку, предлагая опереться.

— Да фигня какая, сейчас расхожусь, затекло чуток просто, — возразил я, но руку ей на плечи положил, да так, что кисть очутилась как раз на ее груди, чем я тут же и воспользовался.

— Я тебе сейчас по лапам надаю, — пригрозила Воронова, пока мы хромали в сторону кухни.

— Я бы предпочел получить побольше в лапы, но наглеть не буду, — ухмыльнулся, задел последний раз напрягшийся сосок и отодвинул руку. — И так получил внезапно все и сразу. Блин, Жень, завтра же уже тридцать первое! Выходит — ты мой новогодний подарок?

— Только такой патологический оптимист, как ты, Сойкин, смог бы счесть меня подарком. — фыркнула моя девушка (МОЯ ДЕВУШКА!!!), заводя раненного романтизмом меня на нашу кухню. Хотя, по чесноку, нога уже почти совсем отошла, но я дурак что ли отпускать добровольно то, что так нелегко досталось.

— Ну, а раз я такой и есть, и ты все же мой подарок, то я желаю немедленно развернуть его! — плюхнув зад на ближайший табурет, я потянул Женьку себе на колени, усаживая на себя верхом, лицом к лицу, и не мешкая сунул обе загребущие лапы ей под футболку.

— Фиг тебе! — мгновенно заблокировала Воронова начало моего победоносного продвижения по присвоенной территории, зафиксировав оба запястья и четко напомнив, что она — не нежная лилия и навалять может запросто. — Подарки разворачивают прямо в праздник, и под елкой они сначала полежать должны.

— Блин, точно, елка, — я обозрел через ее плечо продуктовый развал на кухонном полу и, найдя глазами вышеупомянутый предмет этого натюрморта, вздохнул. — Вот так и разбиваются чувственные порывы трепетных натур о суровые камни быта. Ладно, чур я тогда делаю крестовину и ставлю елку, а ты разбираешься с продуктами. Потом мы сбацаем ужин, я организовываю тебе койко-место под елкой полежать, и мы таки перейдем к разворачиванию! Я согласен даже прямо под елкой.

Женька встала с моих колен, вызвав острое желание тихонечко взвыть от потери ее тепла, тоже обвела кухню взглядом, а потом посмотрела на меня так, что в ширинке моментально стало тесно. Я знал уже этот взгляд, я его уже просто, на хрен, обожал!

— У меня для тебя другое предложение, правда, лишенное запаха хвои, но и без риска наткнуться кому-нибудь задницей на иголки. Как насчет пойти в кровать и заняться сексом, а потом уж вернуться и возиться с ужином и елкой. Я понимаю, что оно, конечно, не настолько феерично, как…

— Согласен! — оборвал я ее, вскочил и локомотивом попер чуть ли не бегом в свою комнату.

— Надо же, перед нами живой пример мгновенного исцеления, — фыркнула Женька, послушно последовав за мной.

— Еще бы! Самая желанная женщина предложила тебе перейти к делу, подзабив на бытовую фигню, тут не то что исцелишься — по воде побежишь аки посуху, — практически огрызнулся я, словив молниеносный прилив такой похоти пополам с диким ликованием, что аж глаза застилать начало красными всполохами.

Евгения Воронова, Черная Льдина, нелюдимая Ворона — моя девушка. У меня получилось! У нас! Моя девушка, ясно?! И она такая, что просто сам себе не верю — она настоящая. И моя.

— Ты долго будешь стоять и лыбиться? — спросила Женька, уже стянувшая в своей деловитой манере домашнюю футболку, и я осознал, что, и правда, подзавис, смакуя свое торжество.

— Думаю да, — я ускорился, содрал по-быстрому все выше пояса скопом, боясь проморгать волшебный момент освобождения из плена лифчика моих любимых сисек. — Скорее всего каждый раз, когда меня будет накрывать осознанием какой же я везучий паршивец, если смогу видеть почти каждую ночь тебя в своей постели.

