Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц Фэруэдер Джек
К этому времени он был физически истощен. Даже во время отдыха его тело ныло от боли. Кожа была прозрачной и чувствительной к любому прикосновению. От недостатка кровоснабжения посинели пальцы, уши и нос. Ноги отекли, потому что количество воды в организме сокращалось медленнее, чем количество жира и мышечной ткани. Было почти невозможно надевать по утрам брюки и сабо. При нажатии на ногу палец уходил настолько глубоко в ткань конечности, словно она была сделана из теста[235].
Мысли Витольда путались, иногда он почти терял сознание, возвращаясь в лагерь по вечерам, но каким-то чудом не падал. Затем его мозг вновь начал осознавать происходящее. Витольд понял, как близко подошел к провалу, и приказал себе: «Ты ни за что не должен сдаваться!» Он увидел крематорий с дымившейся на фоне неба трубой и понял истинный смысл девиза, висевшего над воротами лагеря: Труд освобождает — он «освобождает душу от тела… отправляя это тело… в крематорий»[236].
А потом мысли снова исчезли. Он понимал, что вернулся в барак, только потому, что просыпался в своей койке на следующее утро, и все опять повторялось. Казалось, что часы тянутся неделями, недели же пролетали как минуты. Голод и холод были его единственными постоянными спутниками. Еще не кончился ноябрь, а на плацу уже намело сугробы, и брови покрывались инеем[237].
По ночам, чтобы согреться, он прижимался к соседям по матрасу. Некоторым заключенным выдали кепки и куртки, привезенные из другого концлагеря. Новая одежда принесла новую пытку — вшей, которые быстро распространились по лагерю. У заключенных появился вечерний ритуал — сбор насекомых с нижнего белья и одеял. Однако сколько бы Витольд и другие ни убивали вшей, маленькие мрзкие насекомые по-прежнему ползали по людям, когда они ложились спать, и уснуть было невозможно[238].
Заключенные идут на работу.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
В такие моменты голодный, замерзший и сжираемый вшами Витольд обнаружил, что душа его способна отделиться от страдающего тела. Она словно поднималась над телом и с жалостью смотрела на него, как смотрят на нищего на улице. «Пока тело испытывало мучения, душа порой чувствовала себя великолепно», — вспоминал он[239].
Состояние Витольда все больше тревожило Деринга. В конце ноября они договорились встретиться в госпитале, но Деринг едва смог найти Витольда в толпе тощих, грязных доходяг, напиравших на дверь госпиталя и стремившихся попасть внутрь. Признав то, что почти четверть заключенных в лагере больны или травмированы, эсэсовцы переделали под больничные блоки еще три барака, но места все равно не хватало[240].
Осмотрев друга, Деринг спросил, как же он держится на ногах, и предложил определить Витольда в госпиталь и, возможно, даже договориться о работе там.
Витольд твердил, что он в порядке. Поступавших в больницу заключенных редко оставляли в живых. Кроме того, большинство завербованных им людей были в еще худшем положении, чем он. «Как бы это выглядело, если бы я хоть раз пожаловался, что мне плохо… или что я слаб… и что я настолько устал от работы, что ищу любой предлог для собственного спасения? — писал он позже. — Было очевидно, что тогда я не смогу никого вдохновить или потребовать чего-то». Впоследствии Витольд устроил на работу в госпиталь Кона, который держался на ногах из последних сил[241].
* * *
И все-таки Витольду пришлось спасать себя. Один из его рекрутов, Фердинанд Тройницкий, работал в столярной мастерской в бараке рядом с главными воротами. Его капо, Вильгельм Вестрич, этнический немец из Польши, был не так жесток, как другие. Фердинанд договорился с Вестричем о встрече, но Витольду необходимо было произвести хорошее впечатление. Витольд решился на отчаянный шаг: он сказал Вестричу, что находится в лагере под псевдонимом и на самом деле он один из богатейших польских аристократов, шляхтич, и обязательно вознаградит Вестрича за его доброту. Судя по всему, капо купился на эту байку. Вестрича вскоре должны были освободить — возможно, он увидел шанс получить награду за услугу. Во всяком случае, Витольд устроился в столярную мастерскую и даже нашел место в мастерской для Славека[242].
После работы на складах Витольд первые несколько дней пребывал в состоянии тихого шока. В мастерской было чисто. В углу стояла выложенная плиткой печь. Никаких побоев. Ему выдали кепку и носки. Конечно, и ему, и другим плотникам приходилось выполнять какие-то столярные работы, но Вестрич оградил их от проверок[243].
Несколько дней спустя Витольд получил известие, взбудоражившее весь лагерь. Вновь прибывшие заключенные сообщили, что информация об Аушвице дошла до Варшавы в ноябре. Подполье опубликовало отчет в своей главной газете, и люди заговорили об ужасах концлагеря. Вероятно, Витольд подумал, что в Лондоне скоро обо всем узнают и начнут действовать[244].
Приближалось Рождество, и печальная слава лагеря, похоже, вызвала кое-какие перемены. Польский архиепископ Адам Сапега узнал о тяжелом положении заключенных и обратился к коменданту Хёссу с просьбой разрешить церкви прислать в лагерь помощь и организовать рождественскую мессу. Хёсс дал согласие на передачу посылок с продуктами весом не более килограмма для каждого заключенного, но в мессе отказал: его милосердие на этом заканчивалось, а на остальное у него был свой взгляд[245].
Столярная мастерская.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
В это непростое время заключенные по вечерам в блоках репетировали рождественскую песню «Тихая ночь» в ее немецком варианте. Как-то раз, находясь в столярной мастерской, Витольд услышал звуки музыки, которые доносились из соседней комнаты (заглянув туда, он увидел нескольких капо — они кряхтели и пыхтели, извлекая звуки из своих музыкальных инструментов). В канун Рождества заключенных пораньше отпустили с работы. Возвращаясь в свои блоки, они увидели, что рядом с кухней стоит огромная рождественская елка — высотой со сторожевую вышку, с густой хвоей, украшенная разноцветными гирляндами. Когда ветер раскачивал ветки, казалось, будто огоньки на елке пляшут. Вместо подарков эсэсовцы сложили под елкой тела узников, погибших в тот день в штрафном отряде, — в основном это были евреи[246].
Рядом с елкой выстроили небольшую сцену. После переклички на сцену забрался гауптшарфюрер СС Палич и несколько капо. Один был с аккордеоном, другой — с гитарой, а третий начал петь. Зазвучали вступительные аккорды «Тихой ночи», и стоявшие рядами заключенные начали подпевать. В блоки они возвращались в полном молчании[247].
* * *
Заключенные вернулись на работу несколько дней спустя. Было холодно. Снег между блоками покрывала корка льда, а замерзшие на плацу колеи и рытвины напоминали гребни морских волн. Витольд был рад, что работает в помещении, но возникали другие проблемы. Вестрич отправил Витольда и его товарища на работу в один из госпитальных блоков, где находились так называемые выздоравливающие. Больные лежали в пяти небольших палатах, по сто человек в каждой. Люди были похожи на скелеты с неестественно раздутыми ногами. У некоторых были открытые гноившиеся раны размером с тарелку или сломанные конечности с торчащими из них под странными углами костями. Люди лежали под грязным тряпьем, стонали и выли. По ним ползали вши. Зловоние, исходившее от экскрементов и гниющих ран, было настолько сильным, что окна держали открытыми, несмотря на мороз[248].
Госпитальный капо заставил их строить в каждой комнате деревянный проход. Вскоре напарник Витольда начал жаловаться на плохое самочувствие. На следующий день он кашлял и едва держался на ногах. Его положили с воспалением легких в одну из палат. Утром он умер. Витольд почувствовал, как болезнь коснулась и его, она медленно расползалась внутри его тела. Сначала он ощутил какое-то тепло и тоску, будто опустился в остывающую ванну, и это притупило его чувства. Он испытывал непреодолимое желание отдохнуть, закрыть глаза, забыться, но знал, что не должен оказаться на одном из этих грязных матрасов. Появилась светобоязнь, ломота в суставах, Витольда била дрожь и сильно знобило. Шатаясь, он поплелся к Дерингу, и тот поставил ему диагноз — воспаление легких, лихорадка, но никаких лекарств у Деринга не было[249].
Накануне Рождества 1940 года. Владислав Шивек, послевоенные годы.
Предоставлено Анной Коморовской
Еще несколько перекличек Витольд перенес на ногах. Он думал, что выкарабкается, но в один из вечеров эсэсовцы объявили о дезинсекции лагеря. Каждый заключенный должен был принять душ и продезинфицировать свою одежду. Заключенным из блока Витольда приказали идти к кладовой и раздеться для мытья. Люди мылись недолго, но одежду ждали несколько часов, и все это время они стояли на ногах. Дезинсекцию проводили в одной из комнат блока — дверь и окна просто заклеили полосками бумаги и установили вентилятор. Немцы использовали дезинфицирующее средство на основе цианида — «Циклон Б» (Zyklon B), синие гранулы которого превращались в газ при контакте с воздухом. Оно было чрезвычайно токсично, поэтому, разбрасывая гранулы по кучам одежды, заключенные надевали противогазы, а перед тем как забрать вещи, проветривали комнату[250].
Когда им наконец вернули одежду, окрасившуюся в синий цвет и пропахшую горьковатым запахом миндаля, уже начало светать. Витольд сделал несколько шагов и рухнул рядом с кладовой. Санитары дотащили его до госпиталя, раздели, облили еще более холодной водой, а на груди несмываемыми чернилами написали его номер. Затем ему дали грязную больничную рубаху, трусы, отвезли в ту самую комнату, где он работал, и бросили на прогнивший матрас. От усталости он не мог пошевелиться, но и заснуть не получалось: как только он вытянул руку, по ней тут же поползли вши. Взглянув на одеяло, он с ужасом увидел, как оно шевелится от вшей, сверкая, как рыбья чешуя. Насекомые были разных форм и размеров: полосатые, чешуйчатые, белые, серые и ярко-красные, уже насосавшиеся крови[251].
