Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц Фэруэдер Джек

Глава 19. Один

Варшава, август 1943 года

Витольд вернулся в Варшаву 23 августа. Прошло почти три года после того, как он добровольно отправился в Аушвиц. Город накрыла волна повстанческого движения. Подпольщики убивали нацистских чиновников, устраивали взрывы на немецких предпрятиях. В ответ эсэсовцы приказали расстреливать по сто поляков за каждый такой эпизод. Крики «Да здравствует Польша!» слышались так часто, что некоторые немецкие каратели сыпали гипс в рот приговоренным к казни полякам. Никто не сомневался в том, что немцы всё еще контролируют ситуацию. Однако после разгрома нацистов под Сталинградом и вторжения союзников в Италию в июле 1943 года появилась надежда на лучшее[754].

Первым делом Витольд хотел сообщить Элеоноре, что вернулся, и договориться о встрече с руководством подполья. Добираясь до квартиры Элеоноры в Жолибоже, Витольд шел мимо развалин гетто. После еврейского восстания Гиммлер приказал разрушить оставшуюся часть гетто, и на этом месте появился парк его имени. Варшавская цитадель в Жолибоже была напичкана немецкими зенитками. Несколько свежих воронок зияли в тех местах, куда упали советские бомбы[755].

Элеонора ждала Витольда и предусмотрительно опустила жалюзи. Близился комендантский час, и немецкие патрули стреляли в каждого, кого видели в окне после наступления темноты. Витольду не терпелось узнать хотя бы что-то о Марии и детях. За скромным ужином Элеонора рассказала все, что знала об их жизни в Острув-Мазовецке. Недавно в дом Марии вселился немецкий чиновник и заставил ее переехать на чердак и выполнять обязанности домработницы. Мария и дети в безопасности, но Витольду нельзя к ним ехать — слишком рискованно. Элеонора предложила Витольду встретиться с Марией в пустующей квартире этажом выше. Раз в две-три недели Мария приезжала в Варшаву за канцелярскими принадлежностями для книжного магазина, которым помогала управлять. Элеонора дала Витольду адрес магазина канцтоваров, где Мария делала закупки, чтобы он мог оставить ей записку[756].

Витольду нужно было убедить нового лидера подполья — генерала Тадеуша Коморовского — отдать приказ о нападении на лагерь. Усиленные меры предосторожности и атмосфера всеобщей подозрительности затрудняли организацию встречи. Стефан Белецкий предложил Витольду начать работу в оперативном крыле подполья, которое совершало убийства немецких должностных лиц и подрывы коммуникаций и линий снабжения. Если операция в Аушвице и состоится, то планировать ее будет именно эта группа. Однако встретиться с руководителем этого крыла Каролем Яблонским оказалось непросто. Витольд ждал, пока его личность проверят и перепроверят, а каждое сообщение проходило через целую сеть курьеров.

Витольд начал работать с отрядом, который выявлял информаторов для их дальнейшей ликвидации. Подпольщики устраивали суды над теми, кого подозревали в сотрудничестве с немцами. Смысл заключался в создании своего рода регламентированной правовой процедуры, но подпольщики часто делали ошибки. Например, Станислав Ястер, курьер Витольда, доставивший первые сведения о массовых отравлениях газом в Биркенау, был казнен как информатор. Для Витольда настало время тяжелых переживаний. Руководство лагерного подполья в Аушвице находилось в опасности, ежедневно гибли тысячи людей. Пообщавшись с людьми в Варшаве, Витольд в очередной раз убедился: мало кто знает, что в Аушвице есть подполье, способное поднять восстание. Еще меньше говорилось о роли лагеря в массовых убийствах евреев. Подпольная пресса правого толка продолжала печатать антисемитские статьи, а по улицам бродили шайки вымогателей в поисках евреев (в городе все еще оставалось около двадцати восьми тысяч евреев). Нацисты предлагали вознаграждение за любую информацию о них и расстреливали всех пойманных евреев вместе с семьями поляков, которые их укрывали[757].

Подполье официально осуждало шантажистов и создало организацию под названием «Жегота», которая оказала помощь тысячам еврейских семей. Однако руководство подполья старалось избегать конфронтации с участниками Сопротивления, придерживавшимися антисемитских настроений, поскольку опасалось разрушить хрупкий альянс, необходимый для восстановления независимости Польши. Витольд ничего не мог поделать, он ждал Яблонского и надеялся убедить его в важности атаки на Аушвиц[758].

* * *

Витольд наконец встретился с Марией. Он решил не оставлять ей записку в магазине канцтоваров, а устроить сюрприз. Витольд купил подарки: темно-синее платье, украшенное маленькими бабочками, ночную сорочку и флакончик духов. Несколько дней он ждал Марию возле магазина канцтоваров. И вот она пришла. Витольд и Мария поднялись в пустующую квартиру. Как часто он представлял себе этот момент и мечтал рассказать о пережитом! Но когда они оказались в объятиях друг друга, Витольд не стал говорить ни о лагере, ни о войне. Сейчас он пытался ни о чем не думать[759].

Утром Витольд написал письма детям, Анджею и Зофии. Письма были сдержанные, в них он призывал детей хорошо себя вести. Перед тем как Мария ушла, Витольд добавил в письмо для дочери несколько веселых фраз. По его словам, он хотел написать ей стихотворение, но времени не хватило. Мария рассказала Витольду о клумбе, которую Зофия разбила сама. Витольд попросил дочку беречь себя и не «лететь, словно маленький мотылек» на огонь[760].

Через две недели Мария вернулась и привезла ответ Зофии и цветочек из ее садика. «Я рад, что ты такой хороший садовник и любишь каждого червячка, жучка, горошинку, фасолинку и все живое», — написал Витольд дочери. Эти качества она взяла от него. Анджей ничего не ответил. «Я уверен, мы [с Анджеем] нашли бы о чем поговорить — если бы он только написал», — отметил Витольд. Он очень хотел увидеть детей, но они с Марией понимали, что привозить их в Варшаву пока нельзя — обстановка продолжала ухудшаться[761].

В сентябре 1943 года в Варшаву прибыл новый начальник полиции. Это вызвало усиление нацистского террора. Первого октября в развалинах гетто были казнены двадцать два человека. Два дня спустя в ходе облавы в Жолибоже эсэсовцы поймали триста семьдесят мужчин и женщин. Сообщение об их казни транслировалось через уличные репродукторы по всему городу. «Не проходит и дня, чтобы в разных частях города не раздавались выстрелы, — писал в мемуарах Людвиг Ландау. — Треск пулеметов и автоматов не прекращается». Подполье устраивало акты возмездия — новые убийства и взрывы. Несколько дней подряд на улицах не было видно ни души[762].

* * *

Витольд встретился с Яблонским 29 октября. Витольд был уверен, что с военной точки зрения его план абсолютно оправдан. Диверсия у ворот Аушвица, которую осуществит отряд подпольщиков, станет сигналом к восстанию в лагере. Это позволит бежать большинству заключенных. Витольд наверняка подчеркнул моральный аспект безотлагательного проведения операции[763].

Яблонский заверил Витольда, что знает об Аушвице всё. «После войны я покажу вам, какие пухлые папки об Аушвице скопились в наших архивах, — сказал он. — Все ваши донесения тоже там»[764].

Витольд ответил, что толщина папок не облегчит страдания тех, кто находится в лагере.