— Черт, Сойкин, ну и горазд же ты трепаться! — нахмурилась Воронова, снимая-таки бюстгальтер и не подозревая совершенно, что лишила явлением этого чуда меня на пару секунд способности связно говорить в принципе. — Как насчет применить свой необычайно подвижный язык с большей эффективностью?

Ха! Это новая попытка подколоть как раньше или испытание на слабо, Льдина ты моя медовая?

— Слушаю и повинуюсь! — бухнулся я на колени и без церемоний потянул с нее лосины вместе с бельем, демонически ухмыльнувшись.

В башке окончательно поплыло от охрененного аромата ее возбуждения.

— Блин, вот ты внезапный! Я же пошутил… а-а-а-ах!

Фраза оборвалась протяжным стоном, когда я уткнулся лицом в ее лобок, заныривая в мир жаркого благоухания, желанного до судорог в челюсти вкуса, созвучного кайфа, доводящего почти до края только изменением тональности хриплых стонов и жгучих подстегивающих укусов впивающихся ногтей. Тоже мне, нашла повод для шуток.

* * *

— Подъем, Жень! — выдохнул я в ее влажный от испарины затылок, как только мои тело и сознание воссоединились и коснулись опять дружно бренной поверхности раритетной мебели. — Пойдем готовить и елку ставить.

— М-м-миша-а-а! — простонала Воронова, завозившись вяло в моих объятиях. — По какой такой причине мы не можем проваляться еще неделю?

— Ты нормально так и не ела. И вероятно за неделю продукты на полу могут стухнуть.

— Откуда в тебе столько дурной энергии. Я бы после такого до утра с удовольствием еще полежала, — со вздохом Женька села и огляделась в поисках одежды, а я провел пальцами вдоль ее позвоночника, кайфанув от вспышки воспоминания. Ей очень нравится сзади, а я буквально зверею от похоти, едва взглянув на покорно прогнувшуюся спину, драконящий абрис ягодиц в такой позе и от возможности видеть, как вхожу в нее, сатанея от восхитительно-пошлого влажного звука проникновения плоти в плоть.

— А мне показалось, что мы чисто червячка заморили, — оскалился я довольно, тоже садясь так, чтобы она оказалась прямо-таки обернута мною и, заграбастав грудь, принялся целовать в плечо. — Блин, у тебя самая офигенная грудь в мире. Я неделями на нее др… мечтал о том, какой же она будет на ощупь и на вкус.

— То-то я и смотрю, что ты стремишься ее облапать при любой возможности, — усмехнулась Женька, но моих рук не оттолкнула.

— Разве можно меня винить за это? Повторюсь — твоя грудь офигенна, — ответил ей и вдруг почуял что-то. Не в смысле запах, а неким загадочным рецептором в районе седалища. — Что, Жень?

— Ты сможешь понять, что для меня очень внезапно это? — спросила она, покосившись через плечо.

— Что именно? — насторожился я, невольно спеленывая руками ее еще крепче.

Она же не собирается сейчас сказать, что в процессе траха, пока моя крыша парила в неизвестной кайфовой дали обдумала все и решила, что мое предложение быть полностью вместе — перебор?

— Вот это совместное существование сходу и во всем. Этого многовато сразу.

А, то есть Женька не против в принципе, просто нужен… как же это… период привыкания, да?

— Ты о том, что привыкла быть одна, и я могу тебя бесить, мельтеша постоянно перед глазами?

— Не то чтобы… — она запнулась, вздохнула и ответила честно. — Да. Вдруг мы начнем ссориться из-за этого? Я начну срываться.

Воронова вздрогнула, напоминая, что так-то не май месяц, а в комнатах тут повсюду сквозняки, и я вскочил, поднимая и ее на ноги, и стал натягивать первую попавшуюся под руку футболку, мою, как оказалось.

— Слушай, Жень, у меня тоже ни черта нет опыта вот такого совместного сосуществования с девушкой, так что не вижу проблемы в том, что мы можем иногда и раздражаться притираясь. Можно, в конце концов, придумать какое-нибудь правило, чтобы это случалось реже. Типа, если ты развернулась и ушла в свою комнату, то я тебя слегка достал, и значит нужно побыть одной. А я пойму и не стану соваться, пока сама не выйдешь.