Банка с «Циклоном Б».
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Он убивал их горстями, пока не стер руки в кровь, но все было тщетно. Инвалид справа от него лежал неподвижно, его лицо было покрыто коркой вшей, впившихся в кожу. Заключенный слева от него уже умер. Витольд сомневался, хватит ли у него сил бороться, и не понимал, хочет ли он этого вообще. Он попросил у санитара бумагу и карандаш и написал короткую записку Дерингу[252].
«Если ты не вытащишь меня отсюда, — с трудом нацарапал он, — я истрачу последние силы на борьбу со вшами. При моем нынешнем состоянии дымоход крематория все ближе»[253].
Он написал, где находится, и попросил санитара сразу же отнести записку. Через пару часов появился Деринг. С ним был санитар и госпитальный капо Бок. Деринг делал вид, что проводит какую-то проверку.
«Что случилось с этим парнем?» — спросил он, остановившись рядом с Витольдом. «Ты можешь осмотреть его?» — спросил он санитара. Затем Деринг поставил Витольду диагноз и сказал, что забирает его на обследование в диспансер. Витольда подняли на ноги и потащили под руки в другой блок, где в одной из палат были установлены кровати и новые матрасы, еще без вшей. Теперь у Витольда была собственная кровать. Он вытянулся и погрузился в глубокий и спокойный сон, а все мысли о Сопротивлении отступили[254].
Глава 6. Бомбардировочная авиация
Варшава, октябрь 1940 года
Александр Велопольский вышел из лагеря в конце октября и сел в первый же поезд до Варшавы. Полякам разрешалось ездить только в вагонах третьего класса в хвосте поезда, но там хотя бы не было немцев. Своей бритой головой он привлекал внимание пассажиров. Ему хотелось поскорее добраться до своего дома в деревне, но Александр был полон решимости сдержать обещание, которое он дал Витольду[255].
Александр нанял велорикшу и по мокрым от дождя, серым улицам Варшавы поехал к своему двоюродному брату Стефану Дембинскому, который тоже был членом «Мушкетеров». Стефан впустил Александра в квартиру и накормил его. Многое изменилось в Варшаве за шесть недель, пока Александр был в концлагере. Стену из кирпичей и колючей проволоки в гетто почти достроили, из «арийского квартала» города были принудительно выселены еврейские семьи. Поляки захватывали те еврейские дома, которые не присвоили себе немцы. Гетто могли опечатать в любой момент, и плакаты на углах улиц предупреждали, что евреи, которые окажутся за пределами гетто, будут расстреляны. Катастрофически не хватало еды, свирепствовали болезни, особенно сыпной тиф[256].
Александру потребовалось несколько дней, чтобы договориться о встрече с лидером «Мушкетеров» Стефаном Витковским и с заместителем руководителя подполья Ровецким. После ареста Витольда большинство варшавских ячеек Сопротивления влились в основную организацию, которой руководил Ровецкий. Но некоторые организации, например «Мушкетеры», туда не вошли. Эксцентричный авиаинженер Витковский слишком высоко ценил свою независимость, чтобы подчиняться приказам Ровецкого. Однако они решили совместно собирать разведданные с целью использования наиболее эффективных рычагов воздействия на Англию — единственную европейскую страну, способную прийти на помощь Польше[257].
Рассказ Александра о происходящем в лагере подтверждал, что нацисты своими преступлениями против заключенных грубо нарушают международное право. Эти доказательства и нужны были Ровецкому. Гаагская конвенция 1907 года защищала права военнопленных и обеспечивала некоторую защиту гражданских лиц от необоснованного ареста и жестокого обращения. Отчет Витольда наверняка вызовет протест со стороны международного сообщества. Еще более важное значение имел призыв разбомбить лагерь: это могло побудить союзников к совместным действиям против немцев[258].
Ровецкий записал отчет Витольда и приложил его к донесению об общей обстановке в Польше. В отчете приводились факты бесчеловечного обращения с заключенными в лагере, а также схема расположения складов с продуктами питания, одеждой и, возможно, оружием и боеприпасами.
В документе сообщалось: «Заключенные просят польское правительство, ради всего святого, атаковать эти склады и положить конец их мучениям». Бомбардировка вызовет панику и даст заключенным шанс бежать. «Если они [заключенные] умрут в результате авиаудара, это будет для них облегчением, учитывая условия, в которых они живут», заявлялось в отчете. Отчет заканчивался словами Витольда о том, что это «срочное и тщательно взвешенное обращение» узников[259].
Перед Ровецким встала проблема: как доставить донесение в Лондон. После оккупации Франции польское правительство в изгнании под руководством Владислава Сикорского, генерала и бывшего премьер-министра умеренных взглядов, перебралось в Лондон. У Ровецкого был радиопередатчик, но пользоваться им следовало осторожно, чтобы избежать обнаружения. Отправлять донесение с курьером было не менее рискованно. Прошлой осенью немцы сумели внедрить в сеть Ровецкого своих шпионов, поэтому теперь нужно было искать новый маршрут. Витковский предложил использовать в качестве курьера свою знакомую — аристократку Юлию Любомирскую. Она планировала бежать в нейтральную Швейцарию со своей сводной сестрой[260].
В начале ноября Юлия с докладом и инструкциями села в поезд, который отправлялся в Швейцарию. Добираться до Женевы пришлось больше суток — расстояние составляло более 1500 километров, но поезда ходили регулярно. Юлия доставила отчет Станиславу Радзивиллу, временному поверенному Польши в Лиге Наций[261].
Подготовка следующего этапа заняла несколько недель. Дипломатическое представительство привлекло брата Стефана Дембинского, Станислава, который тогда находился в Женеве. Он согласился доставить документы через незанятый регион на юге Франции и через Пиренеи в Мадрид. Дембинский добрался до испанской столицы примерно 10 декабря и передал бумаги вместе с короткой запиской польскому резиденту. Оттуда отчет с дипломатической почтой отправился Сикорскому в Лондон[262].
* * *
Сикорский никак не мог наладить конструктивные отношения со своими британскими покровителями. Англичане знали о Польше очень мало и считали поляков странными, неуправляемыми иностранцами с трудно произносимыми именами. Говорят, Уинстон Черчилль однажды назвал польского военачальника Кажимежа Соснковского «Созл… как-то так». В докладе правительства Великобритании польский министр иностранных дел Август Залеский охарактеризован как человек, который «славится своей ленью», а про министра финансов Адама Кока сказано, что он «дружелюбен, но не птица высокого полета». О самом же Сикорском англичане думали, что он, пожалуй, худший из всех[263].
«[Его] тщеславие колоссально, и, к сожалению, его поощряют, когда он демонстрирует это здесь в определенных кругах, — заметил британский посол в польском правительстве в изгнании сэр Говард Кеннард. — Нужно что-то делать, чтобы он понял: на нем свет клином не сошелся»[264].
Донесение с просьбой о бомбардировке, 1940 год
Джон Гилкс
Сикорский был хорошо осведомлен об интригах своих противников и не менее разочарован своими британскими покровителями, которые проигнорировали его предупреждения о немецком блицкриге и пренебрежительно относились к польской армии, несмотря на то что во время Битвы за Британию{8} 303-я Варшавская истребительная эскадрилья сбила больше немецких самолетов, чем любое другое подразделение[265].
Владислав Сикорский. Ок. 1941 года.
Предоставлено Национальным цифровым архивом Польши
Еще хуже было то, что Англия не восприняла всерьез его предыдущие сигналы о военных преступлениях Германии. На тот момент название «Аушвиц» ни о чем не говорило британским чиновникам, хотя они понимали роль системы немецких концлагерей в подавлении сопротивления нацистам. В 1939 году британское правительство опубликовало Белую книгу, где были описаны случаи жестокого обращения с заключенными в лагерях Дахау и Бухенвальд. Но англичане проявляли осторожность, публикуя информацию о нацистских преступлениях, чтобы избежать обвинений в нагнетании напряженности. Во время Первой мировой войны правительство страны использовало вымышленные истории о жестоких преступлениях немцев (например, что они делают мыло из трупов), и это вызвало всеобщее недоверие. Кроме того, британские чиновники скептически относились к сообщениям правительств других стран. Фрэнк Робертс, исполняющий обязанности первого секретаря Центрального департамента Министерства иностранных дел Великобритании, даже позволил себе усомниться в достоверности польских донесений. Пока англичане ограничивались общими фразами, осуждая «жестокое обращение немцев с гражданским населением Польши, нарушающее принципы международного права»[266].
Еще одна сложность для Сикорского заключалась в следующем: как обратить внимание Британии на преступления нацистов в Польше, если сама она подвергается разрушительным бомбардировкам со стороны Германии. В сентябре 1940 года Гитлер приказал провести серию бомбардировок, нацеленных на Лондон и другие города. Он стремился уничтожить инфраструктуру страны и сломить волю народа. В течение всей осени Лондон бомбили почти каждую ночь. Было сброшено 27 500 бомб, погибли 18 000 человек, в основном в районе Ист-Энда и доков, сотни тысяч жителей города остались без крова. Немцы использовали и зажигательные, и фугасные бомбы, поэтому по ночам в разных частях города полыхали страшные пожары[267].
Когда бомбардировщики находились в двенадцати минутах полета от города, начинали выть сирены и жители прятались в подвалах и других укрытиях. Бомбоубежища быстро заполнялись, и люди искали спасения в церковных склепах, под железнодорожными мостами и в лондонском метро. По вечерам на платформах сидели «подземщики» — так их стали теперь называть. Власти не одобряли использование станций метро в качестве укрытий, но все-таки согласились раздавать кое-где чай и булочки и проводили медосмотры, чтобы выявить вшей и чесотку. Люди, получившие контузию, иногда не выходили на поверхность в течение нескольких дней, чтобы никто не занял их место. Некоторые граждане жаловались на состояние бомбоубежищ в бедных районах города и думали, что у состоятельных лондонцев, например евреев, убежища лучше, чем у других. Такая точка зрения выражала массовый антисемитизм, но не соответствовала реальности. Большинство людей все же приспособились к тяжелым обстоятельствам, и дух товарищества сплотил собратьев по несчастью[268].