Однако Яблонский категорично заявил: нападения на Аушвиц не будет. Подполье должно сосредоточить силы на общенациональном восстании. Немцы отступали под натиском советских войск, и казалось, что освобождение Польши уже близко. Не за горами тот час, когда подполье перейдет к еще более решительным действиям и провозгласит независимость Польши. Кроме того, Яблонский опасался, что Советский Союз, вытеснив немцев из Польши, установит на территории страны свой оккупационный режим. После известия о трагедии в Катыни Сталин разорвал дипломатические отношения с польским правительством в изгнании, и у Яблонского не было никакой уверенности в том, что союзники поддержат поляков в борьбе против СССР. Каждый боец подполья на счету, и нужно сохранить силы для ключевых сражений в будущем.

И все же Яблонский допустил возможность атаки на лагерь, но только после того, как все крупные города будут взяты подпольщиками под контроль. «Заверяю, что мы свяжемся с вами, как только этот вопрос выйдет на повестку дня», — подытожил Яблонский[765].

У Витольда оставалась последняя надежда — обратиться напрямую к Коморовскому. Однако руководитель подполья не захотел встречаться с Витольдом, а человек, с которым все же удалось поговорить, подтвердил слова Яблонского. Для принятия окончательного решения просьбу Витольда передали командиру группы подполья, действовавшей в районе лагеря. Он пришел к выводу, что после атаки подпольщики смогут держать ворота лагеря открытыми в течение получаса — этого времени хватит для побега лишь части заключенных. В отношении тех, кто останется, безусловно, последуют репрессии. Значит, операция будет иметь смысл только в том случае, если немцы попытаются ликвидировать лагерь во время отступления[766].

Витольд был вынужден смириться с вердиктом руководства варшавского подполья. Он отправил в лагерь (вероятно, через родственников Забавского) еще одно письмо, объяснив в нем отказ от плана восстания. Вскоре он узнал, что нацисты выявили и расстреляли большинство руководителей лагерного подполья. Витольд был опустошен своей, как он считал, неспособностью убедить лидеров варшавского подполья принять меры по спасению узников Аушвица. Он понимал, что приведенные Яблонским доводы разумны, но по-прежнему стремился исполнить свой моральный долг перед узниками. Именно необходимость бороться с чудовищным злом заставляла людей стоять до конца, и это — главная тема его донесений[767].

Окружавшие Витольда люди не всегда были готовы сопереживать его истории. Он хотел, чтобы они ощутили праведный гнев, который испытал он сам, попав в лагерь, но когда Витольд рассказывал об ужасах лагеря друзьям, они уклонялись от разговора, меняли тему или, что еще хуже, выражали сочувствие. Он хотел не жалости, а понимания. Витольду теперь было трудно поддерживать отношения с обычными людьми. Их мысли казались ему мелкими. «Я больше не могу общаться со своими друзьями и другими людьми, — писал он позже. — Я не хотел меняться, но после этого ада я стал другим»[768].

Витольд разыскивал бывших заключенных — «людей Освенцима», как он их называл. Славек, его первый сосед по койке, был освобожден из лагеря в 1941 году и жил в том же доме, что и Элеонора. Славек выполнил свое обещание и приготовил для Витольда блюдо, о котором мечтал в ту первую зиму в лагере, — картофельные оладьи со сметаной. Витольду ничего не пришлось объяснять своему товарищу: Славек теперь тоже не суетился из-за мелочей[769].

Витольд навестил и другого бывшего заключенного — Александра Палинского, Олека. Он жил в многоквартирном доме в Жолибоже с женой Олой и шестнадцатилетней дочерью. Палинские в своей двухкомнатной квартире на втором этаже готовили обеды на заказ. Ола варила бульон из костей и традиционный капустный суп, который подавала с жареной картошкой. Изредка она покупала у крестьян мясо и делала шницели.

Витольд и Олек разговаривали часами. До войны Олек был жизнерадостным человеком, руководил детским кукольным театром, создавал сложные декорации для спектаклей и сам аккомпанировал во время представления. Почти год назад его выпустили из лагеря, но к любимому делу он больше не вернулся. Семья переживала трудные времена. Олек и Витольд вспоминали лагерь, и на душе становилось легче[770].

Вместе с Олеком Витольд разыскивал семьи погибших в Аушвице друзей. Люди часто отказывались верить в то, что их близкие умерли, и мало кого утешала весть, что их родные погибли, сражаясь в подполье. Иногда Витольду приходилось оправдываться, почему он сам выжил[771].

В это же время Витольд приступил к работе над новым отчетом об Аушвице. Он описал масштабы подпольной организации и оценил ее возможности, указал количество убитых в лагере, включая последние цифры по погибшим евреям. Впервые он поделился своими мыслями и воспоминаниями о пережитом в лагере. Иногда повествование было по-военному лаконичным и сдержанным, но он вновь и вновь возвращался к описанию героических поступков отдельных людей. Витольд хотел, чтобы читатель ощутил духовную сторону жизни лагеря. Во вступлении он написал: «Возможно, некоторые семьи узнают в моей истории своих близких. В о т п о ч е м у я э т о п и ш у [дополнительные пробелы сделаны Витольдом]»[772].

* * *

В течение осени и зимы 1943 года Витольд продолжал работать на подполье. Ему выделили небольшую сумму денег для поддержки бывших заключенных и их семей. Среди тех, кому он передавал деньги, была соседка Олека Барбара Абрамова-Неверли — ее муж Игорь^{15} находился в концлагере. Барбара нуждалась в деньгах, чтобы отправлять Игорю посылки в лагерь, также она помогала нескольким еврейским семьям. Барбара сама была еврейкой, но жила под фамилией мужа-католика. Она тщательно скрывала свою тайну и даже семилетнему сыну не рассказывала о его происхождении, но все ее друзья знали, что она выросла в еврейском приюте «Дом Сирот»[773].

Барбара Абрамова-Неверли.

Предоставлено Ярославом Абрамовым-Неверли

Той осенью у Барбары возникли проблемы. Она пригласила Витольда к себе домой и, чуть не плача, рассказала, что примерно неделю назад в дверь квартиры постучали. Человек, стоявший на пороге, представился другом одного из евреев, которых Игорь спас перед своим арестом, и сообщил, что приехал собрать деньги от имени их общего знакомого. Барбара дала ему немного денег, и он ушел. Через несколько дней этот человек вернулся и сказал, что друг Игоря умер, но деньги все равно нужны. Если Барбара не раскошелится, пригрозил визитер, он донесет на нее в гестапо. Она отдала свои последние деньги, но он заявил, что этого мало, и пообещал прийти еще раз[774].

— Барбара, пожалуйста, успокойся, — сказал ей Витольд. — Мы позаботимся об этом. Деньги тебе принесут, а дальше будет видно[775].

Шантажист получил деньги, и больше Барбара его никогда не видела. Судьба вымогателя неизвестна, вероятнее всего, Витольд организовал его казнь[776].

* * *

Наступила зима, количество облав и перестрелок уменьшилось, и Витольд все чаще думал о семье. В начале декабря Мария с Анджеем и Зофией сели в автобус и поехали в Варшаву. Витольд ждал их у Элеоноры. По такому случаю она приготовила фруктовое желе в формочках. Витольд не видел детей больше трех лет. Анджею исполнилось одиннадцать, он был рослым и немного неуклюжим мальчиком. Зофия была на год младше брата — смышленая и хорошенькая девочка. Витольд обнял детей.

Анджей привез с собой игрушечный пистолет. Он показал свое оружие Витольду и побежал с сыном Элеоноры Мареком на улицу — играть «в немцев и поляков». Зофия осталась с отцом, она заметила, что отец похудел и постарел. В какой-то момент она увидела: отец задумался и теребит что-то в кармане. Она спросила, что у него в кармане, и Витольд вытащил небольшую корочку хлеба — он объяснил дочери, что хранит кусочек хлеба на всякий случай[777].

