Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц Фэруэдер Джек

Глава 9. Сдвиги

Варшава, ноябрь 1941 года

Лидер подполья Стефан Ровецкий получил донесение Витольда об отравлении газом советских военнопленных. Ни он, ни Витольд не знали, как реагировать на такой поворот событий. Безусловно, все, что творили нацисты в Аушвице, противоречило международному праву. Но Ровецкий не видел связи между убийствами заключенных в лагере и репрессиями в отношении еврейского населения Варшавы. Немцы согнали еврейскую общину города численностью четыреста тысяч человек в гетто, и тысячи людей каждый месяц умирали там от голода и без медицинской помощи. Люди Ровецкого сообщали, что нацисты проводят массовые расстрелы евреев на оккупированном Германией востоке Польши. Однако Ровецкий рассматривал эти факты как отдельные проявления антисемитизма, не понимая, что это начало кампании массовых убийств[385].

Массовое отравление в Аушвице казалось исключительным событием, и соратники Ровецкого предположили, что газ — это какое-то новое оружие, которое испытывают перед применением на фронте. Планы нацистов сделать лагерь главным пунктом содержания советских военнопленных свидетельствовали о том, что немцы будут использовать советских людей в качестве рабов, так же как и поляков[386].

Ровецкий записал донесение Витольда и передал документ своему лучшему курьеру — Свену Норрману. Это был степенный швед пятидесяти четырех лет, который руководил польским филиалом шведской электротехнической фирмы в Варшаве. Норрман презирал нацистов за все, что они учинили в городе, который стал ему родным. Он считал, что, как сторонний наблюдатель, обязан сообщить об увиденном. Швеция соблюдала нейтралитет в войне, и Норрман мог свободно перемещаться между Варшавой и Стокгольмом. Это делало его идеальным курьером. Ровецкий регулярно встречался с Норрманом в ресторане «У Эльны Гистедт» в центре города. Там они всегда могли рассчитывать на надежность хозяйки, приличную трапезу из продуктов с черного рынка и пиво, скрытно подававшееся в бумажных стаканчиках[387].

В середине ноября Норрман выехал в Берлин. В чемодане с двойным дном он вез свернутую в рулон микропленку с докладом о массовом отравлении. Один такой рулон, изготовленный с помощью фотоаппарата с микроскопической линзой, мог содержать 2400 страниц донесений, которые невозможно было прочесть невооруженным глазом, что давало определенное преимущество в случае попадания пленки к врагу[388].

Норрман громко объявил попутчикам в поезде, что восхищен национал-социализмом. В берлинском аэропорту Темпельхоф он без проблем сел на «дуглас», летевший в Стокгольм. Несмотря на давление Германии, Польша не закрыла свое дипломатическое представительство в шведской столице. Скорее всего, Норрман передал микропленку в польское представительство, чтобы ее отправили секретным почтовым сообщением, которое англичане организовали вдоль северной оконечности Норвегии до авиабазы Леучарс близ Сент-Андруса на побережье Шотландии. Оттуда донесение было доставлено в Лондон, где его проверили уполномоченные лица. В конце ноября донесение попало в офис польского лидера Владислава Сикорского в отеле «Рубенс»[389].

* * *

Донесение прибыло в Лондон в тот момент, когда у британских чиновников начало формироваться собственное представление о зверствах нацистов в Советском Союзе. Вторжение нацистов в Британию пока откладывалось, и, хотя люфтваффе продолжали наносить авиаудары по британским городам, бомбежки были не столь интенсивными. Лондонцы робко заговорили о том, что гроза миновала, но Черчилль знал: он на волоске от войны.

Маршрут доставки донесения об отравлении газом советских военнопленных, 1941 год

Джон Гилкс

«Каждую неделю войска [Гитлера] орудуют в дюжине стран, — сказал Черчилль по радио 3 мая 1941 года. — По понедельникам он убивает голландцев. По вторникам — норвежцев. В среду у стены стоят французы или бельгийцы. По четвергам должны страдать чехи, а теперь в его отвратительный список казней добавились сербы и греки. Но всегда, каждый день, в этом списке — поляки»[390].

Такие публичные заявления Черчилля отвечали принятой риторике о жестокости немцев и были призваны напомнить британцам о необходимости продолжать борьбу с Гитлером. Но Черчилль знал и о том, что нападение Германии на СССР в июне 1941 года ознаменовалось коренным сдвигом в характере зверств нацистов. Британские шифровальщики в Блетчли-парке прослушивали сигналы, которые немцы посылали с помощью шифровальных машин «Энигма». Эти устройства механически шифровали сообщения с помощью роторов. Немцы были настолько уверены в том, что шифр «Энигмы» нельзя взломать, что редко его меняли. Но польская разведка смогла сделать копию ранней версии шифровальной машины и передала ее британцам в 1939 году. В конце июня 1941 года шифровальщики начали перехватывать радиосообщения, которые военизированная полиция направляла в Берлин. В сообщениях указывалось число расстрелянных немцами евреев, партизан и коммунистов[391].

Цифры были настолько шокирующими, что британские аналитики усомнились, верно ли они поняли расшифрованные сообщения.

«Вызывает сомнение тот факт, что все те, кого казнили как „евреев“, являлись таковыми, — писал один из аналитиков. — Очевидно, многие из них не были евреями; но поскольку в этой графе содержатся самые большие цифры, это подтверждает, что для руководителей рейха принадлежность к еврейской нации служит наиболее приемлемым основанием для убийств»[392].

К концу августа 1941 года Черчилль знал, что нацисты планируют беспрецедентное по масштабам уничтожение евреев. Но Черчилль, как и Ровецкий, не воспринимал действия Германии как геноцид. Черчиллю было известно о довоенной нацистской политике, направленной против немецких евреев, и об угрозах Гитлера заставить евреев заплатить за войну. Но он не связывал эти нацистские лозунги со сводками, поступавшими из Советского Союза. Черчилль, выступая 25 августа на Би-би-си, заявил: «…немецкие полицейские хладнокровно казнили десятки тысяч — буквально десятки тысяч — русских патриотов, которые защищали свою родную землю… мы стали свидетелями преступления, которому нет названия»[393].

Речь Черчилля перепечатывали разные издания, однако было очевидно, что привлечение общественного внимания к массовым убийствам — непростая задача. Черчилль не стал упоминать о том, что многие из убитых были евреями — возможно, стремясь скрыть истинные причины жестокости нацистов. Позицию Черчилля разделяли и некоторые политики: они считали, что, делая упор на страданиях евреев, спровоцируют рост антисемитизма в Великобритании, что, в свою очередь, свидетельствует об их собственном великосветском расизме[394].