В мае слабого Чемберлена сменил Черчилль. Новый премьер-министр посещал пострадавшие от бомбежки районы и встречался с выжившими людьми. Ночью с крыши своего бункера Черчилль видел полуразрушенный город. Моральный дух англичан не был сломлен, но в остальном ситуация складывалась не лучшим образом: британцы увязли в боях с итальянскими войсками в Африке, на единственном активном фронте, а поставкам продовольствия и оборудования через Атлантику угрожали немецкие подводные лодки. Америка пока наблюдала за происходящим со стороны. Размышлять о судьбах тех, кто оказался в ловушке на континенте, не было времени[269].
Той осенью Сикорский согласился сотрудничать с новой подпольной организацией, которая называлась Управление специальных операций — УСО (Special Operations Executive — SOE). Он надеялся улучшить отношения с британцами. Целью УСО было проведение диверсий в оккупированной нацистами Европе. Но начало ее работы оказалось неудачным. Организацию возглавлял министр экономической войны Хью Далтон — социалист, выпускник Итонского колледжа. Его вызывающее поведение не одобрялось другими членами правительства, а решение привлечь к сотрудничеству с УСО не военных, а гражданских лиц — чтобы понравиться левым группам на континенте, — имело обратный эффект. Нанятые им бухгалтеры, юристы и банковские клерки выдвигали множество различных предложений, но совершенно не представляли, как все это осуществить. Если бы не партнерство Далтона с поляками, которое позволило ему заявить об успехах польского подполья как о собственных, УСО потерпело бы в ту зиму полный крах[270].
Хью Далтон. 1945 год.
Национальная портретная галерея Лондона
Накануне Рождества Сикорский вместе с Далтоном посещал польские войска, расквартированные в Шотландии. В это время в штаб-квартиру польского правительства в изгнании в отеле «Рубенс» в Лондоне прибыл отчет Витольда. Далтон, уже имевший несколько стычек с Уайтхоллом, понимал, что Сикорскому будет невероятно сложно выполнить просьбу Витольда о бомбардировке лагеря. Учитывая график Черчилля, можно было потерять несколько недель, ожидая возможности попасть на прием. Министерство иностранных дел тоже не хотело заниматься проблемой немецких преступлений, поэтому лучше всего было передать просьбу Витольда непосредственно в Королевские ВВС[271].
Адъютант Сикорского Стефан Замойский 4 января 1941 года составил одностраничную версию отчета, главным пунктом документа была просьба о бомбардировке лагеря. Замойский передал подготовленный отчет командующему бомбардировочной авиацией Ричарду Пирсу. Штаб-квартира Пирса располагалась в деревушке Уолтерс-Эш недалеко от города Хай-Уиком в Бакингемшире, на достаточно безопасном расстоянии от Лондона. Бомбардировки Лондона возобновились 29 декабря. Холодным ясным вечером взвыла сирена, и бомбы снова посыпались на город. Всего за три часа на столицу упали 22 000 бомб, в основном зажигательные, и в Лондоне начался второй Великий пожар[272].
Пирс анализировал действия Королевских ВВС, когда на его стол легло донесение Витольда. Черчилль считал стратегические бомбардировки Германии своим главным приоритетом, однако Королевским ВВС было трудно держать все время наготове свой небольшой парк бомбардировщиков, не говоря уже о том, чтобы наносить удары по всей территории Германии. В октябре у Англии было 290 исправных самолетов, но к концу ноября она потеряла почти треть из них. Причиной большинства происшествий были ошибки экипажей: пилоты были плохо обучены, на самолетах не хватало оборудования. Отсутствовали радары, и в условиях сильной облачности пилоты, отсчитав примерное время полета, просто открывали бомбовые люки. В результате большинство бомб падало очень далеко от цели. Один из экипажей попал в магнитную бурю и развернулся, сам того не подозревая. Вглядываясь в темноту в поисках ориентиров, они заметили реку, которую ошибочно приняли за Рейн, и свою цель — аэродром. Только по возвращении на базу они поняли, что все это время летали над Англией и сбросили бомбы на аэродром Королевских ВВС в Бассингборне в графстве Кембриджшир[273].
«Прискорбно», — сказал Черчилль, характеризуя боевые действия Королевских ВВС, и потребовал повысить результативность. Он поддерживал идею ответной атаки на немецкие города, но с условием, что она будет иметь хоть какой-то шанс на успех. В декабре Черчилль приказал провести первый такой налет на Мангейм. Однако Пирса и Чарльза Портала, начальника штаба ВВС, волновала этическая сторона атаки на мирных жителей. Они считали, что единственный способ вывести Германию из войны — нанести целенаправленный удар по ее военно-промышленному комплексу. Ориентируясь на сильно преувеличенные отчеты своих экипажей, Пирс думал, что их стратегия дает результаты, и как раз планировал крупную акцию по бомбардировке производства синтетического топлива в Германии. Именно в этот момент просьба Витольда легла на его стол[274].
Мысль о бомбардировке Аушвица показалась Пирсу интересной. Он понимал, что бомбардировка лагеря не имеет стратегического значения, и если решение об атаке на лагерь все-таки будет принято, то оно будет политическим. Расстояние от авиабазы Страдисхолл в Саффолке до лагеря и обратно превышало 2700 километров — до сих пор Королевские ВВС на такую дистанцию не летали. Теоретически эскадрилья из дюжины бомбардировщиков Веллингтона с дополнительными топливными баками могла достичь Аушвица. Каждый бомбардировщик мог бы нести на борту 450 килограммов боеприпасов — этого количества было бы достаточно, чтобы уничтожить лагерь или нанести ему серьезный ущерб. Поляки дали указания, как найти Аушвиц, но Пирс знал, что, даже если бомбардировщики ВВС до него доберутся, при таком ограниченном количестве бомб у них на борту шансы попасть по лагерю будут невелики[275].
Пирс 8 января направил эту просьбу Порталу в Лондон, в министерство авиации. Он писал, что миссия выполнима, но, учитывая все сложности операции, требуется одобрение министров. Пирс ничего не сообщил о тяжелом положении заключенных, и это неудивительно. В процессе передачи донесения в Лондон акцент был сделан на идее бомбардировки, тогда как описание ужасов концлагеря было сведено к одной строке. Вне контекста на просьбу Витольда уже никто не обратил внимания[276].
Ответ Портала был кратким и четким:
«Думаю, вы согласитесь, что, не беря в расчет какие-либо политические соображения, атака на польский концлагерь в Освенциме является нежелательной диверсией и вряд ли достигнет цели. Масса бомб, которые можно было бы доставить к цели на этом расстоянии при наличии ограниченных сил, не сможет нанести достаточный урон и едва ли позволит заключенным сбежать»[277].
Оценка Портала была точной, он даже немного преуменьшил сложность бомбардировки. Но он не смог понять, что атака на Аушвиц в 1940 году обратила бы внимание всего мира на ужасы лагеря и, даже если бы не принесла успеха, создала бы прецедент вмешательства с целью остановить преступления нацистов.
Чарльз Портал. Фото:
Юсуф Карш
Пирс не возражал против такого решения и передал Сикорскому ответ Портала. В письме от 15 января Пирс разъяснял Сикорскому все сложности этой миссии. «Подобные бомбардировки должны быть чрезвычайно точными, если мы не хотим больших жертв среди самих заключенных», написал он, добавив, что «такую точность нельзя гарантировать»[278].
Ответ Сикорского не задокументирован. Далтон, судя по всему, убедил Сикорского продолжать работу в этом направлении. Тем временем в западном высокогорье Шотландии УСО обучало польских эмигрантов разведывательной деятельности. Далтон планировал десантировать этих людей в Польше, снабдив радиопередатчиками, чтобы они установили связь с Варшавой и высылали разведданные в Великобританию. Для Сикорского это означало, что британцы согласны на дальнейшее сотрудничество и доверяют сведениям, которые предоставила к тому моменту его сеть[279].
Первые три парашютиста прибыли на авиабазу Страдисхолл в Саффолке вечером 15 февраля. Ночь была тихая, лишь тонкая полоса облаков плыла в вышине. Прогноз погоды для Польши обещал ясное небо. Разведчики были одеты в комбинезоны и перчатки по локоть. До места выброски под Варшавой было пять часов лёта. В рюкзаках парашютистов лежала гражданская одежда, сшитая по польской моде, немецкие сигареты и бритвы. У каждого в пуговице была спрятана таблетка с цианидом на случай захвата в плен. Еще 360 килограммов оборудования — четыре радиопередатчика и большое количество динамита — были сложены в специально сконструированные контейнеры, способные выдержать удар о землю без взрыва. Перед вылетом Сикорский сказал разведгруппе: «Вы авангард Польши. Вы должны показать миру, что даже сейчас, даже в нынешних обстоятельствах, в Польше можно приземлиться»[280].
Самолет Whitley MK1 покатился по взлетно-посадочной полосе, оторвался от нее и набрал высоту над Северным морем. Уже над континентом сквозь воздухозаборники самолета подул холодный ветер, и люди прижимались друг к другу, чтобы согреться. Было слишком холодно, чтобы спать, и трудно говорить при ревущих двигателях. Когда они пролетали над голландским побережьем, их обстреляли из зениток, а над Дюссельдорфом их поймали вражеские прожекторы, но противовоздушная оборона Германии была на тот момент примитивной и в большей части города электричество не отключалось. Около полуночи они заметили огни Берлина. Возле польской границы облака начали сгущаться. Пилот, капитан авиации Фрэнсис Кист, возможно из-за незнания маршрута, отклонился от курса и, когда увидел Татры, понял, что улетел дальше нужной отметки[281].