— А ты если в свою, то я не стану лезть к тебе? — она послушно подняла ногу, когда я взялся натягивать на нее обратно лосины, забыв о трусах. Конечно, совершенно случайно. Как и, естественно, случайно чмокнул в лобок. Я что, виноват, что губы притянуло? Гравитация, непреодолимые силы природы. — Эй!

— Нет. Мне пока сложно представить себе ситуацию, даже конфликтную, после которой я бы не захотел, чтобы ты сама лезла ко мне. Но если она вдруг приключится, обещаю тебе прямо сообщить об этом. Что-то еще тебя беспокоит?

Закончив с одеванием Вороновой, я стал натягивать одежду и на себя, поглядывая на Женьку, опять медлящую и над чем-то явно раздумывающую.

— Блин, Жень, ну говори ты! — не выдержал уже, потянув ее на кухню.

— Как насчет измен?

— Чего?! — опешил я.

— Я вряд ли способна буду закрывать на это глаза, Миша, — тихо ответила Льдина и поправилась уже гораздо тверже. — Совершенно точно не смогу и не буду.

— Ты мною не делишься, я тобой — тем более. Решили? — с готовностью предложил я, и Женька кивнула, а ее плечи расслабились. — Как насчет жареного картофана с колбасой, пока я елку ставлю?

— Запросто, — согласилась Воронова и снова покосилась.

— Что, Жень?

— Ты правда никогда не жил вместе с девушкой?

— Не-а. Клянусь! У меня вообще раньше девушек не было.

— В смысле?

— Эй, ты же не подумала ничего эдакого, нет? Это моя мама сказала мне сегодня, что, оказывается я никого и никогда не представлял как «моя девушка», а вовсе не потому, что… Так, стоп! — тормознул я сам себя. Дебил совсем что ли? Еще бы начал весь свой послужной список ей озвучивать.

— Миш, спокойно, я отдаю себе отчет, что мы оба не девственники. С этим нет проблем.

— Да?

— Да, Сойкин. Никакой ревности к прошлому. — Вот! Вот, о чем я говорю, разве эта девушка может быть реальной, а?

Такая красивая, что просто смотрю и дурею, секс с ней на отвал башки, еще и это.

— Но и никаких поблажек в настоящем. Вряд ли я умею давать второй шанс, понимаешь?

Ладно. Не все так радужно. Но я ведь пока не ощущаю в себе потребности оказаться нуждающимся в этом самом втором шансе. Что странно. Партнерша, начавшая ставить условия, для меня всегда равнялась бывшей партнерше. Ага, видимо, в этом и заключается разница между понятиями «моя девушка» и «девушка, с которой у тебя что-то было». Прикольно.

— Понимаю, Жень. Я по жизни не склонен лгать. У нас все по-честному будет. Жизнь есть жизнь, и мало ли как там пойдет. Но обещаю, я никогда не унижу тебя какими-то шашнями за спиной. Если что-то и изменится между нами — ты узнаешь это от меня и первой, а не когда-то потом и от других людей. В ответ жду того же.

Женька смотрела мне в глаза очень пристально, словно желая проникнуть в разум, и, очень надеюсь, находила то, что необходимо для рождения нашего доверия. А потом протянула мне руку, и… я чуть не скончался во всех смыслах на месте. Потому что она улыбнулась. Едва-едва, скорее уж наметив движением губ, но это было о**ительно. Я знал, знал!

Глава 23

Ворона

Возвращаться обратно в жизнь, оказывается, так легко, хоть и страшно до того, что меня то и дело могло столбняком к месту примораживать. Вот только с Сойкой у этих столбняков не было ни единого шанса на раскачать панические мысли и распахнуть двери в болезненные глубины. Это не человек, а какой-то ходячий фейерверк, взрывная смесь из постоянного движняка, пошлых приставаний вперемешку с нежностями почти на грани восхищенного сюсюканья, улыбок, на которые не откликнуться невозможно, и оптимизма, в исполнении Михаила, настолько настоящего, искреннего, что он срабатывал как прямая внутривенная инъекция в мое сознание, причем зачастую струйная. Абсолютно невозможно было от Сойки, что называется, глаз отвести, не тогда, когда я сама постоянно ощущала себя центром его внимания, чем бы он в эту секунду не занимался.