Председатель Объединенного разведывательного комитета Виктор Кавендиш-Бентинк скептически отнесся к этим фактам, несмотря на то что был одним из немногих чиновников, имевших доступ к перехваченным немецким радиосообщениям. Когда он узнал из советских источников о массовом убийстве тридцати трех тысяч евреев в овраге Бабий Яр под Киевом в конце сентября, он назвал это сообщение «плодом славянских фантазий» и сослался на то, что во время предыдущей войны Британия сама «с различными целями распускала слухи о зверствах и ужасах». В заключение он сказал: «Не сомневаюсь, что в эту игру играют очень многие». Он считал, что со зверствами нацистов, если таковые вообще происходят, лучше всего разбираться в конце войны[395].

Скорее всего, антисемитизм сыграл определенную роль в коллективной неспособности британского правительства осознать и принять доказательства злодеяний нацистов. Но следует учитывать и масштаб, и беспрецедентность этого преступления в мировой истории. После войны теолог из Нидерландов Виллем Виссерт Хуфт писал: «Люди не находили места в своем сознании для такого немыслимого ужаса… у них не было ни достаточного воображения, ни достаточного мужества, чтобы осознать это». Хуфт сделал вывод, что они жили в «сумерках между знанием и неведением». Было ясно: до тех пор, пока британские официальные лица не признают реальность массовых убийств — либо под весом накопившихся улик, либо в результате внезапного приступа сострадания, — нет никаких шансов на то, что сумерки рассеются[396].

* * *

Между тем шансы обратить внимание британского правительства на зверства нацистов, и на Аушвиц в том числе, были у польского лидера Сикорского. Летом 1941 года польское правительство в изгнании, в основном опираясь на первое донесение Витольда, опубликовало англоязычный отчет о концлагере в правительственной газете, выходившей раз в две недели. Британское правительство позволяло полякам распространять материалы, но воздерживалось от публичной поддержки их выводов и советовало редакторам газет не обсуждать эту тему. В памятке британского министерства внутренних дел отмечалось: «„Ужастики“ вроде историй о пытках в концлагере… противны нормальному разумному человеку. Некоторое количество ужаса необходимо, но его следует использовать очень дозированно и связывать только с ущемлением прав бесспорно невинных людей. Но не с агрессивными политическими противниками. И не с евреями». Британские газеты еще не публиковали подробностей о концлагере, и население по-прежнему скептически относилось к историям о жестокости нацистов[397].

Сикорский, в надежде ускорить принятие решения о бомбардировке немецких объектов в Польше, пытался убедить британцев сделать развернутое публичное заявление, осуждающее зверства нацистов. Однако Министерство иностранных дел Великобритании не торопилось одобрять просьбу Сикорского, расценив ее как попытку отвлечь силы союзников от основных военных действий. Но как раз в тот момент, когда Сикорский, казалось, потерпел неудачу, президент США Франклин Рузвельт выступил с речью и заявил, что Германию ждет «страшное возмездие» за военные преступления во Франции[398].

Речь Рузвельта была воспринята как сигнал того, что США готовятся вступить в войну. Черчилль, желая угодить американцам, выступил с заявлением о том, что теперь одной из главных целей войны является судебное преследование за военные преступления. Министр иностранных дел Великобритании Антони Иден поспешно согласился провести в январе конференцию по военным преступлениям, где будет представлено совместное заявление Польши и Чехии[399].

Сикорский постарался максимально использовать появившуюся возможность. Он подготовил для конференции сборник донесений о преступлениях нацистов под названием «Черная книга Польши». Материалам из первого доклада Витольда отводилось видное место в описании концентрационного лагеря. Авторы книги в основном уделяли внимание преступлениям нацистов против поляков. Кратко описывалось обращение с польскими евреями в гетто, но ничего не говорилось об убийствах евреев на территории Советского Союза: это могло вызвать дискуссию о роли поляков в ряде убийств. Не упоминалось и об отравлении газом советских военнопленных в Аушвице. Но Сикорский был уверен, что книга сыграет важную роль в его кампании за бомбардировку лагеря[400].

Надежда Сикорского на помощь союзников обрела более реальные очертания, когда в войну вступили США. Это случилось после нападения Японии на базу Тихоокеанского флота США Перл-Харбор 7 декабря 1941 года. Теперь у британцев была поддержка, и Черчилль мог начать планировать совместное вторжение на континент уже в следующем году. На конференции в Вестминстере собрались представители всех стран-союзниц. Одиннадцатого января министр иностранных дел Великобритании Иден, посол США Дрексель Биддл и его советский коллега, а также ряд официальных лиц из других правительств в изгнании заслушали вступительную речь Сикорского. В ней он пытался показать: союзники должны сплотиться, чтобы разобраться с преступлениями нацистов и определить принцип возмездия[401].

«Пусть для всех, кто творит злодеяния в отношении гражданского населения в наших странах, это будет предупреждением о том, что их ждет наказание, — сказал Сикорский. — Это также должно стать искрой надежды для миллионов людей, находящихся в оккупированных странах. Теперь они узнают, что агрессоры будут наказаны»[402].

Собравшиеся не пришли к единому мнению относительно того, какую форму должно принять возмездие. Но Сикорский знал: необходимы новые доказательства зверств нацистов. Он уговаривал Далтона продолжать забрасывать польских диверсантов в немецкий тыл. На тот момент были предприняты всего три такие операции, поскольку Великобритания оказывала помощь Советскому Союзу. Сикорский понимал: чтобы добиться ощутимого результата, нужно делать больше[403].

Глава 10. Рай

Аушвиц, декабрь 1941 года

Люди Витольда воспрянули духом, узнав о плане восстания. С момента своего прибытия в лагерь Витольд так и не получил ответа из Варшавы, и это его сильно беспокоило. Дошли ли его донесения? Неужели ему не удалось передать шокирующий характер преступлений, свидетелем которых он стал? Би-би-си сообщала, что Черчилль и Рузвельт готовятся к крупному наступлению против немцев. Витольд должен заставить их понять, что Аушвиц — самое сердце нацистского зла. Равич завершал план восстания, а Витольд пытался разобраться, зачем немцы затеяли расширение лагеря[404].

Витольд с удивлением узнал, что в лагере действует еще одна ячейка Сопротивления, собирающая разведданные. Ее лидером был Станислав Дюбуа — известный левый активист и член парламента. До войны он сидел в тюрьме за то, что выступал против правой политики правительства. Дюбуа прибыл в Аушвиц в одной партии с Витольдом. Он находился в лагере под чужим именем, но гестапо вызвало его в Варшаву для новых допросов. Летом 1941 года он вернулся в Аушвиц и создал социалистическую ячейку[405].