Ни времени, ни топлива на корректировку курса не было. Людям пришлось прыгать из самолета прямо там — как оказалось, почти над Аушвицем. Один из членов экипажа открыл специально оборудованную боковую дверь, парашютисты взглянули на полную луну, освещавшую заснеженные склоны гор, и шагнули в темноту. Кист сделал еще круг, чтобы сбросить снаряжение, поднялся на крейсерскую высоту и улетел прочь[282].
В ночной тишине заключенные Аушвица наверняка слышали низкий гул двигателей самолета, но не могли догадаться, что означают эти звуки. Парашютисты приземлились и направились в Варшаву. Никакой помощи заключенные не получили, но сама эта операция стала для Сикорского подтверждением, что британцы могут добраться до Аушвица.
ЧАСТЬ II
Глава 7. Радио
Аушвиц, январь 1941 года
Девять дней Витольд пролежал в горячке. Сны перемежались с мыслями в периоды бодрствования, он мог определить только то, что день сменил ночь, а ночь — день. Иногда он чувствовал, что открылось окно или что к его телу прикасается грубая мочалка, а к губам — ложка с горячим супом. Появлялись другие пациенты, они стонали и кричали или внезапно затихали при звуке выстрела или удара, раздавшегося где-то рядом. Музыканты теперь репетировали баварский вальс для заместителя коменданта Фрича, и по вечерам звуки музыки долетали до палаты[283].
На десятый день горячка прошла, и Витольд начал медленно восстанавливать силы. Санитары продолжали кормить его, и он потихоньку вставал и бродил по палате. Когда Деринг решил, что Витольд достаточно окреп, его перевели в блок для выздоравливающих. Тот факт, что Дерингу удалось так долго укрывать Витольда, указывал на важность госпиталя для подполья. Главный врач госпиталя гауптштурмфюрер СС Макс Попирш доверял Дерингу. Попирш хотел показать, что национал-социализм совместим с врачебной этикой. Пока Деринг хвалил нацистский расовый порядок и демонстрировал суровое обращение с заключенными, ему позволяли выполнять врачебный долг и спасать жизни[284].
Витольд помогал санитарам и быстро втянулся в ритм работы блока. Всех пациентов мыли рано утром. Из палат с трехъярусными койками больных тащили в уборную, где с них снимали грязное нижнее белье и бумажные повязки и поливали холодным душем. По словам одного из санитаров, масса дрожащих тел напоминала «смертельно раненного зверя, в предсмертной агонии наблюдающего за тысячей своих частиц». Пациентов возвращали на койки, полы мыли с хлоркой, опорожняли ведра и проветривали помещения[285].
Госпитальный блок.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Заключенных оперировали на первом этаже. Операции начинались в девять утра и длились почти весь день. Попирш находился в госпитале только в течение первого часа, а потом уезжал, оставляя вместо себя унтершарфюрера СС Йозефа Клера, бывшего краснодеревщика из Австрии, которому нравилось представлять себя доктором. Клер приезжал в госпиталь на мотоцикле. Один из санитаров должен был до блеска отполировать мотоцикл, а другой — снимал с Клера ботинки и мыл его ноги, пока тот сидел за рабочим столом. Клер пыхтел трубкой, «будто падишах», а третий санитар делал ему маникюр, вспоминал один из заключенных[286].
К счастью, Клер был увлечен незаконной торговлей: весьма скудные запасы морфина он продавал эсэсовцам и капо. По этой причине у медперсонала оставалось время заниматься пациентами. В феврале стояли тридцатиградусные морозы. Заключенным выдали пальто, больше похожие на хлопчатобумажные рубашки до колен. Некоторые заключенные, в том числе Витольд, получали от семей посылки с нижним бельем. Но большинству узников приходилось тайно нашивать под одежду дополнительные слои из дерюжки от мешков из-под цемента или из любого другого материала, какой удавалось найти, хотя нацисты запрещали делать это под страхом сурового наказания. В самые холодные дни эсэсовцы не выгоняли заключенных работать на улицу, но перекличка всегда проходила на плацу. Десятки людей попадали в госпиталь с обмороженными руками и ногами, сначала твердо-белыми, а вскоре черневшими от гнили[287].
Йозеф Клер. 1962 год.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Однажды вечером, когда за окнами бушевал ветер, охранник-эсэсовец привел из штрафного отряда двенадцать евреев с сильно обмороженными ногами. Санитары собрались почитать немецкую газету, оставленную врачами, как вдруг Деринг позвал их на помощь. Обычно евреев из штрафного отряда не лечили, и Деринг хотел, чтобы все было сделано как можно быстрее. Несчастные сняли сабо, обнажив ноги, плоть с которых облезла буквально до костей. Сами кости были коричневого цвета — скорее всего, тоже обмороженные[288].
«Просто посыпьте кости дезинфицирующим порошком и наложите повязки», — приказал Деринг. Кон вместе с другим санитаром принялся перевязывать ноги тканевыми бинтами, чтобы замедлить разложение, но Деринг, наблюдавший за процессом со стороны, рявкнул: «Перевязывать бумагой!»[289]
Кон подошел к Дерингу и прошептал:
— Когда они выйдут на снег, эти повязки не продержатся и пяти минут[290].
— Да, — ответил Деринг. — А ты думаешь, эти люди долго проживут после того, как выйдут отсюда? Больше пяти минут? Час? Может, два? У нас очень мало тканевых бинтов, и мы должны использовать их там, где они нужны.
Витольд не знал об этом случае. Кон, понимая, насколько важен Деринг для подполья, не стал обсуждать с Витольдом этот инцидент[291].
* * *
Несколько недель спустя Деринг подтвердил свою значимость. Однажды вечером он привел Витольда в кабинет Попирша в главном госпитальном блоке. На столе стоял радиоприемник — вероятно, одна из популярных среди эсэсовцев моделей Telefunken: лакированный деревянный корпус с фигурными прорезями в стиле ар-деко и две ручки для регулировки частоты по обе стороны решетки динамика. Деринг с кем-то договорился, и приемник выкрали из электроцеха, а затем он приготовил для радиоприемника тайник под половицами под раковиной. Деринг предложил Попиршу провести телефонную линию между его кабинетом и одним из новых блоков госпиталя и попросил заключенного-электрика, чтобы тот прикрепил к телефонному проводу антенный. Попирш был в восторге. Деринг тоже, но совсем по другим причинам[292].
Владислав Деринг. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Деринг щелкнул переключателем и подождал, пока радиолампы прогреются и зашипит динамик. Он стал вращать ручку настройки, радио запищало, послышалось потрескивание, а затем они оба, взволнованные, услышали звуки из забытого мира: песни, мелодии и голоса на немецком, итальянском, словацком и греческом языках. Почти все коммерческие и государственные радиостанции, воинские части, пилоты самолетов и рыбаки в море пользовались коротковолновыми частотами[293].
Деринг искал Би-би-си. В отличие от жестко контролируемых немецких станций, Би-би-си сообщала более правдивую информацию (британское правительство полагало, что, если транслировать новости, пусть даже печальные для союзников, люди будут больше верить и, следовательно, больше слушать). Нацисты старались подавить сигнал Би-би-си, но в рейхе росла популярность немецкоязычной службы этой радиостанции, и даже радиоприемники Volksempfnger, прозванные «мордой Геббельса», ловили сигнал Би-би-си. Министр пропаганды прибегал к массовым арестам, а на радиоприемники клеились этикетки, предупреждавшие, что прослушивание иностранных радиостанций является преступлением против немецкого народа. Но такие меры имели лишь частичный успех[294].
Деринг и Витольд крутили ручки, пока не услышали четыре заветных барабанных удара — сигналы азбуки Морзе, означающие «победа» и начало новостной программы Би-би-си. Затем взволнованное приветствие: «Это Англия… Это Англия…» Они не осмелились слушать долго. Но вернулись к радиоприемнику на следующую ночь и на следующую. Новости были плохие. Немцы продолжали бомбить английские города, хотя непосредственной угрозы вторжения в Британию уже не было. В марте генерал Эрвин Роммель высадился в Ливии, чтобы поддержать итальянцев, и немедленно выступил против англичан. Казалось, немцы вот-вот захватят Египет и Суэцкий канал. Америка по-прежнему оставалась в стороне[295].
Из услышанного Витольд сделал вывод, что сил у британцев недостаточно и они не могут сейчас атаковать Аушвиц. Но он верил, что творившиеся в лагере ужасы все-таки заставят союзников действовать.
Связи в лагере, 1941 год
Джон Гилкс, Беата Дейнарович
Вместе со своим старым товарищем по блоку Каролем Щвентожецким Витольд распространял среди заключенных любые, даже самые незначительные хорошие новости (он сомневался, способны ли почти уже павшие духом обитатели лагеря воспринять правду без прикрас). В последующие вечера Витольд с удовлетворением наблюдал, как группы заключенных на площади оживленно обсуждают новости о затонувшей посреди Атлантики немецкой подводной лодке или о разгроме итальянцев в горах Эфиопии. «Люди жили этим, — вспоминал один из узников. — Из этих новостей мы черпали новые силы»[296].
К концу февраля Витольд почти поправился. Вместо больничного халата он получил полосатую форму. Взяв для прикрытия старый ящик с инструментами, он перемещался по лагерю, продолжая официально находиться на лечении. Еще совсем недавно подобную уловку было бы невозможно себе представить, но, проведя в лагере полгода, он досконально изучил распорядок дня капо и узнал, каких мест в лагере следует избегать. Подполье разрослось до ста с лишним человек, охватив большинство рабочих отрядов. Влияние подпольщиков ощущалось в блоках: они призывали заключенных работать сообща и следили за теми, кто, как им казалось, может обратиться к немцам. Витольд призывал новых участников задабривать капо при помощи мелких взяток — украденного из кухни куска маргарина или буханки хлеба, тайно принесенной землемерами в лагерь, — и стараться получать значимые «должности» в своих отрядах[297].