Спать мы легли, а уж точнее сказать — вырубились где-то в районе шести утра. По крайней мере, за окном уже стало обозначиваться нечто вроде первых признаков рассвета. Ставить елку в облезлый угол с трещинами в штукатурке Михаил отказался наотрез.

— Да посмотри, тут зашпаклевать все — полчаса делов, а только чуток прихватится, пройдемся водоэмульсионкой, и будет красота же! — заявил он с такой незамутненной убежденностью, что я возражать не стала. Это же Сойка и его вечное «все будет хорошо и запросто, потому что по-другому и быть не может».

В итоге ремонт угла для елки обернулся тем, что окрашенной в мягкий желто-оранжевый цвет оказалась вся кухня, отчего даже при искусственном освещении помещение чудилось наполненным солнечным светом. В процессе Миша выволок на лестничную площадку четыре старые, брошенные при переезде соседями плиты, благо газовики давно заглушили и даже срезали лишние трубы. От моей помощи в перемещении тяжеленных железных бандур Сойкин отказался крайне категорично и волок их с душераздирающим скрипом. Но местным полам хуже, чем есть, сделать вряд ли возможно, а способных пожаловаться на шум в половине первого ночи соседей у нас, к счастью, не было.

Зато мне Миша вручил валик, доверив покраску стен, после того как сам уже разобрался с потолком и выглядел к тому моменту весьма живописно, обляпанный краской. Но на стенах, плитах и потолке его бешеная энергия не иссякла. Решив, что нет предела совершенству, он снял ту самую приглянувшуюся ему люстру в пустующей комнате и повесил ее на кухне. А после того, как мы отмыли пол, последовал новый раунд скрипа и скрежета и сюда же переехал диван, круглый стол из его комнаты, и на свои места по углам и у окна вернулись колонки и музыкальный центр, только теперь он стоял на большом столе.

— Я из дома телек свой притарабаню, и будет у нас тут шикардос! — оглядел поле своих свершений Сойкин после установки елки.

— Значит ли это, что на сегодня ты уже угомонился? — зевнув, спросила его.

— Что-то мне подсказывает, что заикнись я о покраске окна, и ты меня пристукнешь.

— У тебя очень развита интуиция, — подтвердила я, давя новый зевок.

— Тем более вонять будет, и спать в таком вредно. И елку мы сможем завтра нарядить.

— Согласна. Можем мы уже спать?

— Конечно. Но в общем, как тебе, Жень? Если не нравится — давай переделаем.

— Ну нет! — решительно, а точнее испуганно, отперлась я. — Только в душ и спать!

— Я же не имел в виду сейчас, Же-е-ень! — увязался Миша следом. — Эй, я тебя уже раздражаю?

— Нет.

— Ну напрягаю чуток?

— Нет.

— Малость подбешиваю?

— Не-е-ет! Я просто адски хочу уже спать.

— А твое «в душ и спать» включает и меня?

Я только неопределенно взмахнула рукой, мол, делай как хочешь. Ну не может же быть, чтобы после всего этого у него остались еще силы и на сексуальные подвиги. Но через насколько минут выяснилось, что очень даже может, и самое удивительное, что и у меня они нашлись.

На обратной дороге из ванной я заглянула на кухню, которая теперь и без света выглядела совершенно иначе, и пахло тут по-другому. Даже бледный мерзлый свет уличного фонаря, отраженный стенами, наполнялся теплом. Мне внезапно, не взирая на сонливость и усталость очень захотелось узнать, как же зазвучит любимая музыка в этом старом-новом пространстве.