Сначала Витольд избегал контактов с Дюбуа, возможно, опасаясь, что тот все еще под наблюдением гестапо, но немцы, похоже, оставили Дюбуа в покое. Станислав (друзья называли его Стащек) по вечерам чаще всего курил на улице возле своего блока. Стащек не обладал выразительной внешностью, вспоминал один из его друзей. «Он был бледноват, но в глазах светилась искра. Он был решительным и даже немного дерзким». Стащеку, так же как и Витольду, удалось внедрить своих агентов в штаб СС. Когда Витольд узнал об этом, они со Стащеком договорились координировать свои действия[406].

В канун Рождества в лагере был выходной, и Витольд со Стащеком встретились с руководителями ячеек Сопротивления. В ту ночь стоял двадцатипятиградусный мороз, с неба падали колючие снежинки, и охранники из СС, быстро закончив перекличку, вернулись в теплые помещения. Заключенные разошлись по баракам есть суп и хлеб, и капо не трогали их. Винценты принес в одну из комнат небольшую елку и украсил ее вырезанными из корнеплодов ангелами, звездами и орлом. Профессор Роман Рыбарский, политик правого толка, выступил с речью и раздал заключенным пронесенные контрабандой рождественские вафли. Затем он обнял Стащека, своего бывшего политического оппонента. Это не могло не обрадовать Витольда. «Нужно было ежедневно показывать полякам трупы их соотечественников, чтобы они наконец смогли примириться», — заметил он позже[407].

Станислав Дюбуа. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Лучшую — и самую простую — речь в тот вечер произнес писарь блока. «Дорогие друзья! — воскликнул он. — Поддерживайте друг друга, будьте добры друг к другу, чтобы труба дымила как можно меньше»[408].

Расходясь по блокам, они слышали, как немецкий охранник в одной из сторожевых башен насвистывает «Тихую ночь».

Из архива СС Витольду и Стащеку передавали большое количество сведений. В конторе находилась учетная книга — «штеркебух», или книга ежедневного учета состава, в которой отмечали всех новоприбывших, переведенных, освобожденных и умерших. Это было исчерпывающее доказательство преступлений нацистов, столь необходимое подполью. До сих пор из соображений безопасности Витольд запрещал вести записи. Но он понимал, что масштаб злодеяний нацистов можно задокументировать только на бумаге, и согласился изменить правила[409].

Рисунок орла в короне, символизирующего государственный герб Польши. Так выглядела фигурка, которой украсили елку в 1941 году. Автор Винценты Гаврон. Послевоенные годы.

Предоставлено Евой Бялы и Зофией Вишневской

В январе 1942 года люди Витольда и Стащека, работавшие в архиве, начали тайно переписывать штеркебух. Делать это днем было невозможно, но когда одновременно прибывали несколько составов с заключенными, клеркам приходилось работать по ночам практически без надзора. Копии документов подпольщики относили в складской блок, систематизировали и прятали. Позже Стащек подготовил письменные донесения, чтобы рабочие землеустроительного отряда вывезли их из лагеря. По его подсчетам, к марту 1942 года в лагере было зарегистрировано 30 000 поляков, из которых в живых оставались 11 132 человека. В число зарегистрированных входили 2000 польских евреев, большинство из них умерли. Из 12 000 прибывших советских военнопленных уцелели всего около ста человек[410].

Кажимеж Яжембовский. Автор Ян Комский. Послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Руководство операцией по тайной передаче документов взял на себя тихий, спокойный человек — инженер, старший отряда землемеров Кажимеж Яжембовский. Он прятал документы в тубусах и полых частях измерительных инструментов, а затем оставлял их в разных местах на полях вокруг лагеря, где их собирала Хелена Ступка и другие люди[411].

После того как семью Хелены переселили за реку из дома, расположенного возле лагеря, она начала привлекать к сбору и передаче записок своего шестилетнего сына Яцека. Он ждал у моста, пока землемеры пройдут мимо, зная, что к ним можно подходить только тогда, когда они поют определенную песню — это означало, что эсэсовцы подкуплены. Однажды мальчик ошибся с мелодией, и охранник за уши оттащил его назад через мост, порвав при этом обе мочки, но худшего все-таки удалось избежать[412].

Пока подполье готовило документы для тайного выноса, Витольд нашел еще один способ контакта с внешним миром. К февралю 1942 года в лагере оставалась всего одна зона, куда не сумело проникнуть подполье, — комната радиосвязи в штабе СС. Из этой комнаты руководство лагеря связывалось с Берлином. В Аушвице, как и в других концлагерях, имелись шифровальная машина «Энигма» и телефонный коммутатор для внутренней связи. Немцы не догадывались, что британцы начали перехватывать радиосообщения из Аушвица еще в январе и уже знали часть данных, которые Витольд и Стащек копировали и тайно отправляли из лагеря[413].

Яцек Ступка. Военные годы.

Предоставлено семьей Ступка

Заключенным было запрещено приближаться к радиоузлу, но один из подпольщиков Витольда, студент инженерного факультета Збигнев Рушчиньский, работал в строительном отделе, где располагался склад запасных радиодеталей. Збигнев считал, что там есть все необходимое для того, чтобы собрать собственный передатчик[414].

Устройство должно быть очень простым и передавать только код Морзе. Збигневу нужна была батарея с переключателем для создания тока, пара вакуумных радиоламп для усиления сигнала и несколько метров медной проволоки, от которой сигнал передается на антенну. Радиолампы — это самая хрупкая часть любого радиоустройства, и пронести их в лагерь было сложнее всего. Если Збигнев не ошибался, их сообщения скоро услышат и в Варшаве, и за ее пределами[415].

Однако для сборки передатчика сначала нужно было украсть детали и пронести их в лагерь. Витольд решил выполнить это задание сам и позвал Кона. Молодой подпольщик уже приобрел репутацию одного из самых наглых воров в лагере. Он пользовался скромным набором фокусов, которым научился в университете. Кон получил работу повара у охранников-эсэсовцев после того, как произвел впечатление на немца-капо трюком с исчезновением сигарет. Капо по прозвищу Мама считал полезным иметь среди своих подопечных человека с воровскими навыками. Он заставлял Кона красть сосиски и проносить их в лагерь под рубашкой. Часть сосисок Мама отдавал охранникам, часть забирал себе и немного оставлял Кону, чтобы тот делился с соседями[416].

Збигнев Рушчиньский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Однажды вечером Витольд стал свидетелем мастерства Кона. Он услышал шум у ворот и увидел, как охранники избивают человека, которого поймали на краже кусочка салями. Эсэсовцы приказали несчастному бежать между столбами электрического забора, а затем застрелили за попытку побега. Кона обыскивали следующим, и он прошел осмотр без проблем.

— Мы боялись, что сегодня вечером ты опять понесешь еду, — выпалил Витольд, когда они встретились. — Слава богу, у тебя ничего не было[417].

— Не знаю, как мне это удалось, — ответил Кон и вытащил две сосиски, которые прятал за поясом на животе.

Витольд усмехнулся и сказал, что вор из Кона лучше, чем офицер.