Лагерь разрастался, и требовалось все больше капо и бригадиров. Для назначения на эти должности заключенных-немцев уже не хватало. Руководитель трудового отдела лагеря Отто Кюзель, казалось, искренне хотел помочь заключенным. Он немного выучил польский язык и никогда не просил платы за перевод людей Витольда на более выгодные работы. Один из подпольщиков получил должность капо в новом блоке, другой заведовал конюшнями. Они сумели приютить и других людей, обеспечить себе чуть больше еды и установить некоторый контроль над лагерем в целом[298].
Витольд часто навещал Кароля в конюшнях, где тот работал, и сообщал ему последние новости, услышанные по радио. Кароль встречал Витольда особым угощением: полной банкой пшеничных отрубей, смешанных с водой и с сахаром — самым редким лакомством. В лагерь прибыл вагон с отрубями для лошадей. Отруби были загрязнены солью и древесным углем, но Кароль обнаружил, что, если добавить воду, соль растворяется быстрее сахара, и соленую воду можно вылить (а уголь полезен при диарее). Эта смесь была «самым вкусным на свете пирогом», вспоминал Витольд. Кароль убедил эсэсовцев, что их трофейному жеребцу необходимо ведро молока каждый день, и они с Витольдом стали запивать месиво молоком (разумеется, жеребцу не перепадало ни капли — Кароль старался лишь смазать ему рот молочной пеной)[299].
Кароль Щвентожецкий. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
В начале марта Кароль сообщил Витольду новость. В лагерь приезжал какой-то немецкий чиновник. Делегация посетила конюшню, и Кароль узнал среди гостей рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Глава службы безопасности приказал значительно расширить лагерь — с десяти до тридцати тысяч мест, чтобы сделать Аушвиц одним из крупнейших концентрационных лагерей в рейхе. Гиммлер стремился развивать экономический потенциал своих лагерей. Он инспектировал лагерь совместно с представителями концерна IG Farben. Гиммлер надеялся убедить руководство немецкого промышленного гиганта вложить средства в завод по производству синтетического топлива и каучука: завод построят заключенные, труд которых предполагалось продать за мизерную плату[300].
Вскоре Витольд выяснил у Владислава Сурмацкого, который работал геодезистом в строительном отделе СС, некоторые подробности замысла Гиммлера. Владислав установил несколько контактов среди заключенных, которые выполняли для эсэсовцев чертежи проектов расширения лагеря. Они рассказали, что на плацу планируется возвести двенадцать новых бараков и надстроить дополнительные этажи на уже существующих зданиях, чтобы увеличить вместимость лагеря. Той весной составы с заключенными-поляками стали прибывать ежедневно, и бараки переполнились ничего не понимавшими новичками, арестованными прямо на улицах или задержанными за участие в подполье — реальное или мнимое[301].
План расширения лагеря, март 1941 года (в центре — двенадцать новых бараков).
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Витольд воспользовался притоком новых людей в лагерь и ускорил вербовку в подполье. К марту численность подпольщиков возросла до нескольких сотен человек. Это позволяло обеспечить относительную безопасность участников, но соблюдать секретность при таких масштабах становилось все труднее. Администрация лагеря начала подозревать, что в Аушвице существует подполье. Но пока в СС не догадывались ни о размерах организации Витольда, ни о ее связи с движением Сопротивления в Варшаве. Нацисты думали, что заключенные просто объединились в ебольшие группы, как это было в других лагерях[302].
Витольд стремился к тому, чтобы никто, кроме него, не знал всех подпольщиков. Он старался быть как можно незаметнее, а инструкции и информацию распространял через надежных людей, таких как Кароль. Но его известность в лагере росла[303].
Гестапо периодически просматривало личные дела заключенных, выискивая тех, кто уже был замечен в участии в подполье. На утренней перекличке эсэсовцы вызывали шесть-семь узников, а потом казнили их в гравийных карьерах. Так Витольд потерял нескольких соратников.
Однажды вечером после работы Витольд с Каролем рассматривали толпу вновь прибывших заключенных. Вдруг кто-то выкрикнул имя Витольда — его настоящее имя. Обернувшись, Витольд увидел своего варшавского приятеля, который устремился ему навстречу[304].
Витольд Пилецкий. Март 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
— Так вот ты где! — закричал он. — Варшавское гестапо чуть не изрубило меня на куски, они выпытывали у меня, что случилось с Витольдом[305].
Витольд с невозмутимым видом отвел этого человека в сторону и взял с него слово хранить в тайне его настоящее имя. Однако для некоторых узников эта неожиданная встреча не осталась незамеченной[306].
В начале марта 1941 года эсэсовцы устроили в бельевом блоке темную комнату и нашли нескольких заключенных, умевших обращаться с фотоаппаратом. Нацисты решили сфотографировать заключенных в профиль и в анфас. Витольд стоял в очереди с людьми, в одном составе с которыми он прибыл в лагерь. Он прикинул, что более четверти арестованных из того состава уже мертвы. Подошла его очередь, он сел на вращающийся табурет. Чтобы лицо находилось на одном уровне с линзой, за головой заключенного закрепляли специальный металлический стержень. «Не улыбаться, не плакать…» — произнес фотограф. Первый запрет звучал настолько абсурдно, что почти гарантированно вызывал усмешку. Витольд не сводил глаз с объектива, но прижал подбородок к шее, чтобы немного исказить черты лица на случай, если гестапо найдет его более ранние фотографии[307].
Его хитрость сыграла с ним злую шутку. Через несколько дней Витольда вызвали в складское помещение. В этом здании у СС была небольшая бухгалтерия, где хранились регистрационные материалы, в том числе фотографии узников. Офицер СС, сидя за столом, просматривал документы. Он выглядел раздраженным. Витольд отдал честь и сообщил свой номер. Эсэсовец достал несколько фотографий и попросил Витольда опознать людей на фото. Витольд не знал никого, хотя по номерам было видно, что они зарегистрированы в лагере одновременно с ним. Очень подозрительно, сказал немец, что он не узнает тех, с кем ехал в одном вагоне. Эсэсовец посмотрел на фотографию Витольда, потом снова на него самого.
— Ты тут совсем на себя не похож! — воскликнул офицер[308].
Витольд объяснил, что лицо отекло из-за болезни почек. Эсэсовец пристально посмотрел на него и махнул рукой. Ничего страшного, подумал Витольд. Вернувшись в госпиталь, он узнал: Деринга предупредили о том, что Витольда вызовут на следующий день. Витольд сразу понял, что кто-то его опознал. Единственным человеком, который не являлся членом подпольной организации и который знал, что он находится в лагере под псевдонимом, был капо столярной мастерской Вильгельм Вестрич. Но две недели назад Вестрича освободили. Кто же еще мог предать Витольда?[309]
Оставалось только одно — придумать правдоподобное объяснение путанице, ведь, скорее всего, его будут пытать. Деринг научил Витольда имитировать симптомы менингита, чтобы он снова мог попасть в госпиталь и собраться с силами или принять дозу цианида (хотя Деринг не сказал этого вслух).
На следующее утро на перекличке вместе с двадцатью другими номерами назвали и номер Витольда. Прозвучал гонг, вызванные подошли к бухгалтерии и выстроились в коридоре. У них проверили номера. Витольда повели в почтовую комнату.
Несколько эсэсовцев просматривали письма заключенных на предмет подозрительного содержания. Оторвав взгляд от стола, один из немцев поманил Витольда.
— А! Милый мой, — сказал он, — почему ты не пишешь писем?[310]
Витольда осенило: вот почему его вызвали, и он чуть не рассмеялся. Это правда, он не писал писем, опасаясь привлечь внимание к Элеоноре. Но он предполагал, что это может насторожить СС, и спрятал в блоке пачку писем с пометкой «отклонено»[311].
— Пишу, — сказал он немцу. — Я могу доказать.
— Вы подумайте! У него есть доказательства! — воскликнул эсэсовец[312].
Охранник отвел Витольда в его блок и забрал письма. Опасность миновала. Но радость Витольда улетучилась, как только он услышал звуки выстрелов — заключенных, которых вызвали вместе с ним в то утро, казнили в одном из гравийных карьеров[313].
* * *
С приходом весны у заключенных возникли новые проблемы. По воскресеньям за кухней капо начали устраивать боксерские поединки. Это место плохо просматривалось со сторожевых вышек. Капо дрались друг с другом или избивали кого-нибудь из заключенных. Однажды в марте, в воскресенье, Витольд и еще несколько узников сидели во дворе — вероятно, собирали вшей со своей одежды (это была обязательная процедура по выходным). Вдруг они услышали крики и шум поединка. Прибежал кто-то из заключенных, красный от возбуждения. Капо с лагерной скотобойни, Вальтер Дуннинг, предлагал сразиться с любым, кто наберется смелости.
— Я слышал, что некоторые из вас умеют боксировать, — сказал Дуннинг. В качестве приза предлагался хлеб[314].
Заключенные посмотрели на Тадеуша Петшиковского, сидевшего без рубашки на куче кирпичей рядом с ямой. Тедди, как все его называли, был новым членом ячейки Витольда. В Варшаве он тренировался в легчайшем весе, но теперь едва ли был в подходящей для бокса форме[315].
Старший комнаты предупредил Тедди, что это безумие: все знали, что Дуннинг одним ударом может сломать челюсть. Тедди пожал плечами и побежал по лужам через плац в сторону кухни, где толпились капо и их болельщики, стараясь занять самое лучшее место. Мускулистый Дуннинг весил почти сто килограммов. С обнаженным торсом он стоял в центре импровизированного ринга. В прошлом он жил в Мюнхене и был чемпионом в среднем весе, а теперь на своей должности получал еды столько, сколько хотел. При виде щуплого Тедди толпа начала скандировать: «Он тебя убьет, он тебя съест!»[316]
Тедди Петшиковский. 1939 год.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Голод Тедди одержал верх над страхом. Тедди вышел на ринг, и кто-то подал ему пару рабочих рукавиц. Дуннинг наблюдал. Тедди протянул руку для приветствия, но Дуннинг в ответ лишь небрежно поднял кулак. Бруно Бродневич, главный капо и рефери, крикнул: «Бокс!»[317]
Немец стремительно набросился на Тедди, пытаясь прикончить его. Дуннинг не старался держать кулаки у лица, и Тедди сумел пробить его левым джебом, а затем увернуться. Дуннинг снова накинулся на Тедди, еще не оправившись, и тогда Тедди прыгнул и нанес еще один удар. Так повторялось до тех пор, пока в конце первого раунда не прозвучал гонг, призывавший на перекличку. «Побей немца!» — кричали из толпы воодушевленные поляки[318].