После ужина детей уложили спать на матрас на полу в кухне, а Витольд и Мария поднялись наверх. На следующее утро Витольд отправился с детьми на прогулку, чтобы научить их «парочке приемов». Он объяснил, как использовать отражение в витринах магазинов для проверки, нет ли слежки, и как притвориться, будто они завязывают шнурки, чтобы осмотреть улицу. Витольд представил все как игру (это и была игра), но дети почувствовали, насколько он был серьезен. Анджей хотел спросить отца, что тот делал все эти годы, но понял, что это неподходящая для обсуждения тема[778].

Маловероятно, что Витольд и Мария встречались у Элеоноры на Рождество. После непродолжительного затишья ситуация в городе вновь обострилась. В декабре подпольщики устроили восемьдесят семь диверсионных актов. Немцы забаррикадировали казенные здания и выходили на улицу только с оружием или группами. К восторгу горожан, на лесах строительной площадки в центре города какие-то смельчаки повесили гигантскую куклу, изображавшую Гитлера. Эсэсовцы ответили кровавыми репрессиями. «Мы всё еще боимся немцев, — заметил один мемуарист. — Но теперь и немцы боятся нас»[779].

Витольд продолжал работу над своим отчетом. В декабре из Новы-Виснича приехал Эдек с последними новостями из лагеря. Лагерное подполье теперь возглавили австрийские и польские коммунисты. Кое-кто из друзей Витольда сохранил влияние в лагере, но численность организации заметно уменьшилась. Даже если бы Витольд заручился поддержкой варшавского подполья, он уже не был уверен, смогут ли новые лидеры поднять восстание и собираются ли делать это вообще[780].

Связи Витольда с лагерем ослабли, и его приоритеты поменялись. В начале 1944 года Витольда представили руководителю диверсионного крыла варшавского подполья Эмилю Фильдорфу. Тот готовил группу для сопротивления советским войскам на случай, если СССР решится на оккупацию страны. Польское правительство все еще надеялось, что союзники поддержат независимость Польши. В феврале 1944 года Черчилль выступил в британском парламенте и фактически согласился уступить Сталину большую часть Восточной Польши — это был вынужденный шаг, поскольку союзники тянули с открытием второго фронта во Франции. «Я испытываю глубокую симпатию к полякам, — сказал Черчилль, — к этой героической нации, дух которой не сломили столетия невзгод, но я также сочувствую русским». Он выразил уверенность, что Сталин будет уважать независимость оставшейся части Польши, а поляки и русские смогут вместе сражаться против общего врага[781].

«Позорное и безнравственное предательство», — писала главная газета варшавского подполья[782].

В марте 1944 года Фильдорф предложил Витольду вступить в антисоветскую ячейку. Вначале Витольд испытывал сомнения: он только что воссоединился с семьей, немцы были на грани поражения, и ему хотелось мира. Однако его взволновал призыв к действию. Возврата к прежней жизни быть не могло. И Витольд дал клятву: во имя Бога и Польши сражаться, если потребуется, до самой смерти[783].

Еще одна встреча с Марией произошла в маленьком городке Легионово, в двадцати пяти километрах к северу от Варшавы, где жили родственники Марии. Витольд с Марией и Элеонорой отправились на прогулку в лес. Рядом протекала Висла. Солнце светило ярко, но было еще холодно. Мария надела синее платье с бабочками, которое Витольд купил ей в Варшаве, а на Витольде была белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и широкие шерстяные брюки. Кто-то принес фотоаппарат, и Витольд согласился, чтобы их с Марией сфотографировали.

Витольд и Мария в Легионово. Предположительно май 1944 года.

Предоставлено семьей Пилецких

Он не рассказал Марии о своей новой клятве. Приехав домой, в Острув-Мазовецку, Мария нашла их с Витольдом фотографию в кармане своего пиджака, куда Витольд на память о себе спрятал снимок, каким-то чудом успев проявить пленку[784].

Глава 20. Восстание

Варшава, июль 1944 года

В июле 1944 года Витольд закончил свой десятый отчет о лагере. Пилецкий находился в полной уверенности, что большинство его товарищей погибли. В марте 1944 года немецкие войска оккупировали Венгрию, которая была союзницей Германии, но намеревалась выйти из войны. Нацисты депортировали в Аушвиц половину из восьмисот тысяч венгерских евреев. В газовых камерах ежедневно уничтожали до пяти тысяч человек. Мощностей крематориев не хватало, поэтому тела снова жгли в гигантских погребальных кострах[785].

Витольд считал, что потерпел неудачу, однако именно в тот момент союзники осознали роль лагеря. В апреле 1944 года из Аушвица бежали два словацких еврея. Скрываясь в Словакии, они подготовили отчет, в котором сообщалось о работе газовых камер в Биркенау и о предстоящем уничтожении венгерских евреев. Материал был доставлен в Швейцарию, опубликован и отправлен в Лондон и Вашингтон. Этот отчет попал в поле зрения западных лидеров, но основу для понимания масштабов трагедии заложили разведданные, которые передавал из Аушвица Витольд. Черчилль прочитал словацкий отчет 5 июля и на следующий день написал Идену: «Что можно сказать? Что можно сделать?» Черчилль призвал Королевские ВВС разбомбить лагерь. Американские военные обдумывали собственную операцию по атаке Аушвица, руководствуясь распоряжением Совета по делам беженцев, который Рузвельт с большим опозданием организовал для координации усилий по спасению жертв нацистского террора[786].

Доказательства зверств нацистов множились, и к июлю 1944 года жители западных стран Европы знали о массовых убийствах людей достаточно для того, чтобы сформировалось коллективное чувство необходимости противостоять величайшему злу. Невзирая на это, союзники отказались от бомбардировки лагеря как от слишком сложной и дорогостоящей акции. Некоторые еврейские организации выступали за идею нападения на лагерь при поддержке польского подполья — именно эту стратегию отстаивал Витольд. Однако официальные лица США посчитали, что у поляков не хватит сил для атаки. Черчилль и его соратники вернулись к своим прежним аргументам о том, что нужно сосредоточиться на победе над Германией. США и Великобритания были абсолютно убеждены, что после высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года и наступления советских войск на Белорусском направлении летом 1944 года окончательный разгром нацистов неизбежен[787].

Двадцать пятого июля Витольд представил свой рапорт руководству варшавского подполья. Витольд включил в отчет свидетельства Эдека, Яна и нескольких своих бывших курьеров, которых разыскал в Варшаве. Он готовилматериалы о своей миссии, но текст воспринимался как обвинение в том, что подполье капитулировало и главная цель — уничтожение лагеря — так и не была достигнута. Перегруженный делами подполья Коморовский не смог встретиться с Витольдом и поручил провести эту беседу своему заместителю Яну Мазуркевичу. Последний сказал, что у Витольда будет шанс сразиться с немцами в предстоящей битве за Варшаву[788].

Советские войска уже подходили к восточному берегу Вислы и в ближайшие дни должны были окружить Варшаву. Коморовский рассчитывал поднять восстания против немцев в крупных городах и заявить о независимости Польши. Однако Сталин не желал видеть Польшу суверенной. По его мнению, Советский Союз принял на себя основной удар войны и имел право диктовать условия послевоенного мироустройства, в котором Польше отводилась роль государства-сателлита. Когда восстание в Польше все же началось, подпольщики были арестованы советскими спецслужбами[789].

Перед Коморовским встала дилемма: сдаться советским войскам или попытаться захватить Варшаву, чтобы получить поддержку союзников и повлиять на Сталина. Главное — выбрать правильный момент: дождаться, когда советские войска подойдут к Варшаве, а немцы будут отступать. Возможно, у них останется лишь несколько часов, чтобы овладеть городом. Если начать восстание слишком рано, придется иметь дело с немецким гарнизоном — а это тринадцать тысяч хорошо вооруженных солдат, способных вести бой в течение нескольких дней[790].