За день до начала операции с радиодеталями Витольд вызвал Кона из блока на разговор.

— Когда вы украдете все бифштексы из подпольного ресторана, не забудьте про своих друзей! — закричал им вдогонку один из товарищей[418].

На улице стоял сильный мороз, вокруг зданий намело сугробы. Кон заметил, что кроме них на плацу никого нет.

— Ты прав, здесь нельзя ходить, — согласился Витольд. — Давай притворимся, будто я болен и ты тащишь меня в госпиталь[419].

Он притворно захромал, опираясь на Кона.

— Я вынужден просить тебя пойти на огромный риск ради нашей организации, — начал Витольд. Он объяснил Кону задачу. Казалось, она совсем не смутила Кона, но он не хотел лишаться места на кухне. Витольд заверил Кона, что по завершении операции он сможет снова вернуться на кухню. Витольд уже попросил Маму отпустить Кона на неделю, и Отто из отдела трудоустройства утвердил этот перевод.

— Похоже, у меня нет выбора, — сказал Кон[420].

На следующий день Витольд и Кон вместе с другими заключенными из строительного отдела отправились к главному архитектору лагеря, гауптштурмфюреру СС Карлу Бишоффу. Он дорабатывал план строительства Биркенау. Сооружение нового лагеря шло медленно, и это заставило Бишоффа отказаться от возведения кирпичных бараков и начать использовать сборные конюшни — их можно было быстро установить, а параллельно строить крематорий. Нацисты планировали сделать Аушвиц центральным местом содержания советских военнопленных — они ожидали увеличение потока пленных после победы на Востоке. Но поскольку Германия теперь вела войну против стран антигитлеровской коалиции — Великобритании, США и Советского Союза, — более важными оказались другие задачи. Со дня на день в лагерь должны были привезти евреев[421].

Гитлер угрожал решить так называемый еврейский вопрос, если боевые действия перерастут в мировую войну. Некоторые историки полагали, что он отдал единственный приказ — убить европейских евреев. На самом деле программа истребления евреев, которую теперь принято называть холокостом, сформировалась зимой 1941 года как итог ускорения кровавых процессов, уже охвативших все нацистское государство. Начало холокосту положила в 1939 году программа эвтаназии — T4. Эксперименты СС по ликвидации больных заключенных и военнопленных в концлагерях закрепили методы массового уничтожения людей и позволили обосновать эти действия с точки зрения морали. Массовые расстрелы евреев — мужчин, женщин и детей — в Советском Союзе стали началом геноцида, появилась необходимость в новых методах убийства в промышленных масштабах. В рамках программы Т4 были разработаны специальные грузовики, в которых угарный газ поступал в кузов с людьми. Эти грузовики использовались для убийства пациентов, живших далеко от газовых камер. В ноябре 1941 года Гиммлер одобрил применение таких грузовиков и в оккупированном СССР, чтобы избавить своих людей от психологической травмы, связанной с расстрелом мирных жителей. Такие же машины были размещены в лагере у деревни Хелмно на аннексированной немцами территории Западной Польши. Этот лагерь стал первым из четырех газовых комплексов в Западной Польше, предназначенных для убийства евреев из Восточной Европы. В январе 1942 года высокопоставленные нацистские руководители и государственные деятели встретились в пригороде Берлина Ванзее, чтобы обсудить планы депортации евреев из остальной части Европы на оккупированный Восток. Предполагалось убивать евреев немедленно либо изнурять тяжелым трудом. Эту тайную программу нацисты назвали «окончательным решением еврейского вопроса»[422].

Процессы, сделавшие Аушвиц эпицентром холокоста, запустил Гиммлер. Его первоначальные планы на лагерь свидетельствовали о том, что политика нацистов иногда носила бессистемный характер. Нехватка советских военнопленных для Биркенау означала, что лагерь пустует. После конференции в Ванзее Гиммлер приехал на обед к Гитлеру и предложил заполнить лагерь евреями. Запись в служебном дневнике Гиммлера за этот день гласит: «Евреев в концлагерь». Несколько недель спустя, в начале февраля 1942 года, Гиммлер сообщил руководству Аушвица, что в лагерь направляется партия евреев из Словакии и Франции[423].

Витольд ничего не знал о новых планах нацистов по эксплуатации и массовому уничтожению евреев. Возможно, он подслушал, как архитекторы СС обсуждают прибытие рабочих-евреев. Но эта новость не противоречила нацистской практике эксплуатации труда поляков и советских пленных.

Витольд анализировал обстановку в строительном отделе. Улучив момент, он покинул рабочее место и осмотрел здание. Это было одноэтажное сооружение с несколькими комнатами по обе стороны коридора. Комната радиосвязи располагалась в другом конце здания. Вход туда был строго воспрещен, но через раскрытую дверь виднелось разнообразное радиооборудование. Через неделю осторожного воровства у Витольда накопилось все необходимое для сборки радиопередатчика. Однажды он с красным от волнения лицом подошел к столу Кона и сообщил ему, что радиодетали лежат в коробке в туалете. Их нужно немедленно перепрятать[424].

Сотрудники строительного отдела СС.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Пойду посмотрю, — ответил Кон[425].

Через несколько минут Витольд услышал грохот в коридоре и крик Кона: «Куда прете? Пошли вон, псы вонючие».

Кон вернулся, спокойный и веселый. Капо спросил, что случилось.

— А, да ничего особенного, — сказал Кон. — Двое грязных музельманов хотели спрятаться в нашей уборной, и я просто погнал их обратно на работу.

Он бросил быстрый взгляд на Витольда.

— Что ты делал там на самом деле? — спросил Витольд, когда они остались одни[426].

Кон объяснил, что двое заключенных почти застали его врасплох, когда он прятал коробку с радиодеталями в буфете в коридоре. К счастью, они убежали, как только он прикрикнул на них.

Новый тайник был лучше прежнего, но и он был временным. В тот вечер заговорщики снова вышли из блока, чтобы обсудить, как переместить коробку с радиодеталями в лагерь. Единственным способом сделать это было прибегнуть к помощи отряда, возившего тележки. Они подумали, что тележку Генека, работавшего при морге, эсэсовцы, скорее всего, не будут досматривать у ворот. Генек согласился забрать коробку, если они сумеют засунуть ее в мусорную яму за зданием. Но возникала другая проблема: как доставить коробку в яму, расположенную в двухстах метрах от здания на пустыре, рядом с главной дорогой. Витольд сказал, что утро вечера мудренее, но и на следующий день свежие идеи не появились.

Все утро Витольд переживал, что кто-нибудь обнаружит коробку. И только к вечеру у него родился план. Капо сообщил, что им придется работать допоздна, чтобы закончить карты. Значит, суп им принесут в кабинет. Когда они поужинали, Витольд наклонился к Кону и прошептал: «Я проверю, насколько внимателен охранник»[427].