Тедди поднял перчатку вверх в знак остановки боя. Как только начался следующий раунд, Тедди провел левый хук и разбил немцу нос. Заключенные заулюлюкали. На этот раз Бродневич схватил дубинку и принялся лупить заключенных, кричавших громче всех. Дуннинг, у которого кровь стекала по груди, тут же начал ему помогать. Заключенные разбежались, остался только Тедди. Он по-прежнему стоял на ринге, опасаясь худшего. Дуннинг подошел к нему и бросил перчатки на землю. Он пожал Тедди руку и повел молодого поляка в свой блок.
— Когда ты ел? — спросил Дуннинг[319].
— Вчера, — ответил Тедди[320].
Дуннинг дал ему полбуханки хлеба и кусок мяса. «Очень хорошо, молодой человек, очень хорошо», — только и сказал он. Тедди побежал обратно в свой блок, чтобы разделить с соседями хлеб и мясо, а вскоре получил и хорошую работу — на конюшне.
Несколько дней лагерь гудел, пересказывая историю боя Тедди с Дуннингом. Каждый раз добавлялись новые подробности. На плацу Витольд услышал разговоры о восстаниях и прорывах. Мятеж планировала группа полковников, недавно прибывших в лагерь. По вечерам эту группу можно было видеть на «набережной», по которой они вышагивали, как на параде. Вдоль дорожки высадили березы, и теперь она называлась Березовая аллея. Из дерева вырезали указатель, на котором двое мужчин сидели на лавочке, а третий — чуть дальше, с огромным ухом, повернутым в их сторону. Как выяснил Витольд, план полковников состоял в том, чтобы один из них прорвался через главные ворота, сбежал в близлежащий городок и собрал там как можно больше людей на подмогу. Другой полковник будет удерживать лагерь, пока не подоспеет помощь.
Витольд считал этот план непродуманным и преждевременным, ведь каждый из полковников завербовал лишь по несколько человек. Витольд воздерживался от контактов с ними. Его беспокоило то, что они действуют неосторожно и могут попытаться давить на него своим авторитетом. Но он должен был приглядывать за ними на случай, если они начнут поднимать людей в атаку, — это могло привести к репрессиям со стороны немцев. Его собственное мнение о прорыве не изменилось: большинство заключенных слишком слабы, чтобы уйти далеко, и охранники СС наверняка жестоко отыграются на сотнях и тысячах тех, кто останется в лагере[321].
Витольд хотел получить от Варшавы указания о том, как вести себя с этими полковниками. В апреле он начал составлять донесение. Семья Щвентожецкого дернула за нужную ниточку в Варшаве, и Кароль готовился к освобождению. Витольд был рад за друга, хотя это и означало потерю важного помощника. Поедая очередной «сладкий пирог», они подвели итоги работы подполья: организация постоянно расширялась, они помогали продлевать жизнь людям, организовали контрабандную доставку продуктов и лекарств в лагерь, Деринг раздобыл радио. Но, несмотря на эти успехи, число погибших росло. Со дня открытия Аушвица в лагерь попало более пятнадцати тысяч заключенных, а всего через год в живых осталось около восьми с половиной тысяч человек. Усилились меры безопасности: вместо одного слоя колючей проволоки по периметру установили двойной забор и подвели к нему электрический ток. Комендант Хёсс придумал новый жестокий способ коллективного наказания за побег: из блока беглеца произвольно выбирали десять узников и оставляли их умирать голодной смертью. (В первый раз, когда это произошло, сорокалетний учитель физики из Кракова Мариан Батко добровольно пошел на казнь вместо подростка, на которого пал выбор эсэсовцев. Самопожертвование Мариана Батко потрясло всех свидетелей[322].)
Витольд включил эти подробности в донесение, которое попросил Кароля выучить наизусть. Но Витольда беспокоило еще кое-что. С момента открытия лагеря было освобождено уже более трехсот заключенных, и вероятность того, что Мария попытается содействовать его освобождению, росла. Витольд не хотел покидать лагерь: его работа только началась. Если прежде он опасался, что останется в стороне от событий в Варшаве, то теперь пришел к выводу, что именно Аушвиц занимает центральное место в стремлении нацистов к господству, а он, Витольд, противостоит этому. Он почувствовал себя почти счастливым, хотя это могло показаться странным. «Работа, которую я начал, полностью поглощала меня, так как она набирала темп в соответствии с моим планом, — писал он позже. — Я стал очень беспокоиться о том, что моя семья может выкупить меня, подобно тому, как выкупали некоторых других моих товарищей, и это положит конец моим усилиям». Вполне вероятно, Кароль передал семье Витольда его просьбу ни при каких обстоятельствах не пытаться освободить его[323].
Витольду удалось подойти к воротам, чтобы проводить друга. На улице потеплело. Кароль был в том же костюме, в котором его арестовали, даже запонки уцелели. Одновременно с ним освобождался варшавский актер Стефан Ярач. У него был туберкулез, и он так сильно обморозил руки, что на пальцах обнажились кости. Лица мужчин покрыли толстым слоем пудры, чтобы скрыть от медкомиссии их раны, щеки были подкрашены свекольным соком, и они выглядели так, будто собрались на сцену — играть последний акт[324].
Уходя, Кароль посмотрел на Витольда и увидел, что тот на мгновение задумался. Затем Витольд поднял голову и подмигнул Каролю[325].
Несколько дней спустя комендант Хёсс пришел в конюшню. Он регулярно совершал конные прогулки по полям и осматривал свои владения. Боксер Тедди знал это и на сей раз подложил под седло пуговицу. Едва Хёсс закинул ногу, лошадь понеслась галопом, и коменданту пришлось цепляться за свою драгоценную жизнь. Тедди с торжеством наблюдал, как лошадь останавливалась, а затем отскакивала в другом направлении. Вскоре она вернулась без хозяина. Хёсса с серьезным вывихом ноги на носилках доставили в госпиталь. Тедди и другие узники от души посмеялись. Пока это не было восстанием, но, по крайней мере, один нацист был повержен[326].
Глава 8. Эксперименты
Аушвиц, июнь 1941 года
Ожидая ответа Варшавы, Витольд слушал, не появится ли на Би-би-си хоть какое-то упоминание об их лагере, но ничего не было. Немцы захватили Балканы и разгромили англичан на Крите. В Северной Африке люди Роммеля двинулись на Каир. Ежедневно заключенные уходили на работу и возвращались под звуки военных маршей, которые исполнял лагерный оркестр. Иногда они видели, как эсэсовцы по вечерам играют со своими детьми на берегу реки Солы или загорают в своих садах[327].
Наступили теплые летние дни. Положение заключенных немного облегчилось, но теплая погода вызвала вспышку тифа в лагере. Болезнь разносили вши, которыми кишели грязные, переполненные бараки. Заключенные заражались, когда чесали места укусов, после чего инфицированные тифом фекалии насекомых попадали под кожу. Тиф начинался с гриппоподобных симптомов, тело и руки покрывались красными пятнами, словно россыпью маленьких драгоценных камней. Болезнь быстро развивалась: высокая температура, лихорадка, потеря сознания и катастрофическая иммунная реакция, когда бактерии колонизировали стенки кровеносных сосудов и жизненно важных органов[328].
«На второй неделе эпидемии палата с больными сыпным тифом похожа скорее на палату с пациентами сумасшедшего дома в стадии обострения, чем на обычную больницу», — писал один врач. Пациентов приходилось связывать, чтобы они не могли напасть на персонал или выброситься из окон или с лестницы. Четыре госпитальных блока были забиты обезумевшими узниками, чьи крики не давали покоя всему лагерю. Лекарств никаких не было, и показатели выживаемости были низкими, но те, кому удавалось выжить, приобретали иммунитет против повторного заражения[329].
Лагерный оркестр. 1941 год.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Самым простым способом сдержать эпидемию была бы борьба с антисанитарией, но эсэсовцы применили другие методы, например общелагерную дезинсекцию — заключенных погружали в ванну с раствором хлора. Деринг и санитары слышали, как врачи-эсэсовцы говорили о необходимости очистить палаты. «Какой смысл держать в госпитале столько больных заключенных?» — заявил только что прибывший врач, штурмбаннфюрер СС Зигфрид Швела. Некоторые врачи-эсэсовцы начали экспериментировать и, пытаясь умертвить больных, вводили пациентам разные вещества: перекись водорода, бензин, гексобарбитал, эфир[330].
На Деринга и прочий младший медперсонал оказывали всё большее давление, заставляя принимать участие в убийствах. Эсэсовцы выяснили, что инъекция фенола, сделанная прямо в сердце, действовала быстрее всего и помогала избавляться от дюжины пациентов в день. Врачи-эсэсовцы называли эти убийства актами милосердия. «Долг врача — лечить пациентов, но только тех, кого можно вылечить. Остальных мы должны избавить от страданий», — заявил Швела[331].
Горячечные видения. Станислав Ястер. Ок. 1942 года.
Предоставлено семьей Славинских
Однажды Деринг занимался заключенным, лежавшим под наркозом на операционном столе. Немецкий врач указал ему на шприц, наполненный желтовато-розовой жидкостью, и сказал, что это глюкоза. Но взгляд немца выдал его волнение. Деринг взял шприц, понимая, что это фенол[332].