Подошла к центру, выбрала диск и трек. «Summer Moved On» от волшебников «A-ha» полилось как обычно мягко, вкрадчиво и естественно одновременно, как долгий глубокий вдох, который ты делаешь, уловив знакомый и прекрасный аромат, кайфуя от того, как волоски встают на всем теле. И именно в этот момент Сойкин бесшумно появился и обнял меня со спины. Спина окаменела на несколько мгновений, отражая внутреннее сопротивление от вторжения в такую мою интимность. Губы коснулись моей шеи, не целуя, а лишь прижавшись к коже, сильные руки захватили, укутали, но тем и ограничились, словно Миша смог почувствовать, что сейчас любая ласка будет излишней. Он всего лишь обнял и перенес вес с ноги на ногу, не вовлекая в примитивное подобие танца, а скорее уж укачивая. И я смогла вдруг легко выдохнуть, осознав, что задержала дыхание. И железные холодные ленты, полегшие вдоль позвоночника, размягчились и согрелись. Я позволила Сойкину мягко увлечь меня на диван, что он приволок сюда, и уложить, пристроив мою голову на своем плече.

А следующее, что осознала — въедливый звук, упрямо повторяющийся раз за разом. Мою голову подбросило слегка, Сойкин завозился, осторожно вытаскивая свое плечо из-под моего уха.

— Какого черта? — сипло проворчала, осознав, что сходу разлепить как-будто склеенные веки не выходит, а стоит появиться щелке между ними, и тут же глаза режет от яркого света.

— Прости, Жень, это мой телефон. — пробормотал Миша, и диван заскрипел и закачал меня, как на волнах. — Спи дальше. — И глуше и явно уже не мне: — Привет. Ага… Не, нормально… Что у нас?.. А-а-ага. Понял. Понял. Как давно? Ясно. Хреново. Где сбор? Понял. Буду минут через тридцать, — его голос отдалился, а потом приблизился, и меня накрыло чуть ли не до макушки одеялом. — Не-не-не, все норм, говорю же. Я выходной, так что вообще без проблем. Да, прихвачу. Скажи пусть минут через двадцать пять выходят. Все, до встречи.

— Что-то случилось? — спросила, высовываясь из-под одеяла и продирая-таки глаза. При свете дня стены чудились эдаким цветовым легким ожогом. Очень бодрит, однако.

— Мне отъехать надо, Жень. Я кому-нибудь из парней звякну, чтобы приехали и подежурили, лады? Просто я не знаю, как быстро смогу вернуться. — Зашумела вода, и Сойкин щелкнул тумблером чайника. Горячие губы чмокнули меня в скулу и тут же исчезли. — Все, я собираться.

Я скинула одеяло, поднялась и пошла за ним.

— Ты мне внятно сказать можешь, что случилось-то? — спросила, наблюдая как он быстро, но без всякой суеты одевается.

— Старшой нашей волонтерской группы клич кинул — девушка одна с работы вчера не дошла.

Я моргнула в недоумении.

— Твоя знакомая?

— Не-а. Я ее не знаю совсем, — мотнул головой Сойкин, продолжая утепляться.

— Хм… Тогда почему… в смысле, разве этим не должна полиция заниматься?

Миша вытащил из древнего шифоньера объемный рюкзак, извлек из него термос литра на два и пошел обратно на кухню, снова чмокнув в висок.

— Девчонка совершеннолетняя, по закону заяву примут только через трое суток. Типа взрослая, могла загулять, у парня остаться, ну сама же уже убедилась, как они работают, — ответил он, закидывая в термос ложками кофе и сахар и заливая кипятком.

— Но ведь она, и правда, могла.

— Нет. Мать ее говорит, что девочка очень серьезная и обязательная. Загулять в принципе не в ее натуре, а уж тем более не позвонить матери.

— Все бывает впервые.

— Бывает, Жень. Но лучше же ложную тревогу отработать, чем отмахнуться, и человек сгинет. И так мать смогла с нашими связаться только утром, а на улице мороз. Столько времени упущено.

— Который час? — все еще в офигее спросила его.

— Полвосьмого.

— То есть ты, после того, как вчера тут мебель таскал и стены красил до утра почти, намерен в полвосьмого ломануться спасать абсолютно постороннюю девушку?

— Стены красила как раз ты, — подмигнул мне до возмутительного бодрый Сойка. — А пол и возраст возможно попавшего в беду человека значения не имеет, Жень.