Он попросился выйти в туалет.

— Иди, — ответил охранник, — но без глупостей, иначе я тебя продырявлю[428].

Охранник открыл дверь в коридор и встал у входа.

Витольд был в туалете недолго. Он заметил, что на окне в туалете нет решеток и оно выходит на мусорную яму. Возможно, кому-то из них удастся пролезть через окно и быстро вернуться.

— Но как ты вынешь эту огромную коробку из шкафа на виду у эсэсовца? — спросил Кон[429].

— Я притворюсь, что у меня понос, и буду бегать в туалет каждые пятнадцать — двадцать минут, — сказал Витольд. — Во время одного из таких походов ты начнешь показывать фокусы. Главное — отвлечь охранника, чтобы он стоял подальше от двери. Когда ты решишь, что у меня было достаточно времени, чтобы вытащить коробку, громко скажи: «А теперь смотрите очень внимательно!» Это будет для меня сигналом.

Кон улыбнулся.

— Хорошо, — произнес он.

Витольд принялся стонать, держась за живот, а Кон пытался привлечь внимание соседа, подбрасывая монетку костяшками пальцев. Капо не отреагировал на этот трюк.

— Никаких шуточек! — прикрикнул он. — За работу![430]

Витольду разрешили сходить в туалет, но всего через минуту охранник начал что-то подозревать и решил проверить, чем он занимается. К счастью, Витольд находился в соответствующей позе, но охранник не уходил. Витольд вернулся. Никакой возможности что-то предпринять не было.

С кухни прикатили тележку с кофе из желудей. Во время перерыва Кон снова начал показывать фокусы, на этот раз довольно открыто. У одного из немецких охранников была с собой колода карт, и он предложил Кону продемонстрировать, на что тот способен.

Кон взял пару карт из колоды. «Теперь смотрите очень внимательно!» — сказал он и начал выполнять простой фокус Монте, где одна карта превращается в другую. Он показывал его снова и снова, пока охранники-эсэсовцы не потребовали рассказать, как он это делает. Витольд попросился в туалет, и охранники отмахнулись от него. В коридоре он открыл шкаф, снял коробку с полки, зашел в уборную и положил коробку на подоконник[431].

Следом в туалет отправился Кон. Витольд напряженно ждал. Через несколько минут он услышал грохот и крики охранников. Эсэсовцы, сидевшие в комнате, подняли глаза. Нужно было спасать положение. «Мне в туалет!» — крикнул Витольд, бросился в коридор и принялся стучать в дверь[432].

— Выходи! — завопил он. — Или я сейчас в штаны наложу!

Витольд старался скрыть шум, раздававшийся снаружи. Он услышал, как Кон лезет назад через окно.

— Как ты можешь сидеть там, зная, что я мучаюсь? — продолжал кричать Витольд.

Кон сообразил, в чем дело, и подхватил:

— Да ты полвечера тут просидел! Сейчас будет твоя очередь![433]

Через мгновение Кон появился и, показав Витольду поднятый вверх большой палец, вернулся в комнату. Позже Кон рассказал, что оступился и упал на мусорную кучу. Шум встревожил эсэсовцев, находившихся неподалеку. К счастью, Кон успел добежать до здания раньше, чем охранники заметили его. Через несколько дней Генек забрал коробку с радиодеталями и доставил ее в лагерь.

Витольд решил установить передатчик в подвале блока для выздоравливающих. Эсэсовцы туда почти не заглядывали — боялись чем-нибудь заразиться. Ответственным за охрану устройства назначили санитара Альфреда Штосселя (Фреда), одного из нескольких этнических немцев среди польских подпольщиков, и Збигнев приступил к сборке передатчика. Несколько дней спустя Збигнев смущенно признался Витольду, что нужна еще пара деталей, но он знает, где их взять[434].

Портрет Витольда. Автор Станислав Гуткевич. Начало 1942 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

* * *

Весна в тот год была ранней. Солнце припекало, деревья оживали, прилетели первые ласточки. В начале марта советских пленных перевели в недавно построенные бараки в Биркенау. «Рай» — так заключенные иронично называли Биркенау, потому что всех, кого туда отправляли, ждала смерть. Огороженные блоки, в которых в главном лагере размещали советских пленных, пустовали недолго. Витольд тогда работал на сыромятне и услышал, как однажды кто-то из капо сказал, что в лагерь везут женщин. Заключенные не верили в эти слухи, но 19 марта во второй половине дня раздался крик[435]: «Едут!»[436]

Гиммлер приказал отправить в лагерь не евреев, а группу женщин — это были польки, арестованные по политическим мотивам. Заключенные бросились к окнам, чтобы посмотреть на грузовики СС, в которых ехали женщины[437].

Прибежал плотник по фамилии Клюска. Он подтвердил: женщин привезли к главным воротам и среди них его невеста Зося. На ней была ее любимая коричневая шубка. Их взгляды встретились[438].

— Отныне у меня есть цель в жизни, — объявил Клюска. — Я буду заботиться о ней. Я буду отдавать ей свою еду, я буду кормить ее[439].

Витольд тихо сказал Винценты, что нацисты будут обращаться с женщинами так же, как с мужчинами[440].

Вечером, когда они возвращались в лагерь, к их колонне направился один из эсэсовцев и заговорил с капо. Тот внезапно побледнел, его почти затрясло. Он приказал заключенным бежать и смотреть строго влево, в сторону от крематория. «Я застрелю всех, кто ослушается!» — кричал он[441].

Заключенные побежали, но Винценты успел бросить взгляд на крематорий. Его скрывал недавно построенный высокий деревянный забор, но ворота были распахнуты, и Винценты увидел сложенные в кучу тела женщин и девушек. Работники крематория раздевали их. На одном из трупов была коричневая шубка[442].

Заключенные-еврейки. 1944 год.

Из архивов Яд Вашем

В этом же месяце прибыли еврейки из Словакии. Их раздели, обрили наголо и выдали им грязную окровавленную форму мертвых советских пленных, а затем определили их в те же блоки, где содержали советских заключенных. На следующий день из женщин сформировали рабочие отряды. Единственным послаблением для женщин было то, что им разрешили покрыть лысые, израненные головы шарфами или тканью. Винценты вспоминал, как они с соседями по бараку толпились у окна, чтобы поглазеть на женщин, шедших в колонне. Одна из них понравилась его приятелю: «Розия, моя Розия идет. Посмотрите на нее, что за фигура. Как она повязала шарф на голове!»[443]

Здоровье женщин быстро ухудшалось. «Сначала девушки держались хорошо, — заметил Витольд, — но вскоре пропал блеск в глазах, исчезли улыбки и легкость походки»[444].