В июле 1944 года немцы под натиском советских войск отходили через Варшаву. Вслед за небольшими группами потянулся поток грязных и усталых людей, тащивших раненых. Толпы поляков собрались в сорокаградусную жару на улице Иерусалимские аллеи, чтобы посмотреть на почти уже побежденного врага[791].

«Это было незабываемое зрелище, — вспоминал Стефан Корбоньский. — Июльское солнце так хорошо освещало эту жалкую процессию, что была видна каждая дырочка на форме, каждая вмятинка на ремне, каждое пятнышко ржавчины на автомате»[792].

Несколько девушек махали платками и кричали с притворной грустью: «До свидания, до свидания, мы больше никогда вас не увидим!» Полицейские слышали всё это, но не вмешивались[793].

Казалось, господству нацистов пришел конец: закрывались немецкие магазины и конторы, замолчали репродукторы. Эсэсовцы и солдаты в увольнении пьянствовали прямо на улицах Варшавы и даже заявили одному прохожему, что «устали от этой войны!». Немецкие фургоны и грузовики, набитые мебелью, заполонили дороги Западного направления. Все говорили о том, что капитуляция Германии близка[794].

Начальник Витольда приказал ему избегать стычек с немцами и ожидать советской оккупации. Однако Витольд принял твердое решение бороться с немцами. Он упаковал копию своего отчета в герметичную коробку, закопал ее в саду своего друга в Белянах, в самом северном районе Варшавы, и приготовился к битве[795].

* * *

В конце июля над Варшавой загудели советские самолеты-разведчики. Власти Варшавы объявили, что женщины и дети должны покинуть город. Немецкие кварталы охватила паника. Дороги наводнили семьи беженцев, а губернатор Варшавского округа Людвиг Фишер улетел на своем личном самолете. Из Мокотовской тюрьмы освободили всех заключенных. Коммунисты по радио призывали поляков к сопротивлению[796].

Отступление немцев прекратилось так же внезапно, как и началось. Двадцатого июля 1944 года на Гитлера было совершено покушение, после чего он заявил, что Германия будет удерживать Варшаву любой ценой. С фронта для контрнаступления было направлено восемь тысяч солдат и двести танков. Немецкие части прошли через центр Варшавы и сосредоточились на восточном берегу Вислы. Городские власти вернулись, магазины снова открылись. Репродукторы ожили. Всем полякам трудоспособного возраста приказали явиться на главную площадь города, чтобы рыть противотанковые рвы. Коморовский по совету начальника разведки полковника Кажимежа Иранека-Осмецкого решил отложить восстание[797].

Тридцать первого июля Германия развернула контрнаступление против Советского Союза. Варшаву сотрясали звуки далекой артиллерийской канонады. Руководство подполья оказалось в тупике — исход битвы был неясен. В возникшей неразберихе Коморовский получил неверные сведения о том, что советские войска отбросили немцев и Красная армия уже близко. Он отдал приказ подполью начать восстание на следующий день и направил курьеров по всему городу. Иранек-Осмецкий находился на задании — выяснял истинное положение дел на фронте. Узнав о приказе Коморовского, он поспешил предупредить лидера варшавского подполья, что на самом деле немцы не отступили и продолжают сражаться с Красной армией[798].

— Слишком поздно, — произнес Коморовский и резко опустился на стул[799].

Подходило время комендантского часа, а к утру каждый командир должен был быть в полной боевой готовности. «Мы больше ничего не можем сделать», — добавил Коморовский и встал.

* * *

Рано утром 1 августа Витольд услышал звуки битвы на противоположном берегу Вислы. Он договорился встретиться с Яном Редзеем у штаб-квартиры Коморовского около полудня. Витольд спрятал пистолет и патроны под легкую куртку и двинулся в путь. Улицы были полны людей, жаждавших поддержать восстание и спешивших на свои позиции. У некоторых повстанцев было оружие и боеприпасы. Одну группу остановили немцы, завязалась перестрелка, эхом отдававшаяся в соседних кварталах. Потом все затихло[800].

Витольд и Ян пробирались по мокрым от дождя улицам. Около пяти часов вечера раздались выстрелы, служившие сигналом к началу восстания. Многие бойцы не успели занять свои позиции и просто шли в атаку на ближайшую цель. Безоружные повстанцы разбивали камнями витрины немецких магазинов. Группа подростков вытащила из машины какого-то немца и расстреляла его автомобиль. Четырнадцатилетний паренек поднял гранату, и толпа поддержала его ликующим криком[801].

Витольд и Ян преодолели развалины гетто и спрятались за грудой кирпичей. В этот же миг немецкие жандармы открыли по ним огонь. Несколько бойцов подтянулись для начала атаки, но у них почти не было оружия[802].

С крыш в людей стреляли немецкие снайперы, и группа рассеялась. Витольд и Ян, прячась в подъездах и проемах дверей, добежали до ресторана на улице Твардая. Всюду лежали тела убитых. На первом этаже здания ресторана Витольд и Ян нашли майора Леона Новаковского и его бойцов. Витольд не сообщил Новаковскому ни своего имени, ни звания, да и сам командир не задавал лишних вопросов. Он приказал Витольду и Яну сформировать группу из повстанцев[803].

С наступлением темноты бой стих. Гитлеровцы были захвачены врасплох, и в руках повстанцев оказался центр Варшавы и Старый город, а также южные пригороды Черняков и Мокотов, электростанция в Повищле и склады снабжения вокруг Умшлагплац — того места, откуда депортировали варшавских евреев[804].

Вопреки надеждам поляков, немцы сохранили за собой контроль над штабом полиции, администрацией губернатора и ключевыми железнодорожными и автомобильными путями сообщения через Вислу. Командующий немецкими подразделениями в Варшаве не увидел в восстании серьезной угрозы и даже не стал привлекать войска с фронта: подавлением восстания занялись силы СС. В половине шестого вечера Гиммлеру сообщили о «беспорядках». Он позвонил в концлагерь Заксенхаузен, где находился лидер подполья Стефан Ровецкий, и приказал его казнить. После этого Гиммлер доложил о ситуации Гитлеру.

Леон Новаковский. Ок. 1944 года.

Предоставлено Музеем Варшавского восстания

«Не самый удачный момент, — признал рейхсфюрер СС Гиммлер, — но с точки зрения истории то, что делают поляки, — просто подарок судьбы. Через пять или шесть недель мы уйдем. Но к тому времени Варшава будет стерта с лица земли, и этот город, культурная столица семнадцатимиллионной нации… прекратит свое существование». В тот вечер Гиммлер объявил, что город будет снесен и «каждый житель Варшавы, включая мужчин, женщин и детей, будет убит»[805].

* * *

На следующее утро, 2 августа, Витольд и Ян присоединились к группе повстанцев. Эти люди выслеживали в центре города немецких снайперов. Дело требовало осторожности. Они прочесали большую часть крыш в районе, и через несколько часов все снайперы были ликвидированы. Радио подпольщиков сообщило неверную информацию, что советские войска на подходе к городу, и люди в радостном возбуждении высыпали на улицы. В окнах появились польские флаги, а в громкоговорителях впервые за пять лет зазвучал государственный гимн. Музыка лилась над грохотом взрывов и треском выстрелов. «Люди сходили с ума от счастья, — вспоминал один горожанин. — Они обнимали друг друга со слезами на глазах, чувства переполняли их». Командиры подполья предупреждали жителей, что в городе по-прежнему опасно. «Возможно, придется выпустить листовки, чтобы уменьшить эйфорию и напомнить людям, что немцы всё еще в городе», — заметил один из офицеров. Из брусчатки, кирпича, плитки, деревьев, мебели, детских колясок поспешно возводились баррикады[806].

На третий день восстания Новаковский отдал приказ Витольду и еще десятку человек атаковать главное почтовое отделение, располагавшееся на пересечении улиц Желязная и Иерусалимские аллеи. Улица Иерусалимские аллеи, одна из главных улиц Варшавы, вела к мосту через Вислу. Захватив почтовое отделение, повстанцы смогут обстреливать немецкие подразделения, которые рвутся к их осажденному штабу или сражаются с русскими у Вислы. Железнодорожная ветка на Краков тоже проходила здесь.

Витольд со своей группой оперативно занял здание почтамта и приготовился атаковать отель на противоположной стороне Иерусалимских аллей, чтобы иметь возможность полностью перекрыть улицу. Когда группа Витольда собралась перебежать на другую сторону, по улице Желязной засвистели пули. Повстанцы услышали лязг гусениц немецких танков и увидели приближавшуюся колонну. Впереди головного танка немцы гнали толпу испуганных мирных жителей, устроив из них живой щит. Немцы обстреляли почту — ответного огня не было. Что могли сделать повстанцы? Витольд и его люди выжидали, пока танки пройдут, а затем бросились через Иерусалимские аллеи, ворвались в отель и обнаружили, что немцы сбежали через черный ход. Один из бойцов Витольда залез на крышу и поднял польский флаг. Из расположенных дальше по улице зданий сразу же начали стрелять[807].

Группа Витольда захватывала дома один за другим, продвигаясь вдоль Иерусалимских аллей вслед за немецкими танками к центру города. Немцы забаррикадировали вход в здание военного института картографии. Люди Витольда, отчаянно крича, устремились на баррикаду из мешков с песком, и немцы покинули здание. На заднем дворе стояли две машины с оружием и боеприпасами[808].

Флаг, поднятый бойцом Витольда над захваченным отелем.

Предоставлено Музеем Варшавского восстания

В расположенном неподалеку здании районной администрации люди Витольда столкнулись с ожесточенным сопротивлением немцев. Нацисты засели на третьем этаже здания. Повстанцы попробовали преодолеть лестничный марш — навстречу полетела ручная граната: двое бойцов были убиты, еще трое ранены. Люди Витольда были вынуждены вернуться в здание института, забрав с собой тела погибших товарищей[809].

После небольшой передышки они услышали грохот танков, доносившийся со стороны Вислы. Витольд видел, как под градом самодельных бомб танки неотвратимо приближаются к их позиции. Строить баррикаду было некогда, но Витольд обнаружил помещение, заполненное бочками с чистящим средством «Сидол». Химикат не был взрывоопасным, однако немцы могли этого и не знать. Витольд с Яном поставили бочки в линию, перекрыв улицу. Три немецких танка остановились на безопасном от препятствия расстоянии. Немцы обстреляли заграждение из бочек, развернулись и ушли[810].

Витольд отстоял свои позиции, но чувствовал, что самые напряженные бои впереди. Немцы укрепили здание госпиталя рядом с парком и могли вести оттуда прямой огонь по позициям Витольда. Водоснабжение в городе было отключено, и Витольд с товарищами таскал солоноватую воду из скважины с противоположной стороны улицы. Им не хватало еды, они страдали от жажды, и у них заканчивались боеприпасы. Ночью Витольд и его люди выкопали во дворе института картографии две могилы, завернули своих погибших товарищей в портьеры и похоронили, положив в могилы написанные от руки записки[811].

В другой части города подпольщикам ценой огромных потерь удалось закрепиться на большом пространстве. Погибли две тысячи бойцов, десятая часть их войска. Немецкий гарнизон потерял лишь пятьсот человек. Советские части пока не подошли. Однако моральный дух повстанцев был по-прежнему высок. Открывались полевые кухни, чтобы кормить мирных жителей и бойцов Сопротивления. В центре города на улице Новый Свет в одном из кафе шли концерты Шопена, а в театре Палладиум — лекции и спектакли. «Подъем у всех фантастический», — передал Коморовский в радиосообщении в Лондон[812].

На четвертый день прилетели «мессершмитты», искавшие советские войска. Они ничего не обнаружили. Следом показалась эскадрилья немецких бомбардировщиков и сбросила на Старый город несколько тонн зажигательных бомб. Черный дым пополз по Иерусалимским аллеям.

Витольд воспользовался моментом, чтобы напасть на немцев, скрывавшихся в здании районной администрации. В лестничный проем полетела еще одна граната. Был убит сержант, двое бойцов получили ранения. Повстанцы оттащили пострадавших на свою базу в институте, и вдруг раздался крик: «Танки!»[813]

На баррикаду из бочек шли танки. Они обстреливали все здания подряд. Колонну танков сопровождали пехотинцы. По институту картографии был нанесен прямой удар, и огненный шар пронесся через первый этаж, чудом никого не задев. Ян пробился сквозь огонь и обнаружил, что немецкие танки грохочут мимо снесенной баррикады. Витольд понимал, то одна и та же хитрость с очищающей жидкостью не могла сработать дважды[814].

На следующий день бойцы Витольда снова атаковали районную администрацию, и атака опять была отбита. Ян и еще несколько человек попытались подойти к зданию со стороны двора. Спустя какое-то время Витольд с ужасом увидел, что несут истекающего кровью Яна: в него попал снайпер. Ян не мог дышать, через час он умер. Два бойца с трудом подняли его крупное тело и положили в неглубокую могилу[815].

Варшава, 5 августа 1944 года

Джон Гилкс

После полудня появились саперы. Они принесли динамит, чтобы попытаться выбить немцев из здания районной администрации. Саперы заложили заряд на первом этаже здания. Прогремел взрыв. Из-под обломков вылезли немцы — около десяти человек, среди них было три эсэсовца. Командир эсэсовцев застрелился. Его тело повстанцы сбросили из окна на улицу. Оставшихся эсэсовцев люди Витольда хотели казнить. Однако в итоге немцев доставили в штаб-квартиру подполья и отправили рыть колодцы и туалеты[816].

Витольд вернулся в разрушенное здание районной администрации и вынес оттуда несколько пистолетов, автомат, винтовку и немного еды. Он разделил продукты между своими товарищами. Саперы рассказали о немецких репрессиях: батальон СС под командованием обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Зелевски прибыл в западный пригород Воля. Эсэсовцы ходили из дома в дом и расстреливали мирных жителей. За несколько часов они убили две тысячи человек. Люди Витольда жаждали мести. Тем не менее пленных немцев по-прежнему отправляли в штаб-квартиру, где они выполняли принудительные работы[817].

Ночью с авиабазы союзников в итальянской Фодже поднялись бомбардировщики с польскими экипажами — четыре «либерейтора» и «галифакс». Когда самолеты подлетели к Варшаве, их осветили немецкие прожектора, и зенитные батареи открыли огонь. Однако орудия были нацелены слишком высоко, и пока шло перенацеливание, самолеты уже сбросили грузы на парашютах. Повстанцы ликовали, несмотря на то, что большая часть ящиков с оружием упала далеко от их позиций, ближе к еврейскому кладбищу[818].

На шестой день восстания Витольд получил подкрепление: в его распоряжение прибыли восемь подростков, одетых в слишком большие по размеру костюмы пожарных. Самый старший, восемнадцатилетний Ежи Закржевский, был с автоматом. Витольд побрился и спустился вниз, чтобы поприветствовать пополнение.

Ежи отдал честь, щелкнул каблуками и объявил, что ему приказано продолжить атаку на железнодорожный вокзал, а главная задача — захватить церковь.

— Это невозможно, — сказал Витольд. — Вам понадобятся все наши люди[819].

Ежи настаивал, и Витольд сдался. Он отправил с Ежи двух бойцов из своей группы.

Через несколько часов Ежи вернулся и сообщил, что потерь нет, но нет и успехов. Витольд усмехнулся. Когда Витольд впервые попал на войну, он был в таком же возрасте, что и Ежи.

В тот же день группа Витольда атаковала одно из зданий рядом с парком, которое удерживали немцы. Потеряв двоих убитыми и троих ранеными, повстанцы отступили. У бойцов не хватало боеприпасов для новой атаки. «Либерейторы» и «галифаксы» больше не прилетали. Из Воли приходили всё новые сообщения о расправах немцев над поляками. Эсэсовцы выгоняли из домов всех жителей и толпами отправляли к местам казни. За три дня они убили более сорока тысяч человек. Девятого августа командующий силами СС Бах-Зелевски приказал прекратить убийства. После войны он заявил, что сделал это, руководствуясь гуманными соображениями[820].

Люди Витольда держали оборону в здании института картографии несколько дней, открывая ответный огонь только в случае необходимости. Город заволокло серым дымом, видимость сократилась до десяти метров, ночью город погружался в кромешную тьму, было невыносимо жарко. Они очень хотели пить. Витольд и его товарищи попытались вырыть колодец, но вскоре бросили эту затею и продолжили строить баррикады. Ожидая штурма, Витольд и его семь бойцов заняли позиции в здании. Зловеще лязгали гусеницы танков, слышались крики и грохот снарядов, но пока Витольд и его люди оставались невредимыми[821].

Около четырех часов дня 12 августа сквозь дым прорвались три немецких танка. Один танк нацелил пушку на баррикаду и выстрелил. Витольд отшатнулся от окна. Когда он вернулся к окну, к зданию института уже бежали русские, воевавшие на стороне немцев^{16}. Витольд открыл стрельбу, это привлекло внимание экипажа танка, и последовал выстрел в сторону Витольда. Ударная волна сбила его с ног. На мгновение наступила тишина, которую прервал звук ударов, наносимых по входной двери[822].

Витольд вскочил и помчался к лестнице, но противник был уже внутри. Единственное, что оставалось ему и его людям, — обороняться, перебегая из комнаты в комнату. Несколько часов им удавалось отбивать атаки, к ночи натиск врага ослаб. Силы повстанцев были на исходе. Витольд отправил связного в штаб-квартиру подполья с просьбой доставить им боеприпасы. В два часа ночи гонец вернулся с ответом: боеприпасов нет, они должны отступить со своих позиций. Витольд и его люди парами пересекали Иерусалимские аллеи и выбирались через небольшой лаз у основания баррикады[823].

В подвале многоквартирного дома для железнодорожников укрывались бойцы, к которым и присоединился Витольд со своими людьми. Это было единственное место, где их не могли достать снайперы. Повстанцы, среди которых было много подростков, спали, лежа на полу. Витольд тоже попытался заснуть. Земля сотрясалась от далеких взрывов. Половина из сорока бойцов, воевавших вместе с ним, погибли. В лучшем случае повстанцам удалось на несколько дней заблокировать проход танков по Иерусалимским аллеям.

На следующее утро Новаковский назначил Витольда заместителем командира роты, охранявшей баррикаду на Иерусалимских аллеях. Из-за баррикады Витольд наблюдал, как противник занимает оставленные им позиции. С крыши отеля сорвали польский флаг, в одном из окон установили громкоговоритель. Он затрещал, и на ломаном польском языке прозвучал призыв сдаться: «У нас есть вода и еда. Мы не причиним вам вреда»[824].

Витольд провел на баррикаде десять часов, после чего перешел на другую позицию, вне пределов досягаемости снайперов. На некоторых улицах он видел много горожан. Тысячи жителей укрывались в центре города, спасаясь от массовых расстрелов в других районах. С каждым днем у людей было все меньше пищи, они собирались у самодельных колодцев, чтобы набрать воды. В сентябре, спустя месяц после начала восстания, никто уже не приветствовал повстанцев одобрительными возгласами — скорее, из уст многих людей слышались оскорбления. «Бандиты, оставьте нас в покое», — заявила одна женщина[825].

Дисциплина в рядах повстанцев ослабла. Пьянство, воровство и мародерство случались все чаще. Двенадцатого сентября банда вооруженных людей обнаружила еврейских мужчин и женщин, которые прятались в подземном убежище еще с момента ликвидации Варшавскоо гетто. Мародеры ворвались в укрытие, ограбили дрожавших от страха людей, а затем убили несколько человек. Двое евреев выжили, еще четверо схоронились в соседнем дворе и всё видели. Руководство подполья приказало провести расследование этого инцидента, но никаких действий предпринято не было[826].

* * *

Польскому подполью удалось продержаться еще шесть недель. Однако военное превосходство немцев было неоспоримым: поляки сдавали квартал за кварталом, поражение казалось неизбежным. В середине сентября советские войска разгромили немцев на восточном берегу Вислы, и это подняло боевой дух повстанцев. Группировка из тысячи шестисот польских солдат, обученных советскими инструкторами^{17}, форсировала Вислу и двинулась на помощь восставшим. Ни воздушной, ни артиллерийской поддержки с советской стороны не было, и атака быстро закончилась. Черчилль давил на Сталина и требовал поддержать поляков. В ответ на эти требования и были направлены дополнительные соединения. Советский лидер был, вероятно, доволен тем, что позволил немцам завершить разгром поляков до того, как ввести свои войска^{18}[827].

Двадцать второго сентября Коморовский объехал передовые позиции повстанцев. Шел пятьдесят третий день Варшавского восстания. Коморовский понял, что повстанцы не смогут больше сопротивляться. Немцы выставили ультиматум: прекратить огонь и начать переговоры. Коморовский согласился. Парламентер с белым флагом в руках, сопровождаемый переводчиком, пересек баррикаду на улице Желязной, которую охраняла рота Витольда. Немецкие офицеры встретили польских участников переговоров и увезли их на загородную виллу, принадлежавшую Бах-Зелевски[828].

Через несколько часов польская делегация вернулась. Командующий немецкими подразделениями принял условия Коморовского: польские бойцы получат статус комбатантов^{19} и будут отправлены в лагеря для военнопленных. Гражданские лица после фильтрации в Прушкуве будут высланы в трудовые лагеря. Как только парламентеры скрылись за баррикадой, обстрелы возобновились: немцы продолжали давить на Коморовского, добиваясь от него подписания акта о капитуляции.

На следующее утро, в пятьдесят четвертый день восстания, Витольда разбудил один из офицеров. После того как командира роты ранили, Витольд возглавил подразделение[829].

— Витольд, вставай — к тебе пришел гость![830]

Витольд схватил лежавший рядом пистолет и тут же увидел, что к нему бежит Винценты Гаврон, его старый товарищ по лагерю. Винценты чуть не плакал: он прятался в канализационных коллекторах с того момента, как в Старом городе начались боевые действия. Воспользовавшись временным перемирием, он выбрался на поверхность[831].

— Ты уже знаешь о капитуляции? — спросил Витольд. — Я не хочу сдаваться, но у нас больше нет ни еды, ни боеприпасов. Я даже не могу накормить тебя завтраком.

Первого октября было объявлено о прекращении огня на 24 часа, чтобы дать возможность гражданским лицам уйти из города. Сначала люди не верили в это, но потом по одному стали выбираться из-под обломков, грязные и оборванные, щурясь от яркого света. Толпа брела по Иерусалимским аллеям. Стоя на баррикадах, некоторые бойцы выкрикивали оскорбления, называя уходивших из города людей трусами. За два дня город покинули шестнадцать тысяч мирных жителей — лишь небольшая часть из девяноста тысяч тех, кто еще оставался в центральных районах Варшавы[832].

Тадеуш Коморовский пожимает руку Эриху фон дем Бах-Зелевски после подписания акта о капитуляции.

Предоставлено Музеем Варшавского восстания

На следующий день, 2 октября, Коморовский подписал приказ о капитуляции.

Витольд задумался о восстании против немцев в первые же дни после их вторжения в Польшу. Он долго вынашивал планы восстания в лагере, а в итоге все закончилось поражением в последние дни немецкой оккупации. В результате боевых действий погибло более ста тридцати тысяч человек, большинство из них — мирные жители. Из двадцати восьми тысяч евреев, скрывавшихся в городе, выжило менее пяти тысяч. Варшава лежала в руинах[833].

— Давайте помолимся, потому что никто не знает, что нас ждет, — сказал священник[834].

Витольд встал на колени вместе с остальными и помолился.

Глава 21. Возвращение

Варшава, октябрь 1944 года

Витольд шел в веренице пленных, покидавших разрушенный город. Они направлялись во временный транзитный лагерь на бывшем кабельном заводе в Ожаруве. В толпе Витольд случайно увидел Элеонору. Они обменялись парой слов. Во время восстания она оказалась за городом и отчаянно пыталась найти сына[835].

Витольд попросил Элеонору принести ему гражданскую одежду — вдруг появится шанс сбежать. Однако ночью пленных погрузили в поезд и повезли в лагерь, расположенный в районе Ламсдорфа в Силезии. «Бандиты!» — кричали пленным местные немцы и бросали в них камни, а нескольких человек даже избили.

Когда колонна пленных достигла ворот лагеря, Витольд увидел, как с аэродрома взлетели два самолета и неожиданно столкнулись в воздухе. Небо озарила огненная вспышка. Поляки зааплодировали, а немецкие часовые открыли по ним огонь. Кто-то упал на землю, кто-то спрятался среди борозд картофельного поля. Пленных собрали и погнали в лагерь. Людей на всю ночь оставили во дворе. На следующее утро после регистрации у них отобрали личные вещи и заперли в бетонном бараке без окон. Ни матрасов, ни тюфяков для сна не было[836].

Витольд провел в этом лагере неделю. Затем его и других офицеров переместили в лагерь в Мурнау на юге Баварии. Мурнау находился недалеко от Швейцарии, и сюда часто наведывался Красный Крест. Немцы сделали его образцово-показательным лагерем. Пять тысяч заключенных были накормлены и освобождены от трудовой повинности. Днем они устраивали диспуты, лекции и футбольные матчи во дворе, а по вечерам ставили спектакли, для которых охранники доставали костюмы, парики и грим[837].

Заключенные узнавали последние новости, слушая лагерные радиостанции. В начале октября советские войска вошли в Венгрию и Словакию и достигли границ рейха в Восточной Пруссии. В ноябре Гитлер покинул свой военный штаб в Растенберге и бежал в Берлин. В декабре 1944 года в Арденнах немецкое командование организовало контрудар против союзников. Американские войска под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра были остановлены, но уже к январю 1945 года возобновили свое продвижение.

Вскоре пришло известие, которого ждал и боялся весь лагерь. Семнадцатого января 1945 года советские войска полностью овладели Варшавой. Сталин сделал все, чтобы новую администрацию в столице возглавили польские коммунисты. Руководство подполья понимало, что не может противостоять давлению со стороны Советского Союза, и объявило о роспуске подпольной армии. В Лондоне польское правительство в изгнании было в замешательстве: его лидер Станислав Миколайчик начал переговоры о сотрудничестве с новой администрацией в надежде сохранить хоть какую-то автономию Польши. Другие члены польского правительства в изгнании по-прежнему выступали против Сталина, но Великобритания и США больше не воспринимали их всерьез. На Ялтинской конференции в феврале 1945 года Черчилль и Рузвельт согласились с предложением Сталина о переделе границ Европы: восточная часть Польши отошла к Советскому Союзу. Теперь дом Витольда находился в Белорусской Советской Социалистической Республике. Польша в качестве компенсации получала часть немецкой территории. Шесть миллионов поляков и одиннадцать миллионов немцев были высланы из своих домов — этнические чистки имели беспрецедентный масштаб[838].

Генерал Владислав Андерс, командующий польским контингентом в Италии, призвал поляков сплотиться под его знаменами и выступить против захвата власти коммунистами. Заключенные в Мурнау обсуждали, продолжать ли им борьбу за независимость Польши. Люди хотели забыть о войне и вернуться домой, как только их освободят. Однако Витольд Пилецкий дал клятву сражаться до конца, и его неуемная душа жаждала действия.

В марте 1945 года британские и американские войска форсировали Рейн в нескольких местах. Был взят Кёльн, затем Франкфурт. Двадцать девятого апреля заключенных лагеря Мурнау разбудили звуки стрельбы, доносившиеся с севера, со стороны Мюнхена. Узники собрались на плацу для переклички и наблюдали, как американский самолет-разведчик кружил над лагерем, покачивая крыльями. После обеда командир охраны, капитан Освальд Поль, приказал своим людям сложить оружие и вывесить во дворе белые флаги. Он сообщил заключенным, что охранники планируют сдаться союзникам, но предупредил, что к ним направляются эсэсовцы с заданием ликвидировать лагерь[839].

Послышался гул движущихся танков — это были американцы. С противоположной стороны раздался рев немецких машин. Эсэсовцы оказались у ворот первыми, но тут же появились американские танки. Офицер СС, ехавший в головной машине, выхватил пистолет и открыл стрельбу. Шедший впереди танк выстрелил из 76-миллиметровой пушки. Офицер и его водитель были убиты. Заключенные бросились к забору, чтобы наблюдать за схваткой, но быстро рассеялись из-за свистевших повсюду пуль. С радостными возгласами узники распахнули ворота. Эсэсовцы с позором бежали. Подошел танк. Наводчик, поляк по национальности, высунул голову и крикнул: «Ребята, вы свободны!»[840]

* * *

Восемь дней спустя, 7 мая, Германия капитулировала. Обитатели Мурнау ликовали. Вскоре лагерь посетил лидер Варшавского восстания Коморовский, недавно освобожденный из-под стражи в Германии. Он приказал заключенным оставаться на месте и ждать дальнейших распоряжений. Союзники едва справлялись с миллионами освобожденных по всей Германии узников и людей, которых немцы угнали на работу. Время шло, и некоторые товарищи Витольда, так и не получив никаких указаний от Коморовского, уходили вместе с тянувшимися мимо лагеря толпами людей. Витольд ждал[841].

В июле в лагерь прибыл один из офицеров генерала Андерса с приказом польским гражданам, в числе которых был и Витольд, следовать в Италию. Сначала бывшие узники отправились в порт Анкону, где находились части 2-го корпуса Андерса. Во время Северо-Африканской и Итальянской кампаний корпус генерала Андерса сражался под британским командованием. Англичане собирались расформировать этот корпус численностью пятьдесят тысяч человек, но Андерс решительно заявил, что большинство его солдат родом из Восточной Польши и теперь им некуда возвращаться — эти территории вошли в состав Советского Союза[842].

В Анконе Витольд встретился с шефом службы разведки 2-го корпуса полковником Марианом Доротичем-Малевичем. Они обсудили идею создания в Польше подпольной разведывательной сети. Полковник сообщил Витольду, что необходимо согласовать этот вопрос с Андерсом. Витольд ждал ответа в городке Порто-Сан-Джорджо на побережье Адриатического моря. Этот город служил для поляков местом отдыха и восстановления сил. Витольда поселили в особняке на берегу моря.

Пляж в Порто-Сан-Джорджо

Вместе с другими польскими военными Витольд отправился прогуляться по песчаному берегу. Он разулся и зашел в теплую морскую воду. Восточный ветер ласково обдувал его лицо. Витольд пытался ощутить всю прелесть этого момента, но вспомнил об Аушвице: в памяти невольно всплывали сцены из лагерной жизни. Мельчайшие детали — лицо прохожего, обрывок фразы, звезды в небе — вызывали воспоминания о лагере. Казалось, нет никакого способа избавиться от мучивших его чувств: гнева, раскаяния и вины.

Витольд достал блокнот и начал писать. Он хотел рассказать о жизни в лагере и был полон решимости дать волю своим эмоциям.

«Итак, я должен сухо изложить факты, ибо этого хотят мои друзья, — написал он во вступлении. — Хорошо, вот они… …но все же мы не были сделаны из дерева или камня… хотя мне часто этого хотелось; в каждом человеке билось сердце, но иногда оно леденело от ужаса и в мозгу мелькали странные мысли, которые я временами с трудом осознавал».

Мария Шелонговская (на переднем плане). Довоенные годы.

Предоставлено семьей Война-Орлевич

В августе в прохладные и солнечные утренние часы Витольд погружался в свои мысли и писал. Его варшавский товарищ, военнослужащий Ян Межановский, приехал из города Имолы навестить Витольда. Ян вспоминал, как Витольд выходил на пляж во второй половине дня с пачкой бумаг: каждая страница была исписана его округлым почерком. За несколько лир они брали напрокат водный велосипед: Ян рулил, а Витольд читал вслух свои записи. Витольду помогала Мария Шелонговская, офицер разведки. Они познакомились еще в Варшаве, а потом встретились в Мурнау. Мария печатала текст его рукописи на пишущей машинке. Она отличалась незаурядным умом, закончила университет и была истинным патриотом Польши. Благодаря совместной работе Мария с Витольдом сблизились. Возможно, у них даже был роман[843].

В начале сентября Андерс вызвал Витольда в Рим для обсуждения плана дальнейших действий. Витольд предложил отправить с ним на задание Марию в качестве своего секретаря, а его соратник по подполью Болеслав Невьяровский мог бы выполнять роль связного между Витольдом и Андерсом. Генерал утвердил операцию и назначил дату отъезда на конец октября. Витольд вернулся в Порто-Сан-Джорджо и продолжил работу над рукописью с новыми силами. «Решение о моей миссии принято, и я вынужден использовать стенографию», — отметил он в тексте[844]. Витольд готовился к отъезду: продумывал маршрут, оформлял документы. На этот раз ему придется по-другому организовать свою подпольную деятельность. В борьбе с немцами он мог рассчитывать на поддержку населения, но в отношении польских коммунистов такой уверенности у него уже не было. Витольд планировал собирать материал среди своих знакомых. Он никого не будет вербовать и даже не раскроет свой статус. Он сможет избежать прямого вовлечения в операцию своих друзей, но будет использовать полученные от них сведения[845].

Приближался день их отъезда. Витольд писал по несколько страниц в день, одновременно вычитывая то, что Мария уже напечатала. Перепечатывать начисто времени не было, поэтому после минимального редактирования они обрезали поля, удалив его комментарии, и склеили страницы. Двадцать первого октября Витольд вернулся в Рим за последними инструкциями. У него в сумке было 104 напечатанных листа. Он передал рукопись на хранение Кажимежу Папи, послу Польши в Ватикане[846].

* * *

Через несколько дней Витольд, Мария и Болеслав отправились в Польшу. Они пересекли Альпы. На границе Болеслав, вероятно, проявил малодушие, и Витольд с Марией продолжили путь без него и двинулись в Прагу. Чехия находилась под контролем советских войск, и чешская милиция выселяла из приграничной Судетской области немецкое население. Витольд и Мария часто видели колонны людей, покорно бредущих по дорогам. У некоторых на рукавах были повязки с буквой N — первой буквой чешского слова «немец»[847].

Мариан Шишко-Богуш, Мария Шелонговская и Витольд в Италии.

Предоставлено семьей Пилецких

Витольд и Мария пробыли в Праге несколько дней и выехали в Польшу. На границе скопились очереди поляков, желавших вернуться на родину. Витольд и Мария пересекли границу, их документы были тщательно проверены сотрудниками новой польской тайной полиции, известной как Управление безопасности, после чего они получили штампы в ближайшем отделе репатриации. Затем они отправились к друзьям Марии на горный курорт Закопане, где можно было продумать дальнейшие действия[848].

Страна пребывала в разрухе. Днем улицы патрулировались полицией и советскими солдатами, а ночью из леса выходили радикально настроенные подпольщики. Они нападали на польских чиновников-коммунистов, жгли полицейские участки и машины. По всей стране совершались убийства, грабежи, мародерства, в некоторых районах вспыхивали мятежи. В полицейском отчете из одного только района Силезии зафиксированы масштабы беззакония за две недели той осени: 20 убийств, 86 грабежей, 1084 случая взлома и проникновения, 440 политических преступлений, 92 поджога и 45 сексуальных преступлений.

Назревал кризис и в общественном здравоохранении. Кроме того, многие поляки голодали. Советские войска реквизировали большую часть урожая и препятствовали работе международной организации, раздававшей продукты питания^{20}. Толпы отчаявшихся людей грабили магазины и склады в поисках еды или предметов для обмена. Повсюду свирепствовали тиф и дизентерия, нередкими были и случаи заражения венерическими заболеваниями[849].

Витольд и Мария отправились в Новы-Виснич, где Витольд жил после побега. Дом Серафиньских был заброшен. В Бохне Витольд поговорил с семьей Обора, укрывавшей Яна и Эдека. Витольд узнал, что глава семейства, Юзеф Обора, не симпатизировал коммунистам. Многие из его друзей устраивались на работу при новой власти, но у Юзефа работы не было. Он чувствовал усталость от ежедневной борьбы за существование.

Витольд и Мария приехали в Варшаву в начале декабря 1945 года. Впервые Витольд смог в полной мере оценить масштабы разрушений. После Варшавского восстания Гитлер приказал снести город. Немецкие саперы взорвали почти все уцелевшие здания — девяносто процентов города лежало в руинах. Некоторые чиновники предлагали оставить развалины Варшавы как символ прошедшей войны, но Сталин, руководствуясь своими соображениями, решил восстановить город[850].

За годы войны Варшава потеряла более половины из миллиона своих жителей, и выжившие постепенно начали возвращаться в город. Кое-где виднелись следы обитания: между разрушенных стен были протянуты бельевые веревки; с верхнего этажа дома, стоявшего без крыши, вился дымок; возле кучи щебня лежала игрушка. Даже в холодном декабрьском воздухе ощущалось сильное зловоние незахороненных тел, открытых канализаций и уборных. Над единственным неповрежденным мостом через Вислу был укреплен портрет Сталина[851].

Витольд искал членов антисоветской организации, в которую он вступил до восстания, но многие были убиты, арестованы или высланы из Польши. Советские органы госбезопасности и представители новой польской администрации после окончания войны задержали сорок тысяч бывших подпольщиков и депортировали большинство из них в лагеря Сибири. Витольд нашел своего старого товарища по подполью Макария Щерадзкого, который согласился поселить его в своей квартире на улице Панска в центре Варшавы[852].

Витольд организовал в квартире Макария некое подобие штаба. Он купил на черном рынке пишущую машинку и с помощью плотника оборудовал тайник в полу. В одном из сохранившихся зданий по соседству находился фотомагазин, и Витольд договорился с сотрудниками, что они будут делать для него микрофильмы. Вместе с Марией он начал общаться с друзьями и знакомыми, которые работали в различных правительственных организациях, и мягко подталкивал их к сбору полезной информации. Он регулярно составлял отчеты для Андерса с описанием актуальных на тот момент проблем жизни в Польше[853].