«Простите, я не могу этого сделать», — тихо сказал Деринг и положил шприц на стол. Немец казался скорее разочарованным, чем разозленным. Он запретил Дерингу выходить из блока две недели и поручил кому-то другому — возможно, Клеру — сделать инъекцию этому заключенному. Пациент вздрогнул и умер, на его груди расплылось розовое пятно. Деринг, которому позже предъявят обвинение в военных преступлениях за экспериментальные операции, в других случаях все-таки подчинялся приказам немцев, полагая, что так он может спасти больше жизней[333].
Утром 22 июня на перекличке Витольд почувствовал странное непривычное настроение в лагере. Охранники казались тихими, подавленными, почти испуганными. Капо били заключенных меньше, чем обычно. Быстро распространились слухи: Германия напала на Советский Союз. Витольд искал Деринга: он хотел узнать, что сообщают об этом по радио. Гитлер ненавидел коммунизм, но никто не ожидал, что немцы откроют второй фронт. И все же Би-би-си подтвердила, что рано утром Германия напала на Советский Союз. Немцы собрали самую большую армию в мировой истории — четыре миллиона солдат, шестьсот тысяч танков и моторизованных транспортных средств — и растянули фронт на полторы тысячи километров. Следом шли айнзацгруппы СС и военизированные подразделения полиции (полиция порядка), которые проводили «зачистку» от коммунистов и евреев призывного возраста, обвинявшихся в сочувствии к коммунистам. Гитлер еще не озвучил «окончательное решение еврейского вопроса». Он считал, что коммунизм придумали евреи, чтобы подчинить себе арийскую расу, и что евреи в Советском Союзе являются солдатами вражеского лагеря. Гитлер объявил: настал час принять меры против «этого заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны и еврейских властителей большевистского центра в Москве». Не прошло и нескольких недель, как эсэсовцы начали убивать еврейских женщин и детей[334].
Витольд почти ничего не знал о событиях на востоке. Вероятно, он считал, что, оправдывая свое нападение на Советский Союз еврейским вопросом, Гитлер руководствуется обычной риторикой нацистов. Рассматривая это вторжение с военной точки зрения, Витольд испытал прилив надежды. Гитлер способен нанести Сталину сокрушительный удар, но немцы будут сражаться на двух фронтах и, несомненно, потерпят поражение. Значит, Польша сможет вернуть свою независимость. Его уверенность разделяли и другие. В тот вечер он увидел, как ликующая толпа собралась вокруг полковника Александра Ставажа, одного из вновь прибывших заключенных, когда тот чертил на плацу схему разгрома Германии[335].
Через несколько дней появились новости о стремительном продвижении Германии по занятым Советским Союзом восточным провинциям Польши. Пал Брест, затем Белосток, Львов, Тарнополь{9}, Пинск. Красная армия терпела поражение так быстро, что сообщения Би-би-си стали напоминать нацистскую пропаганду. Каждую неделю сотни тысяч советских солдат попадали в плен. Их держали в огромных загонах, не давая ни еды, ни воды. Сталинский режим оказался на грани краха. Нацисты разрабатывали планы долгосрочной оккупации советской территории{10}. В июле, через несколько недель после начала вторжения, в Аушвиц привезли несколько сотен советских военнопленных, и капо, вооружившись лопатами и кирками, до смерти забили их в гравийных карьерах[336].
Летом 1941 года заключенными овладело отчаяние — немцы одерживали победу за победой. Почти каждый день кто-нибудь из узников бросался на забор из колючей проволоки, чтобы умереть от 220-вольтного разряда или от автоматной очереди. Заключенные называли это «пойти к проводам». Эсэсовцы не убирали трупы до вечерней переклички, и тела так и висели на проводах, словно искореженные чучела[337].
Сильнее всего упали духом самые молодые подпольщики Витольда. «Вижу, что ты поддаешься унынию», — мягко сказал Витольд Эдварду Чещельскому, которого все звали Эдек. Этот девятнадцатилетний юноша с ямочкой на подбородке и детскими щеками тоже работал в столярной мастерской[338].
Эдвард Чещельский. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
— Помни, что нам ни в коем случае нельзя сломаться. Победы немцев лишь отдаляют их окончательное поражение. Но рано или поздно оно случится.
— Я надеюсь только на вас, — ответил Эдек, вытирая слезы перевязанной рукой[339].
А ночью Витольд успокаивал своего соседа по матрасу — Винценты Гаврона, тридцатитрехлетнего художника с татранского нагорья южнее Кракова. Витольд рассказывал ему о своих похождениях во время войны с большевиками. Молодой человек обычно засыпал к тому моменту, когда Витольд вспоминал, как скакал верхом на лошади на позиции противника. Однако в глубине души Витольда мучили сомнения. А что, если Германия все же победит? Может быть, лучше восстать и умереть в бою?[340]
* * *
Через несколько недель на утренней перекличке комендант Хёсс сделал необычное объявление. Хёсс был худощавым человеком, с поджатыми губами и темными глазами. Заключенные, выстроенные в шеренги, напрягали слух, чтобы расслышать его слова.
— Все больные или инвалиды могут заявить об этом, и их отправят в санаторий, — сказал Хёсс. — Там всех вылечат. Пожалуйста, регистрируйтесь в бельевом блоке[341].
Витольд с беспокойством наблюдал, как разношерстная толпа двинулась к складскому блоку, чтобы записаться. Он разыскал Деринга, который сказал, что персоналу госпиталя приказано составить список «неизлечимых больных». Деринг пообещал узнать подробности. Влияние Деринга выросло после того, как он убедил немцев назначить его на должность главного хирурга и организовать операционную со столом, эфиром, набором скальпелей, ножницами, пилами и зажимами. Эсэсовцы планировали использовать Деринга и операционную для отработки на заключенных своих хирургических приемов. Но Деринг смотрел на это иначе. Новая должность давала ему возможность принимать пациентов и определять, следует ли им оставаться в отделении для выздоравливающих. Иными словами, он смог организовать убежище для подпольщиков. Деринг спросил Бока, собираются ли эсэсовцы лечить так называемых неизлечимых больных, и Бок заверил его в искренности немцев[342].
План госпитального блока с новой операционной (Стефан Марковский, послевоенные годы): 1 — комната санитаров; 2 — лестница; 37 — кабинеты врачей; 8 — приемный покой; 9 — смотровая; 10, 11 — архив; 12 — туалеты; 13 — душевая; 14 — кухня; 1516 — палаты.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Деринг предоставил СС список больных в начале июля, а 28 июля в госпиталь для дальнейшего отбора прибыла медицинская комиссия. Погода стояла теплая, поэтому доктор-эсэсовец Попирш расположился на улице. Штурмбаннфюрер СС Хорст Шуман, директор так называемого санатория, занял место за столом, и к нему начали подходить заключенные. Клер взял медицинские карты самых больных заключенных и отправил этих людей в бельевой блок, где они прошли дезинсекцию и получили свежую форму и одеяла[343].
«Везунчики», — шептали те, кто остался. В течение нескольких часов пациенты шли на все более отчаянные уловки, стараясь попасть в список: симулировали кашель, хромоту, подкупали медперсонал хлебом. «Возьмите меня, возьмите меня», — крикнул один из заключенных, Александр Колоджейчак, и поднял руку, показывая отсутствующий большой палец — последствие старой травмы. Шуман любезно кивнул и добавил его имя в список, который разросся до 575 человек, что составило примерно пятую часть от числа пациентов госпиталя[344].
Больные уже шли к ожидавшему их поезду, когда один из врачей СС проговорился Дерингу. Заключенных везли вовсе не в санаторий. Они направлялись в секретный медицинский центр в Зонненштайне, под Дрезденом. Этот объект был частью нацистской программы по устранению граждан Германии, являвшихся психически больными или инвалидами. Так называемая программа T4 была создана в 1939 году. В ее рамках нацисты разрабатывали методы уничтожения больших групп людей. Участвовавшие в этой программе врачи впервые стали применять массовое отравление газом: людей оставляли в закрытом помещении и заполняли его угарным газом. Эта программа была секретной, но после того как в течение двух лет были убиты десятки тысяч человек, в том числе много детей, обо всем, что там происходило, стало известно. Общественность возмутилась, и нацисты были вынуждены приостановить программу[345].
Гиммлер рассматривал программу Т4 как один из способов устранения «непродуктивных элементов» из концентрационных лагерей — в течение зимы 1940 года в концлагерях значительно увеличилось число заболевших. Весной 1941 года Гиммлер совместно со специалистами, работавшими над программой Т4, решил отобрать больных заключенных для массового отравления газом[346].
Деринг растерянно наблюдал, как заключенные шли к ожидавшему их поезду. Эсэсовцы разложили в вагонах матрасы, подушки и принесли кофейники, чтобы сохранить ощущение праздника. Увидев, как пациенты охотно забираются в вагоны и обустраиваются там, огромный капо Кранкеманн не выдержал[347].
Говорят, он выпалил: «Идиоты, вас всех отравят газом!» Последовала паника, заместитель коменданта Фрич выхватил пистолет и приказал повесить Кранкеманна на его же собственном ремне на стропилах вагона. Другого капо, однорукого Зигрута, заставили лезть в вагон[348].
Через несколько дней в лагерь привезли вещи и одежду убитых. Один из врачей СС рассказал Дерингу, что всех их отравили угарным газом, за исключением Зигрута, которого заключенные убили в поезде. Деринг никому не говорил о своих страхах, возможно, надеясь, что это неправда, но теперь это уже не имело никакого значения. Новости потрясли медперсонал. Мысль о массовом уничтожении вызывала ужас, не сравнимый с прежним. «Отныне мы понимали, что немцы могут делать все что угодно», — вспоминал один санитар.
* * *
Прошло несколько недель после истории с поездом в Зонненштайн, и Швела потребовал новый список неизлечимых больных. Появились слухи, что будут формировать еще один состав. Витольд через подпольщиков старался предупредить как можно больше заключенных, чтобы те не записывались в «санаторий» добровольно. Деринг помог выписаться всем, кто хоть немного держался на ногах. Общее число обреченных уменьшилось, но в госпитале оставались еще сотни больных. Деринг предоставил Швеле список десятка самых тяжелых больных в надежде, что этого будет достаточно[349].