В лагере произошли и другие перемены. Поговаривали, что в Биркенау привозят мужчин-евреев. Первые достоверные сведения подпольщики получили в начале апреля. Заключенные-электрики из Аушвица подводили ток к забору вокруг нового лагеря. Среди них был один из людей Стащека, Хенрик Порембский. Он сообщил, что из Словакии ежедневно доставляют около тысячи евреев и еще одна партия заключенных прибыла из Франции. Новичков высадили из поезда и заставили идти пешком полтора километра до лагеря. Их заселили в недостроенные конюшни посреди огромной огороженной территории. Евреи выполняли ту же адски тяжелую работу, что и советские пленные: рыли канавы и прокладывали дороги[445].

Хенрик Порембский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Несколько французских евреев, прибывших в главный лагерь в апреле, подтвердили Витольду эту информацию. Он начал осознавать общеевропейские масштабы действий нацистов, хотя по-прежнему не догадывался о планах массового уничтожения евреев.

Связи в лагере, 1942 год

Джон Гилкс, Беата Дейнарович

Мужчин привезли из лагеря для интернированных в Дранси, пригороде Парижа, и из лагеря под городом Компьень. К началу 1942 года в оккупированной Франции было арестовано около десяти тысяч евреев. У людей, с которыми разговаривал Витольд, остались семьи. Заключенным сказали, что теперь они будут работать на заводах на востоке Европы. К евреям, зарегистрированным в главном лагере, эсэсовцы относились лучше, чем к евреям, попадавшим в Биркенау, и просили их сообщать об этом в письмах, которые те писали домой[446].

Витольд понял, что с помощью этой уловки нацисты пытаются обмануть евреев, чтобы те не сопротивлялись, когда их сажают в поезда, идущие в лагеря. Видимо, Витольд предупредил французов, что нацисты используют их, но французы не прислушались к его словам. По крайней мере, позже Витольд назвал евреев, с которыми общался, «глупыми упрямцами» и отметил, что, как только они выполнили свою задачу по написанию писем, капо штрафного блока, тоже еврей, быстро прикончил их, перерубив им шеи лопатой[447].

* * *

Витольд понял, что пора отправлять в Варшаву нового курьера, но теперь немцы намного реже освобождали заключенных. Возможно, они пытались предотвратить утечку информации о событиях в лагере. В любом случае Витольд вынужден был искать другие варианты. Примерно тогда же один из подпольщиков, работавший в местном отделении гестапо, сообщил, что из Берлина поступил приказ: не применять коллективные наказания за побег. Видимо, командование вермахта обеспокоилось, что таким же образом будут наказывать немецких пленных. Витольд сразу оценил, насколько важна эта новость: он сможет организовывать побеги своих курьеров, не подвергая опасности жизни других заключенных[448].

Риск оставался крайне высоким. В 1941 году было совершено более двадцати попыток побега, и почти все, кроме двух, закончились гибелью беглецов. Большинство этих импульсивных рывков на свободу предпринимали заключенные, работавшие за пределами лагеря, и чаще всего их останавливала автоматная очередь. Но даже хорошо спланированный побег немыслим без удачи: нужно ухитриться не встретиться с немецкими патрулями, которые прочесывают окрестности с собаками. Тех, кому удастся уйти, могут задержать другие подразделения полиции, как только ориентировки на них передадут в районные отделы службы безопасности[449].

Витольд разработал план побега: недалеко от лагеря располагалась ферма Харменже, где эсэсовцы, используя труд заключенных, расширяли рыбные пруды и разводили ангорских кроликов. Заключенные жили на ферме, в большом доме, а охранник, по их словам, был весьма ленив. Кроме того, потенциальный беглец уже находился в нескольких километрах от лагеря[450].

Лидер подполья, Равич, резко противился идее побега. Вероятно, он сомневался, что эсэсовцы не будут применять репрессии в отношении оставшихся в лагере заключенных, и боялся, что курьера поймают и под пытками он раскроет сеть. Витольд старался убедить Равича в надежности маршрута и выбранного курьера — Стефана Белецкого. Витольд знал его еще по варшавскому подполью и доверял ему, но Равич стоял на своем[451].

Витольд решил действовать на свой страх и риск: информацию о массовом притоке евреев в Биркенау необходимо было срочно передать в Варшаву. Существовала еще одна причина, по которой медлить с побегом было нельзя: в документах гестапо Стефан значился как склонный к саботажу — при аресте у него нашли оружие. Эсэсовцы могли казнить его в любой момент в ходе очередной отбраковки[452].

* * *

Используя свои связи в отделе трудоустройства, Витольд договорился о переводе Стефана в Харменже. Параллельно Витольд продолжал собирать информацию о притоке в лагерь евреев. В апреле один из подпольщиков, Ян Карч, был отправлен в штрафной отряд в Биркенау. Ян смог зарегистрироваться в качестве пациента в лагерной больнице и через заключенных-электриков сообщил, что формирует ячейку Сопротивления[453].

В начале мая возле складов остановился состав из товарных вагонов, в которых обычно перевозили скот. Вагоны были заполнены евреями. Они выстроились в шеренги и зашагали к главному лагерю. Среди этой партии заключенных были мужчины, женщины и — впервые — дети. Лагерь снова закрыли, а Витольду и другим заключенным приказали лечь на пол. Но боксер Тедди спрятался в яслях у окна конюшни, выходившего на крематорий. Он видел, как во двор крематория вошла колонна примерно из шестисот евреев во главе с раввином в ермолке и талите^{11}. Стоявший у ворот охранник-эсэсовец ударил раввина по лицу винтовкой так, что его кипа далеко отлетела. Люди вошли, и ворота закрылись[454].

На крыше крематория появился начальник гестапо, унтерштурмфюрер СС Максимилиан Грабнер, в прошлом полицейский из Вены. Его сопровождали несколько офицеров СС. Грабнер заговорил с толпой людей внизу. Неподалеку был припаркован грузовик. Гестаповец объявил людям, что им предстоит дезинфекция: «Нам не нужны эпидемии в лагере. Затем вас отведут в бараки и накормят горячим супом. Вы будете трудоустроены в соответствии с вашей специальностью»[455].

Максимилиан Грабнер. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Кто вы по профессии? — спросил он одного мужчину. — Сапожник? Нам срочно нужны сапожники. После дезинфекции сразу подходите ко мне!

Через окрашенные синей краской двери крематория люди заходили внутрь. Вместе с ними в здание вошли эсэсовцы, шутя и подбадривая людей. Наконец помещение заполнили, и эсэсовцы выскользнули на улицу. Едва снаружи заперли дверь, людей охватила паника. Из отверстий в бетонной крыше послышались раздраженные, нервные голоса.

— Не ошпарьтесь, когда будете мыться! — крикнул Грабнер[456].

Крематорий в главном лагере. Тадеуш Ивашко. Послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

На крышу крематория поднялись эсэсовцы в противогазах. В руках они держали маленькие жестяные банки. Эсэсовцы открыли банки и встали рядом с отверстиями в крыше. Вероятно, кто-то внутри мельком заметил лицо в противогазе, потому что люди начали кричать[457].

Грабнер подал знак водителю грузовика, и тот включил двигатель и увеличил обороты, чтобы заглушить крики. Но их все равно было слышно. Грабнер отдал приказ, и эсэсовцы в противогазах высыпали содержимое банок в помещение.

Прошло несколько минут, и крики ослабли. Потом все стихло. Эсэсовцы включили вентилятор и открыли двери. Отряд евреев из штрафного блока начал отделять тела умерших друг от друга, чтобы приготовить их к сожжению. Эсэсовцы приказали снять с мертвых людей одежду и изъять все ценности. Одежду распихали в мешки, а ювелирные украшения, часы и наличные деньги сложили в ящик. После этого мертвым людям раскрывали рты и плоскогубцами вырывали золотые коронки и зубные протезы. Тела сложили в кучи, а помещение вымыли. Но слабый трупный запах не выветрился. Несколько дней спустя так же отравили другую партию мужчин, женщин и детей, а затем еще одну[458].

Так в Аушвице начались систематические массовые убийства евреев. Первых жертв свозили из окрестных городов. Похоже, нацистское руководство сделало Аушвиц элементом сети региональных конвейеров смерти, созданных в Польше той весной и предназначенных главным образом для евреев из Восточной Европы. Подробности этих казней Витольду сообщил Тедди и другие заключенные, работавшие у печей. Витольд понял, что массовые убийства — это новое страшное изобретение нацистов. Он думал, что советских пленных травили газом из-за нехватки в лагере места. Это предположение частично подтвердилось, когда в Биркенау построили новые бараки, после чего массовые отравления прекратились. Узнав о приказе эсэсовцев снять с трупов евреев одежду и забрать все ценные вещи, Витольд выдвинул новую версию: нацисты убивают евреев с целью грабежа[459].

В мае нацисты отравили газом почти десять тысяч евреев. Работники крематория едва справлялись. После нескольких отравлений печи перегрелись, и труба крематория начала трескаться. Густой дым заполнил здание, и эсэсовцам пришлось протянуть туда шланги, чтобы погасить пламя. Когда на место прибыла пожарная машина лагеря, печи полыхали. Пожарная команда поливала здание крематория водой, и в воздух поднимались огромные облака пара[460].

Заключенные надеялись, что треснувший дымоход положит конец массовым убийствам. Оставшиеся тела эсэсовцы закинули в грузовики и отвезли в лес возле Биркенау. В лесу трупы сбросили в гравийную яму рядом с карьерами, где закапывали советских пленных. Однако Витольд быстро сообразил, что отравления просто перенесли в более уединенное место. Электрик Хенрик рассказал о каком-то сооружении, подготовленном в лесу, — фермерском доме из красного кирпича, к которому подвели 220-вольтный электрический кабель из соседней деревни. Домик был маленький, а на участке не было ничего, кроме нескольких яблонь, которые только что зацвели. Эсэсовцы наняли немецких подрядчиков, чтобы заложить окна и укрепить двери и потолок. В начале мая туда прошли первые группы евреев и навсегда исчезли между соснами и березами.

Примерно тогда же Хенрик познакомился с несколькими евреями из специального отряда — так называемой зондеркоманды[461]. Этот отряд был создан для работы с новой газовой камерой. Членов отряда держали отдельно от всех, но они все-таки могли перекинуться парой слов с другими заключенными у водяных насосов. Члены зондеркоманды подтвердили, что евреев травят целыми семьями. Эсэсовцы усовершенствовали методику отравления: они заставляли жертв самостоятельно раздеваться перед входом в камеру. Зондеркоманда заводила семьи внутрь, а позже убирала скорченные трупы мужчин, женщин и детей. Потом люди из специального отряда проверяли зубы мертвецов в поисках золотых коронок и перевозили тела в карьеры[462].

В середине мая Витольд приступил к реализации плана побега Белецкого. К тому времени Стефан уже несколько недель работал в Харменже. Витольд попросил своего друга Винценты Гаврона бежать вместе с Белецким. Обаятельный и впечатлительный молодой художник чем-то напоминал Витольду его самого: Винценты со всей серьезностью воспринял приказ Витольда делиться с друзьями и музельманами едой и всегда поступал так с продуктами, которые получал за свои картины. Порой Витольду приходилось напоминать ему, что нужно думать и о себе. С тех пор как Винценты стал свидетелем расправы над женщинами-политзаключенными, он потерял волю к жизни. Однажды Витольд застал друга за подготовкой к самоубийству — тот собирался прыгнуть на электрический забор[463].

Витольд немного поднял дух товарища, но вскоре Винценты заболел гриппом и попал в госпиталь. Винценты выздоровел, но что-то с ним было не так, и он сказал Витольду, что вряд ли долго протянет. На второй неделе мая Витольд изложил другу план побега. Перспектива обрести свободу придала художнику сил, и он начал активно готовиться к побегу[464].

Винценты Гаврон. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Винценты раздобыл запас хлеба и гражданскую одежду, которую собирался надеть под полосатую робу. Он начал вести дневник, где описывал все пережитое в лагере: «Вечером за колючей проволокой я вижу горы и с тоской смотрю на них. В лагерь привезли тысячу евреев, и нас заперли в блоках. Им выдали робы советских пленных и приказали стоять на улице всю ночь, перед тем как они отправятся в [Биркенау] и на небеса…» Он твердо решил вынести из лагеря дневник и часть своих набросков и упросил одного из плотников смастерить ему прилегающий к телу контейнер из липы с изображением польского горца на крышке[465].

Записи Винценты. 1942 год

В пятницу, 22 мая, Винценты сообщил Витольду, что все готово и утром можно отправляться. Они вышли на улицу, и Витольд вкратце рассказал о событиях за последнее время.

— Ты должен передать информацию о том, как немцы обращались с советскими военнопленными. Но самое главное — это массовое убийство евреев, — сказал Витольд. Винценты должен был проинформировать варшавское подполье, что детей и стариков сразу по прибытии в лагерь травят газом, а остальных — в основном молодых и здоровых — изводят непосильным трудом в Биркенау[466].

Витольд объяснил: немцы привозят евреев в лагерь под предлогом работы на военную промышленность, но истинная цель нацистов — систематические грабежи и убийства. «Таким образом [немцы] легко обеспечат себя ресурсами, необходимыми для победы в войне», — заключил Витольд. Подполье должно немедленно известить об этом Лондон, чтобы весь мир пришел на помощь евреям[467].

Винценты молчал, пораженный тем, какую ответственную миссию возложил на него Витольд. Они посмотрели друг другу в глаза — и расстались[468].

* * *

Утро 23 мая выдалось ясным и солнечным. Из окна госпитального блока Винценты увидел колонну маршировавших девушек, среди которых была и угасавшая Розия. Винценты схватил приготовленные для побега вещи, включая краски и кисти, спрятал все под одеждой и выбежал на улицу. Там он увидел, как Витольд выходит из главных ворот. Винценты уже ждала походная кухня, направлявшаяся в Харменже. Он забрался на сиденье рядом с капо, который вручил ему поводья. Охранники у ворот проверили документы художника и подтвердили его перевод в Харменже. К экипажу походной кухни присоединился охранник-эсэсовец, и они тронулись в путь. Маршрут пролегал через железную дорогу, и вскоре они подъехали к Биркенау. Винценты впервые видел это место, и ряды пустых бараков испугали его[469].

Они свернули в сторону от лагеря и добрались до лугов Харменже, где отряд евреек работал в поле у дороги. Несколько девушек попросились в туалет. Эсэсовцы закричали, чтобы девушки помочились на землю прямо перед ними. Винценты вздрогнул, но успокоил себя словами Витольда. «Если мой план увенчается успехом, я расскажу всему миру, что творят здесь с евреями», — подумал он[470].

Телега остановилась возле солидного особняка в маленькой деревушке. Заключенные уже трудились на прудах и на окрестных полях. Капо увидел, что у Винценты с собой кисти, и велел ему что-нибудь нарисовать. Художник сделал набросок, изобразив петуха во дворе, а между делом украдкой осмотрел здание. Заключенные жили на втором этаже, окна на ночь запирали железными решетками. На первом этаже располагались мастерские, и решеток на окнах не было. Вокруг здания тянулся невысокий забор без колючей проволоки[471].

Возможно, задача даже проще, чем он предполагал, подумал Винценты. Однако сначала ему необходимо поговорить со Стефаном, который как раз вернулся в дом на полуденную перекличку. С ним пришли еще около восьмидесяти человек, которые тоже жили в этом особняке[472].

Стефан, жилистый, сильный мужчина с перекошенным лицом и «ленивым глазом», узнал в Винценты одного из близких товарищей Витольда. Сразу же после переклички Стефан схватил Винценты за руку и прошипел: «Зачем ты сюда приехал? Разве ты не знаешь, что через две недели всех мужчин в этом бараке заменят женщинами?»[473]

— Не беспокойся, я планирую сбежать задолго до этого, — ответил Винценты[474].

— Тогда совсем другое дело, — улыбнувшись, сказал Стефан. — Как насчет сегодняшней ночи?

Стефан Белецкий. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Годится, — произнес Винценты. Они пожали друг другу руки, взяли свой обед, состоявший из свекольного супа и картофельных очисток, и Стефан посвятил Винценты в свой план. Бежать нужно после ужина, когда двери, ведущие на второй этаж, открывают на пятнадцать минут, чтобы заключенные могли сходить в туалет. Уборная находилась за домом, возле густых зарослей кустарника, тянувшихся до самого берега Вислы. Этот путь был слишком очевиден, поэтому Стефан собирался вылезти в окно на фасаде дома и побежать в противоположном направлении, к рыбным прудам и полям. Эта местность была более открытой, но, если им удастся переплыть реку, собаки не смогут взять след.

После обеда Стефан снова ушел на работу. Около пяти часов вечера он вернулся. Винценты закончил рисовать петуха и нескольких кур. Капо был крайне доволен и в награду выделил художнику комнату на первом этаже. Чем ближе был побег, тем сильнее волновался Стефан. Быстрым жестом он указал на окно одной из комнат первого этажа, где располагалась столярная мастерская. «Наше окно на свободу», — сказал он. Во время пятнадцатиминутного перерыва для посещения туалета Стефан обычно убирался в этой комнате, и охранники привыкли видеть его в мастерской[475].

— А охранник не заподозрит чего-нибудь, если я тоже там появлюсь? — спросил Винценты.

— Этого я и боюсь, — ответил Стефан. До решающего момента оставался всего час, и тревога нарастала.

На ужин дали кусок хлеба, ложку варенья и какой-то горький чай. Была суббота, и заключенный-парикмахер на первом этаже дома брил узникам головы. Двое эсэсовцев, расслабившись, курили в коридоре. На улице сгущались сумерки. Один из охранников периодически отлучался, провожая заключенных в туалет. Винценты и Стефан были так напряжены, что едва могли есть.

Винценты поспешил к себе в комнату и забрал свой деревянный контейнер. Теперь им предстояло обмануть охранников. Стефан прошел мимо эсэсовцев в столярную мастерскую, следом за ним — Винценты. Немцы даже не подняли глаз. Стефан быстро закрыл дверь и схватил с верстака топор. Он тяжело дышал, прислушиваясь, не идет ли охранник[476].

Особняк в Харменже, откуда Винценты и Стефан совершили побег

— Положи топор! — велел ему Винценты. Художник забрался на стол у окна. Задвижка была сломана, и окно легко отворилось. Винценты выскользнул наружу, то же самое сделал Стефан. Вместе они перелезли через забор и побежали вдоль усаженной ивами дороги, стараясь держаться в тени деревьев. Уже почти стемнело, у воды квакали лягушки. Примерно в двухстах метрах от дома дорога поворачивала, и Стефан указал на небольшую канаву, которая шла перпендикулярно дороге к большому пруду, блестевшему в ночной тьме. Они срезали путь через поле. В этот момент послышался крик, и они увидели, как двое охранников-эсэсовцев выскочили из передней двери и побежали за дом к Висле, как и предполагал Стефан. Спотыкаясь о комья земли, беглецы пересекли вспаханное поле и достигли камышей вокруг пруда, как вдруг, к своему ужасу, они увидели еще одного эсэсовца на велосипеде — он ехал прямо на них с противоположной стороны вдоль кромки воды[477].

— Господи, помоги, — прошептал Стефан и погрузился в воду. Винценты последовал за ним. Что еще оставалось делать? Вода была темной и холодной. Винценты не дышал, сколько мог, понимая, что их наверняка заметят. Когда он наконец, задыхаясь, высунул голову из воды, эсэсовец был тут как тут, максимум метрах в пятнадцати, и таращился на него в полутьме[478].

— Иисус и Матерь Божья, — пробормотал Винценты и снова погрузился в воду, ожидая конца. Вынырнув через несколько мгновений, он с изумлением увидел, что эсэсовец сел на велосипед и поехал к дому. Он забыл свой автомат[479].

Пруды на пути Винценты и Стефана

Подплыл Стефан, он хватал ртом воздух. Убедившись, что охранник ушел, он бросился к противоположному берегу. Винценты на секунду повернулся в сторону лагеря, крикнул: «Пошли в ж*пу!» — и поспешил следом[480].