В конце августа эсэсовцы приказали отмыть блоки тщательнее обычного и предупредили заключенных, что следующий отбор может начаться в любой день. Деринг удвоил усилия, выписывая своих подопечных и подготавливая тех, кто пока еще должен был оставаться в госпитале: он объяснял, что нужно говорить, чтобы казаться как можно более здоровым, когда немцы начнут отбраковку. К сожалению, некоторые заключенные не слушали его, предпочитая верить обещанию Швелы отправить их на курорт[350].
Деринг и Витольд думали, что эсэсовцы отправят новый поезд с заключенными в Дрезден. Но, судя по ряду признаков, у немцев был другой план. Они приказали освободить штрафной блок в углу лагеря и забетонировали окна цокольного этажа. Некоторые заключенные решили, что немцы строят бомбоубежище, опасаясь наступления союзников. Другие сомневались. Дважды объявлялось о закрытии лагеря, заключенным запрещалось покидатьсвои бараки, но в итоге ничего не произошло, и всех выпустили[351].
На самом деле теперь эсэсовцы планировали провести следующую серию казней внутри лагеря — механизм массового отравления газом уже был хорошо отработан. Более того, нацисты собирались расширить эту программу, чтобы справиться с ожидаемым наплывом советских военнопленных. Гиммлер заключил соглашение с немецкими военными о транспортировке в Аушвиц 100 000 советских пленных. Большинство из них он надеялся использовать для рабского труда, а коммунистов и евреев — выявить и уничтожить[352].
Сентябрьским утром в госпиталь пришел Швела в сопровождении двух врачей. Было объявлено о начале отбора. Небо затянули серые тучи, воздух был тяжелым от влаги. Запах хлора в блоках бил в нос, но не мог скрыть зловоние. Швела, «маленький, кругленький, рыжевато-белокурый немец с добродушным лицом» (как описывал его Деринг), сел за стол и приказал заключенным выходить вперед по одному. Он курил и добродушно улыбался, указывая на кандидата и обещая облегчение, а пепел с его сигарет падал на пол, пока Клер отмечал номера. Деринг мог бы спасти нескольких больных, но Швеле требовалось определенное количество. Отобрали практически весь блок туберкулезных больных, и никаких отсрочек для заразных не рассматривалось[353].
Швела добавил в свой список около двухсот пятидесяти фамилий и в полдень объявил, что абсолютно удовлетворен. Он отправил медицинские карты в главное здание госпиталя, и санитары начали перевозить больных в подвал штрафного блока, чтобы те дожидались там предполагаемого поезда. Многие больные не смогли пройти необходимых ста метров самостоятельно, и санитары несли их на носилках до ступеней подвала, а затем тащили в нижние камеры на закорках[354].
Санитар Ян Вольный вспоминал, что человек, которого он нес на спине, так сильно обнимал его за шею, что невозможно было дышать, и не хотел отпускать его, когда они добрались до душных, слабо освещенных комнат. Ян смог освободиться от объятий этого человека только после того, как эсэсовец ударом сбил их обоих с ног. Ян оглянулся и увидел, как свет из лестничного проема на мгновение выхватил лицо этого больного человека, и поспешил прочь[355].
«По их испуганным лицам было видно: они догадываются, что сейчас умрут», — вспоминал Конрад Шведа, другой санитар. Он был священником и шепотом молился о тех, кого носил. Пациентов, которые были без сознания, складывали друг на друга, будто они уже умерли[356].
Остальным заключенным приказали оставаться в своих блоках. Везде ощущалось напряжение и нервозность. Никто не мог уснуть, но и говорить не хотелось.
* * *
Вечером Витольд услышал звук мощных дизельных двигателей. Кое-кто из заключенных осмелился выглянуть из окон. Позже они вспоминали, что увидели колонну грузовиков, везущих новую партию узников. Люди были в грязной военной форме. Это были советские пленные — около шестисот человек. Эсэсовцы конвоировали их в закрытый двор штрафного блока[357].
Грузовики отъехали, и лагерь погрузился в напряженную тишину. После полуночи Витольд услышал крики из штрафного блока. Голосов было много — высоких, низких. Слышны были отдельные слова, но разобрать их было невозможно. Эти ужасные звуки раздавались какое-то время, затем все стихло[358].
На следующий день, в субботу, по лагерю поползли слухи. Один заключенный видел эсэсовцев в противогазах, другой слышал, как немец жалуется, что «советские» догадались, что их ждет. В понедельник, после вечерней переклички, заключенных опять заперли, и опять что-то происходило в штрафном блоке. На следующее утро санитар по имени Тадеуш Словачек нашел Витольда и передал сообщение от Деринга. Тадеуша била дрожь, глаза округлились от ужаса. Тадеуш сказал, что той ночью, когда Витольд слышал крики, отравили газом восемьсот пятьдесят человек. Пациенты, которых они притащили, и прибывшие позже советские пленные были мертвы. Тадеуш и другие санитары почти всю ночь выносили трупы. Комендант Хёсс вызвал работников госпиталя на улицу и взял с них клятву хранить увиденное в тайне. Затем он повел их в подвал штрафного блока, надел противогаз и спустился вниз. Через несколько мгновений он появился и подал санитарам знак войти вслед за ним[359].
Двери камер были открыты, и в тусклом свете единственной лампочки санитары увидели, что было внутри. Камеры были настолько плотно набиты мертвецами, что тела людей стояли вертикально, их конечности сплелись, глаза были выпучены, рты открыты, зубы обнажены в беззвучном крике. Одежда была разорвана в тех местах, где они хватались друг за друга, у некоторых были следы укусов. Везде, где виднелась плоть, кожа имела темный синеватый оттенок. Одна и та же картина открывалась в каждой камере. Дальше по коридору находились пациенты госпиталя — их в камеры набилось не так много. Похоже, они поняли, что произойдет, поэтому у некоторых изо рта и ноздрей торчали тряпки. На полу валялись маленькие голубые шарики, которые кто-то из санитаров опознал как вещество, используемое для дезинсекции — «Циклон Б». Здесь уже пахло разлагающейся плотью[360].
У нескольких санитаров началась рвота, но Генек, работник госпитального морга, не потерял самообладания и велел остальным убирать тела пациентов — они не так сильно переплелись друг с другом, как пленные. Санитары стали носить тела наверх в душевую, по двое на каждый труп, но оказалось, что быстрее просто тащить их по гладкому полу. Пациенты были голые, а на пленных оставалась одежда, и их надо было раздеть. Одежду, сигареты, памятные мелочи побросали в кучу. Иногда кто-нибудь из эсэсовцев тихонько клал в карман какую-нибудь безделушку, думая, что никто не видит[361].
Снаружи остался Теофиль, другой работник морга. Он следил за погрузкой трупов на телеги, где мертвые подвергались последнему унижению: им открывали рты и выдирали плоскогубцами золотые коронки и зубные протезы. Затем тела доставляли в крематорий. Санитары работали всю ночь, но осилили только половину камер.
К концу своего рассказа Тадеуш еле ворочал языком, слова были почти неразличимы. Разве вы не видите, сказал он, это только начало. Теперь, когда немцы поняли, как легко убивать, что мешает им отравить нас всех?[362]
На следующую ночь санитары вернулись в штрафной блок, чтобы закончить выгрузку трупов. Тела начали раздуваться и были скользкими из-за моросившего дождя. Чтобы крепче держать тела, санитары цепляли к рукам и ногам мертвецов свои ремни. Генек увидел, как одна из телег, куда загрузили восемьдесят тел, качнулась и опрокинулась, и одного из санитаров засыпало грудой трупов, которые скользили по земле, как мокрая рыба. Другие санитары поспешили на помощь задыхающемуся товарищу. Охранники СС засмеялись и привели еще нескольких медработников, в том числе Деринга, чтобы таскать тела в крематорий. Морг был уже полон, и трупы сложили у двери[363].
Витольд не мог понять, чего добиваются нацисты. Отравление неизлечимых больных недалеко от Дрездена, по крайней мере, имело хоть какой-то смысл — нацисты избавлялись от тех, кто не мог работать. Но зачем СС убивать советских пленных, не заставив их поработать? Витольд знал: этот эксперимент представляет собой новое, ни с чем не сравнимое зло, способное повергнуть союзников в шок и показать им, насколько важен этот лагерь для нацистов. Четырнадцатого сентября из лагеря освободили одного из санитаров, Мариана Дипонта. Он наверняка передал в Варшаву первый устный отчет очевидца массового отравления газом. Витольд пытался собрать больше информации, но эксперимент в штрафном блоке пока не повторялся[364].
Неделю спустя блок Витольда выбрали как дополнительное помещение для дезинсекции. Витольда перевели в барак, расположенный рядом с крематорием. Похолодало, дул порывистый ветер. Вот-вот должна была начаться перекличка, и Витольд поспешил выйти из здания. Он увидел, как охранники-эсэсовцы прикладами подгоняют в крематорий длинную колонну голых мужчин, построенных по пять человек в ряд. Витольд подумал, что это советские пленные, которых привезли накануне вечером и которым будут выдавать нижнее белье и одежду, хотя непонятно, зачем для этого использовать крематорий.
Той ночью он узнал, что эсэсовцы высыпали «Циклон Б» на кричавших людей через специально просверленные отверстия в плоской крыше. Витольд понял чудовищную логику убийства советских пленных в крематории. Если травить людей прямо у печей, нет необходимости возить трупы через весь лагерь. Кроме того, в морге есть система вентиляции, и остатки «Циклона Б» будут быстро выветриваться. Но он не понимал, что стал свидетелем создания в лагере первой газовой камеры, где можно убивать людей в промышленных масштабах. И не мог осознать идеологическую подоплеку массовых убийств[365].
Читать бесплатно другие книги:
