Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц Фэруэдер Джек
Он догнал Стефана на другой стороне пруда, и они побежали через поля, растворившись в ночи.
Глава 11. Наполеон
Варшава, май 1942 года
Несколько часов Стефан и Винценты бежали в темноте, ориентируясь по звездам. В какой-то момент они увидели фары двух мотоциклов СС, легли на живот и отползли в борозду на поле. Было уже за полночь, когда они добрались до Солы. Небо затянуло тучами. Они залезли в какой-то сарай и постарались немного согреться, прежде чем переплывать реку. Вода в предрассветных сумерках казалась серой. Чтобы их не снесло течением, они держались за руки. Когда они зашли по грудь, Стефан потерял равновесие. Винценты, используя свой деревянный контейнер с записями как поплавок, сумел добраться до противоположного берега и вытащил Стефана. Они спрятались в лесу, сняли с себя мокрую одежду и ждали наступления темноты, а затем надели еще недосохшую одежду и побежали дальше[481].
Несколько дней они передвигались только ночью. Беглецы старались держаться поближе к лесам, иногда останавливались в крестьянских домах. Они направлялись на юг в обход Кракова, в горы, в родную деревню Винценты — Лиманова. В деревне они сразу пошли в дом сестры Винценты, где художника ждала его семья. Позже он с восторгом рассказывал об их первой домашней трапезе: курица с картошкой, еще курица и кружка домашнего пива за их возвращение из «другого мира». Винценты был слишком слаб и не мог идти дальше, поэтому через несколько недель Стефан отправился в Варшаву один[482].
Побег Стефана и Винценты, 1942 год
Джон Гилкс
* * *
В конце июня 1942 года Стефан прибыл в Варшаву и доставил донесение Витольда в штаб-квартиру подполья. Город охватила паника. Немцы возобновили наступление на Советский Союз и двинулись к нефтяным месторождениям Кавказа. Центральный железнодорожный вокзал Варшавы был полон солдат, направлявшихся на фронт. Поговаривали, что, как только немцы совершат решительный прорыв, евреев начнут депортировать в Сибирь. До горожан доходили жуткие истории о том, как евреев травят газом в грузовиках и специальных камерах.
К тому времени лидер подполья Ровецкий создал Бюро по делам евреев, чтобы документировать и придавать огласке факты злодеяний против них. Почти всю весну Ровецкий собирал сведения о планах нацистов по уничтожению евреев. Несколько выживших евреев прибыли в Варшаву. Они подтвердили информацию о существовании мест массовых расстрелов в СССР и о применении грузовиков для отравления газом в лагере смерти в Хелмно. Их рассказы записывала группа историков, социальных работников и раввинов из гетто. Эти люди держали связь с Ровецким через Всеобщий еврейский рабочий союз, или Бунд. В апреле в газете подполья были напечатаны статьи о массовых убийствах евреев. В мае Бунд предоставил Ровецкому первый отчет, где раскрывался весь масштаб убийств на востоке страны. Бунд пришел к выводу, что в рамках выполнения плана по «уничтожению всех евреев Европы» погибло уже семьсот тысяч человек, и потребовал от союзников немедленной реакции[483]. Ровецкий переснял документ на микропленку и в середине мая передал ее своему курьеру Свену Норрману для отправки в Лондон[484].
В ответ на доклад Бунда по Би-би-си прозвучала речь главы польского правительства в изгнании Сикорского. Он призывал немедленно нанести ответный удар, чтобы «сдержать ярость немецких убийц и спасти сотни тысяч невинных жертв от неизбежного уничтожения». Доклад Бунда попал и на первые полосы британских газет «Дейли телеграф» и «Таймс». Американская «Нью-Йорк таймс» сначала печатала материалы доклада Бунда внизу новостной колонки, но затем опубликовала статью на целую полосу. Обнародование этих фактов подтолкнуло еврейские организации к активным действиям. Американский еврейский конгресс и еврейская общественная организация Бней-Брит 21 июля провели митинг против злодеяний нацистов. На мероприятие в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке пришли двадцать тысяч человек. Рузвельт и Черчилль прислали свои официальные заявления, которые были восприняты как демонстрация поддержки. Однако на деле лидеры США и Великобритании проигнорировали тот факт, что идеология Германии в отношении евреев приняла характер геноцида. Они воспринимали преследование евреев как один из элементов философии нацистов, оправдывавшей преследование всех европейцев[485].
«Граждане, независимо от их вероисповедания, разделят скорбь наших сограждан-евреев из-за жестокости нацистов по отношению к их собратьям», — заявил Рузвельт. Он пообещал, что нацистам не удастся «больше истреблять своих жертв, так же как не удастся поработить человечество» и «день расплаты» настанет. Черчилль, почти год назад узнавший о массовых расстрелах евреев, заметил лишь, что евреи являются одними из «первых жертв Гитлера» и стоят на переднем крае сопротивления нацистской агрессии[486].
Более того, ни Черчилль, ни Рузвельт не считали убийство евреев обстоятельством, требующим прямого вмешательства союзников — вроде тех целенаправленных военных действий, которых требовал Сикорский, — или выделения гуманитарной помощи тысячам беженцев из Европы. Наоборот, британские дипломаты активно пытались помешать беженцам добраться до Палестины, поскольку опасались дестабилизации обстановки в этом британском протекторате. А Государственный департамент США отказался менять квоты для мигрантов из Европы и даже не исчерпал стандартного лимита выданных виз на 1942 год. Правительства обеих стран аргументировали свою позицию перед еврейскими лидерами уже знакомыми мотивами: они не хотят разжигать антисемитизм в своих странах и распыляться в боевых действиях[487].
Тем временем межведомственный комитет при Управлении военной информации США предложил полностью исключить упоминания о злодеяниях нацистов в отношении евреев, потому что такие рассказы вызывают «болезненные» чувства. Массовые убийства евреев больше не освещали в новостях. «Бунд должен был написать, что [немцы] убили семь тысяч человек, — сетовал лидер Польской социалистической партии в Лондоне. — Тогда мы могли бы сообщить эту новость британцам в надежде, что они нам поверят»[488].
Бунд не сумел достучаться до мировых лидеров. Руководители еврейских организаций в Варшаве были глубоко разочарованы. Вероятно, именно поэтому Ровецкий крайне серьезно отнесся к донесению Витольда о массовых убийствах евреев в Аушвице. Лидер подполья понимал, что интерес к лагерю невысок: похоже, официальные лица союзников убедились в том, что Аушвиц — место особой жестокости, и решили, что ничего не могут поделать. Для того чтобы новый доклад Витольда услышали, Ровецкому предстояло преодолеть массовое равнодушие и скептицизм. Ему нужен был человек, который мог бы проверить, что происходит в лагере, а затем отправиться в Лондон и выступить в качестве свидетеля зверств нацистов[489].
У Ровецкого как раз был на примете подходящий кандидат для такого опасного задания — польский агент по имени Наполеон Сегеда, подготовленный британской разведывательно-диверсионной службой. Тридцатидвухлетний капрал был заброшен в Польшу по воздуху в ноябре 1941 года. Помимо всего прочего, Сегеда должен был собрать доказательства преступлений нацистов. Он планировал вернуться в Лондон еще несколько месяцев назад, но нацисты раскрыли сеть курьеров, на помощь которой он рассчитывал на обратном пути, и Сегеда застрял в Польше[490].
Меньше всего Наполеон был похож на шпиона. Он вырос в крестьянской семье в деревне Лисево-Кощчельне на равнинах Центральной Польши, однако сельская жизнь его не вдохновляла. Приличного образования он не получил, но жадно поглощал знания. Как-то раз он принялся излагать теорию Дарвина прямо в церкви (в результате Наполеону запретили там появляться, о чем он нисколько не сожалел). В другой раз он решил выращивать тмин, надеясь таким образом разбогатеть. В 1935 году он заболел туберкулезом. Сегеда разработал собственный метод лечения — бегал босиком по полям на рассвете — и клялся, что только благодаря этому и вылечился. Он был активистом политической партии, выступавшей за улучшение положения бедных (она называлась Крестьянская партия), а в 1930-х годах пошел служить в армию: для сельского жителя это был лучший способ избежать бедности. Война стала для Наполеона не катастрофой, а новой возможностью[491].
Подразделение Наполеона было захвачено во время вторжения немцев в Польшу в 1939 году. Однако в следующем году он сбежал из лагеря для интернированных, на велосипеде проехал через оккупированную нацистами Европу, в середине зимы пересек Пиренейский полуостров и в мае 1941 года добрался до Лондона. Наполеон выразил желание стать курьером и присоединился к группе из шестидесяти поляков — будущих агентов, которых УСО тренировало летом и осенью 1941 года в районе замка Лохайлорт в Шотландии. Учебным лагерем руководили два британца, ветераны Имперской шанхайской полиции. Агенты изучали разные виды стрелкового оружия и боевые искусства. Уильям Фэрбанкс по прозвищу Шанхайский Громила обычно произносил вступительную речь следующего содержания: «Я хочу, чтобы вы освоили самые грязные, самые кровавые способы убийства человека, какие только сможете придумать». Один из трюков, которым обучили Наполеона, состоял в том, чтобы на званом ужине прыгнуть через весь стол, одновременно стаскивая со стола скатерть, и задушить этой скатертью кого-то из гостей. Он тренировался прыгать с парашютом на авиабазе Рингвэй под Манчестером и отправлять шифрованные сообщения, а заодно освежил свой немецкий на одном из объектов УСО в Хартфордшире[492].
По прибытии в Варшаву Наполеон быстро завоевал репутацию проныры и доказал свое умение мыслить нестандартно, придумав новый способ передачи информации. Наполеон пришел к выводу, что проблема сети подпольщиков заключалась в повышении с каждой явкой и с каждой передачей материалов от одного курьера к другому вероятности внедрения вражеского агента. Именно поэтому он решил полностью исключить из процесса сеть курьеров и прятать записки за зеркалами в туалетах поездов, курсировавших из Варшавы в Базель — город на швейцарско-немецкой границе. Нужны были только люди с обеих сторон, которые могли незаметно проникнуть в поезд и так же незаметно сойти с него.
Наполеон Сегеда (слева). Ок. 1939 года.
Предоставлено Янинкой Сальской
Наполеон получил приказ попасть в Аушвиц и проверить последние сообщения, когда возвращался из Швейцарии после контрольного теста. Он отправился в лагерь приблизительно 18 июля[493]. В это же время пришло известие об аресте всей шведской сети курьеров. Избежать ареста удалось только Свену Норрману, поскольку в тот момент он находился в Стокгольме. Разумеется, Норрман не мог вернуться в Польшу[494]. Так Наполеон стал главным каналом связи польского подполья с внешним миром.
* * *
Возле железнодорожной станции Освенцим Наполеона встретил долговязый Войчех Екелек — местный подпольщик, которого было легко узнать по лысеющей макушке и подкрученным вверх усам в английском стиле (друзья называли его «лысым орлом»). Как и Наполеон, Войчех состоял в Крестьянской партии, и его беспокоило неравенство, существовавшее в Польше до войны. До прихода немцев он был активистом в своей деревне Ощеке, примерно в 20 километрах от Освенцима. Местные жители уже привыкли видеть, как Войчех скачет по полям с пачкой листовок или мчит на велосипеде в сопровождении своей собаки по кличке Гитлер.
Войчех Екелек. Ок. 1940 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
После вторжения нацистов Войчех организовал сеть из односельчан, чтобы сопротивляться действиям СС по выдворению польских семей и замене их немецкими переселенцами. Кроме того, через двух местных жительниц, Хелену Плотницкую и Владиславу Кожушникову, он установил связи с заключенными в лагере. Женщины передавали заключенным еду и лекарства. Сорокалетняя Хелена, мать пятерых детей, днем пекла хлеб в своем маленьком деревянном домике: в это время люди были на работе, и запах свежевыпеченного хлеба не вызывал подозрений. Затем Хелена и ее подруга, тридцатисемилетняя Владислава, нарезали хлеб, чтобы заключенные могли быстро разделить его между собой, и ближе к ночи отправлялись к лагерю. Они оставляли свертки с хлебом в полях возле лагеря — там, где регулярно проходили отряды землемеров и садовников. Несколько раз женщин чуть не поймали. Комендант Хёсс написал в местное отделение полиции жалобу на то, что в районе деревни Райско замечены польки, «навьюченные узлами и котомками», — вполне возможно, что он имел в виду Владиславу и Хелену[495].
Бедственное положение заключенных подтолкнуло Войчеха начать сбор доказательств нацистских преступлений. За несколько недель до прибытия Наполеона Хелена и Владислава положили между ломтиками хлеба записку с просьбой передать информацию через землемеров. Ответ пришел от товарища Витольда, Стащека. Он сообщал, что с радостью это сделает[496].
Наполеон и Войчех не стали задерживаться на станции — напротив нее, на дороге, которая вела к лагерю, стояло несколько хорошо укомплектованных контрольно-пропускных пунктов СС. После недавней вспышки тифа комендант Хёсс приказал закрыть лагерь. Воздух был горячим, чем-то дурно пахло. Войчех повел Наполеона в Ощек проселочными дорогами. Он жил с женой и шестнадцатилетней дочерью в скромном двухкомнатном домике за деревней. Дом окружали картофельные поля, а от дороги его частично закрывало грушевое дерево[497].
Владислава Кожушникова, Хелена Плотницкая и Бронислава Длучак (слева направо). Ок. 1933 года.
Предоставлено Кристиной Рыбак
Войчех усадил Наполеона за кухонный стол и показал, какие материалы о лагере удалось собрать. Вероятно, он уже получил от Стащека свежее сообщение о смертности в лагере: газом были отравлены десять тысяч евреев, а их тела захоронены в братских могилах. Кроме того, у Войчеха оказалась пачка писем от другого адресанта. Неизвестный автор извещал о подготовке к восстанию и просил спрятать вокруг лагеря оружие. Читая письмо за письмом, Наполеон почувствовал все более отчаянный тон автора[498].
«Мы не дадим убить себя, как овец! — было написано в одном послании. — Мы не можем больше ждать, пора начать восстание»[499].
«Разбомбите этот лагерь!» — умоляли в другом письме.
Надпись на фотографии: «Дом Марии и Франчишека Екелек в Ощеке. В этом доме в 1942 году остановились курьеры из Лондона Чеслав Рачковский и Наполеон Сегеда, чтобы узнать о преступлениях Гитлера в лагере смерти в Освенциме».
Предоставлено Яном Екелеком и семьей Кленчар
Несколько дней спустя Хелена и Владислава отправились к лагерю с продуктами и письмом от Войчеха и Наполеона с просьбой предоставить доказательства преступлений нацистов. Муж Владиславы был недоволен тем, что она рискует, и умолял ее остаться дома. «Но никто не мог их остановить, если уж они что-то задумали», — вспоминал сын Владиславы Юзеф[500].
ЧАСТЬ III
Глава 12. Последний срок
Аушвиц, май 1942 года
Вечером в субботу, когда Винценты и Стефан сбежали, Витольд слышал звук сирены. Его друзей поймали? Если да, выдадут ли они подполье? Ни в чем нельзя быть уверенным. Но, по крайней мере, репрессий не последовало. Разумеется, Витольд понимал: он по-прежнему рискует. Он провел в лагере уже полтора года, и все это время немцы считали подполье не более чем тюремными бандами. Однако примерно тогда же, когда лидер подполья Равич подготовил план восстания, эсэсовцы начали что-то подозревать. Первым тревожным знаком стало появление запертого почтового ящика у входа в лагерь. Заключенные могли незаметно бросать в этот ящик записки с доносами в обмен на еду. Витольд попросил одного из своих людей выковать отмычку, с помощью которой они доставали из ящика доносы на подпольщиков[501].
Однажды днем к Витольду подошел Кон — его лицо было белым как полотно. Он заявил, что один из новобранцев в сыромятне, скорее всего, агент гестапо. Его опознал человек, сидевший с ним в Кракове в одной камере: эсэсовцы всегда были в курсе того, что обсуждалось в камере, и нескольких заключенных расстреляли[502].
Сотрудник лагерного гестапо подтвердил: тот человек находится на «особом задании». Витольд лишь в общих чертах рассказал этому заключенному о миссии подполья. Однако себя Витольд выдал, и это обстоятельство следовало учитывать. Вопрос заключался лишь в том, успел ли агент что-либо сообщить гестапо. Нельзя было терять ни минуты. Убить шпиона они не могли — поднимется шум. Деринг предложил накормить его кротоновым маслом — быстродействующим слабительным. Шпион попадет в госпиталь, а Деринг попытается убедить докторов из СС отобрать его для экспериментов с инъекциями фенола[503].
В тот день отряд с сыромятни приготовил рагу. Агент получил порцию рагу, приправленную кротоновым маслом. К перекличке ему уже явно нездоровилось, и, как только прозвучала команда «разойдись», он бросился к главным воротам. Люди Витольда перехватили шпиона и отправили в госпиталь, где его зарегистрировали как больного острым менингитом. Врач-эсэсовец бегло осмотрел больного и одобрил его казнь[504].
Витольд боялся, что шпион сообщил его номер начальнику лагерного гестапо Грабнеру. Однако минуло несколько недель, и Витольд понял: каким-то чудом все обошлось. Немцы вернулись к практике отбраковки заключенных, ранее состоявших в подполье или имевших офицерское звание. Их тактика свидетельствовала о том, что у гестапо не было реальных ниточек к подполью, хотя немцы явно их искали[505].
В мае Равича вызвали на допрос. Ему удалось убедить гестаповцев, что они ошиблись, но ситуация насторожила Равича, он почувствовал, что пришло время начинать восстание. Самой серьезной проблемой оставался огромный дисбаланс сил. Весной 1942 года гарнизон СС был расширен до 2500 человек и включал группу быстрого реагирования, способную развернуться за полчаса. По мнению Равича, подпольщики могли рассчитывать на то, что в любой отдельно взятый момент примерно треть гарнизона находится в отпуске или в увольнении. Правда, в итоге все равно получалось, что подпольщиков на тысячу человек меньше и они плохо вооружены[506].
Единственное преимущество подпольщиков — внезапность. Если поднять восстание вечером, когда отряды возвращаются с работы и в лагере много людей, можно выиграть несколько драгоценных минут: в это время одна группа нейтрализует охранников у ворот и на сторожевых вышках, а вторая — захватит оружейный склад в строительном отделе и раздаст оружие девяти тысячам заключенных главного лагеря. Равич надеялся, что другие заключенные последуют их примеру и присоединятся к восстанию. Затем он предполагал всю ночь идти в сторону города Кенты, расположенного среди лесистых холмов в 20 километрах к югу от лагеря. Равич рассчитывал, что часть заключенных захватит город, а остальные смогут спрятаться в лесу[507].
Витольд опасался, что все закончится массовыми убийствами. Даже если побег удастся, немцы выместят зло на тех, кто останется в лагере. Минимум четвертая часть узников находится в госпитальном блоке, эти люди не могут двигаться. Еще несколько тысяч заключенных заперты в Биркенау. Равич оправдывал эти жертвы тем, что подпольщики получат шанс нанести лагерю серьезный урон, если будут взорваны склады, поезда и мост на Краков[508].
Но Витольда терзали сомнения. Он был убежден, что предотвратить кровопролитие можно только в том случае, если организовать восстание одновременно с атакой диверсионной группы подпольщиков извне. Равич согласился с позицией Витольда, но заявил, что они не могут ждать бесконечно, ведь каждый день умирают десятки людей. Разработанный Равичем план восстания отправили Ровецкому в мае через освобожденного узника лагеря. План содержал ультимативное требование: если к 1 июня, менее чем через месяц, ответа из Варшавы не будет, подпольщики лагеря приступят к осуществлению операции своими силами[509].
* * *
Подпольщики ждали, а ситуация накалялась и люди продолжали умирать. Нацисты по-прежнему практиковали ежедневные казни заключенных. В лагере произошла очередная вспышка тифа, и эсэсовцы начали убивать до сотни больных в день с помощью инъекции фенола. Йозеф Клер разработал эффективный способ убийства в своей «операционной» в блоке для выздоравливающих. Помощник Клера приводил жертву, усаживал человека на стул и отводил назад его плечи, обнажая грудь. Клер вонзал иглу прямо в сердце и делал инъекцию фенола. Жертва вздрагивала и падала вперед. Другой помощник убирал труп. Таким образом всего за полчаса Клер мог избавиться от десятка заключенных. Убийства снизили темп распространения инфекции, однако вскоре среди узников поползли слухи, что госпиталя следует избегать и больным нужно как можно дольше оставаться в блоках.
Подпольщики решили нанести эсэсовцам ответный удар, используя оружие, которое нельзя обнаружить: зараженных вшей. Идея, вероятно, принадлежала санитару Витольду Коштовному, который в прошлом был микробиологом. Эсэсовцы поручили ему изготовление вакцины от тифа. Вакцина была разработана еще в 1930-х годах. Процесс создания вакцины состоял в следующем: вшей заражали тифом, кормили их человеческой кровью, извлекали инфицированные тифом фекалии насекомых, денатурировали фекалии в феноле, высушивали и изготавливали из них таблетку. Судя по всему, Швела и другие врачи СС пришли к выводу, что смогут воспроизвести процесс изготовления таблеток. Коштовному разрешили организовать в подвале главного госпиталя небольшую лабораторию, чтобы собирать зараженных вшей у пациентов. Подпольщики догадались, что пробирки с зараженными вшами можно использовать как биологическое оружие[510].
Все, что нужно сделать, — подбросить немцам достаточное количество вшей, чтобы вызвать инфекцию. Эсэсовцы опасались заражения и свели к минимуму контакты с заключенными. Капо прекратили играть с узниками в карты в блоках и даже чистых заключенных, работавших в штабе СС, боязливо обходили стороной. Один эсэсовец пользовался платком, чтобы открывать и закрывать двери комнат, где жили узники. Даже если просто приблизиться к охраннику, чтобы подкинуть ему зараженную вошь, это наверняка вызовет подозрение. Некоторые заключенные экспериментировали: из соломы матрасов делали трубочки для стрельбы вшами — эффектный, но неэффективный метод решения проблемы[511].
Самый простой способ — проникнуть в гардероб СС и опорожнить банку со вшами на чью-нибудь куртку или плащ. В лагере было одно место, где эсэсовцы часто оставляли одежду: госпиталь СС, расположенный рядом с крематорием. Здесь лечили только охранников лагеря и членов их семей, а персонал госпиталя почти полностью состоял из немцев. Среди заключенных лагеря доступ туда имели только уборщики. В этот отряд устроился боксер Тедди, который и согласился осуществить диверсию[512].
В один из майских дней Коштовный передал Тедди пробирку, наполненную вшами. Тедди пробрался в госпиталь СС, нашел вешалку с одеждой эсэсовцев и осторожно опустошил флакон под воротники нескольких плащей и курток. Вскоре были отмечены первые случаи тифа у немцев. Теперь Деринг нацелился на Швелу — врача СС, курировавшего программу фенольных инъекций. Как-то раз Деринг почувствовал на себе пристальный взгляд Швелы: немец уставился на его голову[513].
— Идеально круглая, — пробормотал Швела. — Мне бы хотелось иметь такую же[514].
— Вы ее не получите, — не раздумывая ответил Деринг[515].
— Посмотрим, — произнес Швела.
Скорее всего, дело провернул Тедди. Несколько дней спустя у Швелы поднялась температура и он начал обильно потеть. Его тело покрылось красными пятнами, он лежал и стонал. Вскоре Швела умер: «переехал в самое подходящее для него место — в ад», как выразился Деринг. Швела мог заразиться случайно, но подпольщики клялись, что достали того, за кем охотились. Новой мишенью подпольщиков стал палач лагеря Герхард Палич. Кроме того, они подбрасывали зараженных тифом вшей в постели ненавистных капо, таких как Лео, чью смерть праздновал весь лагерь[516].
Действия подпольщиков немного подняли дух узников, но тревога нарастала с каждым днем. На утренней перекличке 27 мая эсэсовцы назвали номера 568 заключенных. Лагерь охватил страх. Сразу 168 человек отвели в штрафной блок на казнь, 400 человек направили в штрафной отряд в Биркенау. В блоках заговорили о том, чтобы поднять восстание той же ночью[517].
Витольд призывал товарищей потерпеть, хотя сам понимал, что ждать дальше невыносимо. Установилась жара. Небо было безоблачным, а по лагерю разлился аромат цветущего жасмина. Подпольщики готовы были выступить в любой момент. «Когда же мы наконец сможем накинуться на вас?» — думал Витольд, проходя мимо охранников и раздражавшего своей игрой оркестра. Наступило 1 июня, а ответа из Варшавы все не было. Некоторые заключенные выражали недовольство действиями руководителей подполья и угрожали взять инициативу в свои руки. Вероятно, Витольд был тем самым человеком, который в письме Войчеху сообщал, что они не могут больше ждать, и умолял разбомбить лагерь[518].
Информатор Витольда, работавший в лагерном отделении гестапо, рассказал: четыреста узников, отправленных в штрафной отряд Биркенау, расстреляют небольшими партиями, чтобы не вызывать волнений в лагере. Двенадцать человек казнили 4 июня. Два дня спустя — еще девять. Люди из штрафного отряда предупредили Витольда, что будут сопротивляться[519].
«Сообщаю вам, что, поскольку мы все равно скоро станем всего лишь клубами дыма, мы попытаем удачу завтра во время работы… У нас мало шансов на успех, — писал один из них. — Передайте слова прощания моей семье и, если сможете и если будете живы, скажите им: пусть мне суждено умереть, но я умираю в бою»[520].
Витольд сопереживал отчаявшимся людям, но смотрел на ситуацию шире. Попытка прорыва в Биркенау почти наверняка приведет к жестоким репрессиям в лагере — в тот самый момент, когда может прийти одобрение из Варшавы. Равич согласился, что узникам Биркенау следует дождаться реакции Варшавы, и отправил санитара Фреда с требованием отменить операцию[521].
Бараки в Биркенау.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Фреду удалось пробраться в одну из машин скорой помощи, на которых в газовую камеру доставляли «Циклон Б». Штрафной отряд жил в северо-восточной части лагеря в одном из каменных бараков, построенных советскими пленными и отделенных колючей проволокой от бесконечных рядов деревянных конюшен, спешно сколоченных для евреев. Фред добрался в барак штрафного отряда незадолго до комендантского часа. Несколько евреев блуждали возле своих блоков, истощенные и грязные. На ночь уже включили электрический забор, и провода гудели под напряжением[522].
Кое-кто из обитателей штрафного блока почувствовал облегчение, выслушав приказ Равича. Однако большинство настаивали, что лучше умереть в бою, чем ждать, пока их застрелят. В итоге они согласились отложить восстание на один день.
Следующее утро, 10 июня, выдалось пасмурным, воздух потяжелел. Осужденные прокладывали дренажную канаву. В обед никто не мог есть — все ждали знака. Внезапно прошел слух, что восстание начнется в шесть часов вечера, когда прозвучит первый свисток, созывающий в лагерь[523].
Заключенные вернулись на работу. Полил дождь. Некоторые охранники укрылись под деревьями. Свисток прозвучал раньше времени — в половине пятого. Это конец работы или перерыв? Кто-то из узников побежал, другие остались на месте. Один молодой заключенный, Август Ковальчик, поднял лопату, чтобы напасть на охранника, но тот уже бросился догонять другого сбежавшего[524]. Август воспользовался моментом и перелез через насыпь. Под свист пуль он пересек открытый участок и метнулся к небольшой рощице: он знал, что Висла совсем рядом. Август скинул с себя полосатую робу, добежал до реки и нырнул в серо-зеленую воду[525].
Витольд с ужасом слушал звуки выстрелов. На следующий день стали известны подробности происшествия. Сбежать удалось только Августу и еще одному узнику. Заключенных вернули в бараки и усилили охрану. Гауптштурмфюрер СС Ганс Аумайер, новый заместитель коменданта лагеря, потребовал назвать главарей. Ответа не последовало. Тогда он пошел вдоль шеренги заключенных и стрелял в их головы, делая паузу только для перезарядки. Он убил семнадцать человек, еще троих застрелил его помощник. Остальным приказали раздеться. Их руки связали за спиной колючей проволокой. Затем их повели через весь Биркенау к маленькому красному домику за деревьями, где умертвили газом[526].
На этом эсэсовцы не успокоились — они жаждали мести. Четырнадцатого июня были расстреляны более двухсот заключенных, несколько дней спустя — еще сто двадцать человек. Каждое утро эсэсовцы называли новые номера. Страх обуял узников. Ночью они писали прощальные письма родным и обсуждали, как лучше умереть — от пули, газа или фенола. Боевой дух упал ниже некуда, и это было очень опасно[527].
* * *
Когда заключенный Эугениуш Бендера, механик из гаража СС, узнал, что его имя внесли в расстрельный список, он решил взять дело в свои руки. Эугениуш занимался обслуживанием автомобиля Steyr 220. Черный шестицилиндровый седан с двигателем объемом 2,3 литра был самым быстрым автомобилем в лагере, и Эугениуш мечтал когда-нибудь сбежать на этом красавце. Своей мечтой он поделился с другом, Кажимежем Пеховским, которого все звали Кажик. Тот заметил, что без формы СС и знания немецкого языка невозможно проехать через КПП на подъезде к лагерю. К счастью, Кажик свободно говорил по-немецки и давно выяснил, где хранится запасная форма немцев. План был готов[528].
Витольд подумал: план настолько оригинален, что может и сработать. Витольд попросил Эугениуша и Кажика взять с собой в качестве курьера одного из подпольщиков, двадцатиоднолетнего Станислава Ястера. Под руководством Витольда Ястер заучил новое донесение. Витольд подчеркнул, что союзники должны узнать о восстании в Биркенау и об отравлении евреев газом, нужно убедить их атаковать лагерь. Вероятно, Витольд слышал на Би-би-си новости о польской десантной группе, которая тренировалась в Шотландии и готовилась к наступлению союзников на континент. Об этом свидетельствует следующее обстоятельство: Витольд сообщил Ястеру, что если двести десантников высадятся возле складов, то они смогут проникнуть на склад оружия и вооружить других заключенных[529].
Бежать решили в субботу, 20 июня, во время обеда, когда склад и гараж, скорее всего, будут пустовать. К заговорщикам присоединился студент семинарии Юзеф Лемпарт. Он благословил товарищей, когда они собрались на плацу для полуденной переклички. Кажик заранее приготовил тележку с кухонными отходами, чтобы они могли беспрепятственно выйти за пределы лагеря. Охранники привычно махнули им, разрешая выход[530].
Как только узники исчезли из поля зрения эсэсовцев, они сменили курс и направились к складу. Через угольный желоб они влезли внутрь. Комната с формой была заперта, и Кажик ногой выбил дверь. Он взял форму старшего сержанта и пистолет. Они договорились, что, если на КПП их остановят, Кажик застрелит охранников. Эугениуш бросился в гараж и вывел машину. Товарищи ждали его у боковой двери склада. Кажик сел на пассажирское сиденье, и машина выехала на дорогу[531].
Станислав Ястер. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Впереди, примерно в трехстах метрах, Эугениуш увидел шлагбаум и снизил скорость. До шлагбаума оставалось уже не больше ста метров, но охранники на КПП не двинулись с места. Кажик расстегнул кобуру и положил руку на пистолет. Пятьдесят метров. Они уже могли разглядеть все, что было внутри КПП. Эугениуш был мокрый от пота. Он остановил машину.
— Кажик, сделай что-нибудь, — прошептал Ястер с заднего сиденья[532].
Кажик высунулся из окна и крикнул по-немецки, чтобы шлагбаум подняли. Появился хмурый охранник. Он подбежал к металлическому заграждению и открыл проезд. Эугениуш едва удержался, чтобы не вдавить педаль газа в пол, и медленно миновал пост. Они пропустили заместителя коменданта Аумайера, скакавшего верхом на лошади, и поприветствовали его жестом «Хайль Гитлер». Аумайер ответил тем же. Свобода![533]
Витольд напряженно прислушивался, не звучит ли сирена. С каждой секундой надежда росла. Эсэсовцы обнаружили пропажу четверых заключенных только на вечерней перекличке. Когда Аумайер понял, что его обманули, он разразился длинной тирадой из оскорблений в адрес собравшихся узников. Затем он отшвырнул свою фуражку — и вдруг расхохотался[534].
Кажимеж Пеховский. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Из Варшавы, однако, не пришло ни слова. В начале июля Равича перевели в другой лагерь. Это означало, что Витольд снова стал лидером подполья и должен сам принимать решение о восстании. Неудачная попытка бунта в Биркенау подтвердила опасения Витольда, что без посторонней помощи восстание закончится массовым убийством. Подпольщикам придется ждать, даже если нацисты будут устраивать новые казни[535].
Тем временем немцы превращали Аушвиц из регионального лагеря смерти в центр «окончательного решения еврейского вопроса». Гиммлер приказал заполнить Биркенау еврейскими рабочими, но тут возникла очередная проблема: что делать с семьями арестованных евреев? Гиммлер решил доставлять в лагерь еврейские семьи в полном составе. Работников будут отбирать по прибытии. Все остальные — матери с детьми, старики и больные — отправятся в газовые камеры. К началу июля нацисты приготовились выслать в лагерь 125 000 евреев из Словакии, Франции, Бельгии и Нидерландов. Еще один крестьянский дом в лесу у Биркенау переоборудовали в газовую камеру (его называли «белым домом» из-за цвета стен). Теперь эсэсовцы за один раз могли уничтожить две тысячи евреев[536].
Побег Ястера, 1942 год
Джон Гилкс
Первый состав с евреями, подвергнутый такой сортировке, прибыл из Словакии 4 июля. Поезд остановился на железнодорожной ветке в полутора километрах от главных ворот Биркенау. Разгрузочная платформа строго охранялась. В этой партии привезли тысячу евреев. Их выгнали из вагонов, отобрали пожитки и выстроили в ряд для осмотра. Врачи-эсэсовцы определили, что для работы пригодны всего 372 человека. Их отправили на регистрацию к польским клеркам, тоже узникам Биркенау. Остальных повели в лес[537].
Вскоре Ян Карч, руководитель ячейки подпольщиков в Биркенау, сообщил, что составы прибывают почти каждый день и доставляют евреев со всей Европы. Витольд оценил весь ужас происходящего[538].
«Невозможно даже представить, о чем на самом деле думали эсэсовцы, — писал он позже. — В вагонах было очень много женщин и детей, в том числе младенцев. Здесь всех ждал чудовищный конец. Их везли как стадо животных на бойню!»[539]
То, что творили нацисты, Витольд называл «новым кошмаром» и считал эти преступления кризисом всего человечества: «Мы сбились с пути, друзья мои, мы катастрофически сбились с пути… Я бы сказал, что мы превратились в животных… но нет, мы на целую ступень ада хуже животных»[540].
Рисунки «Разделение семей» и «В газовую камеру». Неизвестный автор.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
В июле, когда масштабы массовых убийств заметно выросли, подпольщики получили зашифрованное послание Наполеона с просьбой прислать доказательства преступлений нацистов. Расшифровку поручили санитару Станиславу Клоджиньскому. Он носил очки с толстыми линзами и вел себя как настоящий ученый. Витольду предстояло решить, что сообщить в ответ. Скорее всего, именно Витольд является автором письма, датированного июлем того года, где описаны систематические убийства в Аушвице. Письмо начиналось с рассказа о неудачной попытке прорыва, предпринятой штрафным отрядом, и о последовавших за этим ежедневных казнях. Далее сообщалось о массовом отравлении евреев газом: «В Биркенау немцы не справляются с тем количеством мертвецов, которое производят. Тела складывают возле газовых камер и хоронят в ямах»[541].
Станислав Клоджиньский. Довоенные годы.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Автор письма отмечал, что заключенные в отчаянии: «Жить в лагере сейчас очень тяжело, люди готовы к худшему. Они говорят: если нам суждено умереть, давайте не будем умирать как овцы, давайте хоть что-нибудь сделаем».
Затем автор возвращается к теме восстания. Напрямую он не связывает восстание с прекращением массовых убийств евреев, но в его тоне звучит призыв к действию. «Восстание в лагере наделало бы шума по всему миру, — заключает автор письма и продолжает: — Лишь одна мысль останавливает меня: начнутся массовые репрессии по всей стране».
Примерно в это же время Стащек составил актуальный отчет о смертности в лагере, который, вероятно, был отправлен вместе с письмом. В отчете содержались данные о смертях поляков и советских пленных с помесячной разбивкой и сообщалось, что с мая в Биркенау погибли 35 000 евреев. Поезда с еврейскими семьями прибывали каждый день, и за два часа нацисты могли уничтожить в газовой камере 3500 человек. По мнению Стащека, эти цифры показывали, что Аушвиц превратили в «лагерь смерти»[542].
* * *
Подпольщики готовились передать донесение о смертности в лагере через землемеров или садовников, а в это время в Аушвиц с визитом прибыл рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Заключенным в главном лагере выдали чистую форму и разрешили помыться. Лагерный оркестр репетировал любимую мелодию Гиммлера — «Триумфальный марш» из оперы Верди «Аида». Утром 18 июля здоровые заключенные выстроились в шеренги. Ярко светило солнце. В ходе итоговой проверки выяснилось, что у одного из заключенных отсутствует пуговица. Виновника — еврея по имени Янкель Мейзель — капо до смерти забили за блоком. Несчастный умирал очень долго, и неподвижный воздух наполнился его предсмертными криками. Затем заиграла труба, у ворот остановился черный седан, и рейхсфюрер СС, моргая и улыбаясь, вошел в лагерь[543].
Гиммлер пребывал в прекрасном настроении. В июне немецкие войска начали новое крупное наступление в СССР. Они планировали прорвать оборону русских на юге и захватить нефтяные месторождения Кавказа. Сначала все шло хорошо, и Гиммлер опять мечтал о немецких колониях, простирающихся до самого Крыма. Однако вопрос избавления Европы от евреев еще не был решен окончательно. Гиммлер пожелал собственными глазами увидеть, как в Биркенау уничтожают евреев. Специально для визита Гиммлера эсэсовцы держали состав с евреями из Голландии. Гиммлер наблюдал, как еврейские семьи вывели из вагонов, как у них отняли вещи и как их убили. Для отравления в маленьком белом доме отобрали 449 мужчин, женщин и детей. Евреев раздели, запечатали двери, Гиммлер слышал, как люди кричали, а потом все стихло[544].
Генрих Гиммлер во время визита в Аушвиц 17–18 июля 1942 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
«Он остался очень доволен», — вспоминал комендант Хсс. Гиммлера пригласили в Катовице — местный гауляйтер организовал обед. Там, в кругу избранных, за сигарой и бокалом вина Гиммлер раскрыл план Гитлера — убить всех европейских евреев. Он был абсолютно уверен, что тайна лагеря — возможно, величайшая из тайн нацистского государства — надежно защищена. Через несколько дней подпольщики передали из лагеря пакет документов[545].
Глава 13. Бюрократия
Ощек, август 1942 года
Заключенные пронесли записки под полосатой тюремной одеждой и спрятали в поле. Ночью эти сообщения с подробной информацией о начале массовых убийств евреев в лагере попали в дом в Ощеке, где Наполеон Сегеда ждал доказательств преступлений нацистов. В течение двух недель Наполеон предпринимал попытки обследовать окрестности лагеря, но немцы усилили охрану и ему не удалось добиться успеха. Тем не менее он увидел достаточно, чтобы получить представление о творившихся в лагере ужасах. Рядом с железнодорожной станцией он оказался свидетелем страшной сцены: мимо проходил отряд заключенных, один узник, изможденный и истощенный, споткнулся и упал. Охранник-эсэсовец ногой перевернул этого человека на спину, наступил ему на шею и давил, пока тот не перестал шевелиться. А отряд не останавливаясь шел дальше и пел, и звуки доносились «будто из преисподней»[546].
Наполеон не мог даже вообразить того кошмара, о котором рассказывал в своем письме Витольд и который подтверждали собранные Стащеком данные по смертности в лагере. Очевидно, в Аушвице существовала целая программа убийств в промышленных масштабах, намного более жестокая, чем он предполагал. Некоторые из фраз в переданных Наполеону сообщениях понять было крайне сложно. Стащек упоминал метод убийства «хаммерлюфт», или «воздушный молот»: речь шла о пневматическом ружье с продольно-скользящим затвором, которое нацисты использовали для казни заключенных. Однако Наполеон истолковал «хаммерлюфт» как некую герметичную камеру, где людей убивали с помощью резкого скачка давления{12}. Непонятно, почему он так подумал. Возможно, увидев чертежи нового крематория в Биркенау, которые передали подпольщики, Наполеон решил, что замысловатая система вентиляции предназначена для того, чтобы убивать людей давлением. Кроме того, Наполеон, вероятно, полагал, что в некоторые камеры подведено электричество и заключенных убивают электрическим током[547].
Несмотря на эти ошибки, Наполеон сделал верный вывод: у него в руках главная тайна нацистов. Аушвиц стал одним из центров массового убийства евреев, но если в других газовых камерах в основном погибали польские евреи, то здесь убивали евреев со всего континента[548].
Знак, запрещающий проход на территорию лагеря.
Предоставлено Мирославом Ганобисом
Теперь Наполеону предстояло отправиться в Лондон и рассказать о том, что ему известно о преступлениях нацистов. Войчех подготовил ему новые документы. Агенты, которых забрасывали в Польшу, имели поддельные удостоверения личности, но иногда из соображений благоразумия требовалось сменить псевдоним. Войчех нашел идеальный вариант — документы на имя Густава Молина, польского пастора, который жил в соседнем городке Цешине. Нацисты заставили Молина записаться в специальный реестр жителей немецкого происхождения и призвали на военную службу. Молин согласился предоставить подполью свои документы, чтобы курьер мог перемещаться между Польшей и подразделением, где служил Молин, на территории оккупированной Франции. Если Наполеону удастся выдать себя за немецкого солдата, его почти не будут проверять по дороге[549].
Удостоверение личности Густава Молина
Наполеон с пакетом отчетов 6 августа 1942 года отправился в Варшаву — Ровецкий должен был окончательно утвердить документы. Прибыв в столицу, Наполеон узнал о новой беде. Руководство Германии 22 июля объявило, что четыреста тысяч жителей гетто будут вывезены на фабрики, расположенные на востоке страны. Когда глава Еврейского совета гетто Адам Черняков обсуждал с представителями СС вопрос выделения транспорта для перевозки детей-сирот, открылась жуткая правда: все до единого евреи Варшавы были отмечены как подлежащие истреблению. Незадолго до начала ликвидации гетто, 23 июля, Черняков принял таблетку цианида. «Они требуют, чтобы я собственными руками убил детей своей нации, — сообщалось в его предсмертной записке. — Мне ничего не остается, кроме как умереть»[550].
Немецкие офицеры и их помощники-украинцы опечатали входы в гетто и под угрозой депортации заставили еврейскую полицию ходить от квартиры к квартире и вытаскивать людей на улицу. Мужчин, женщин и детей погнали к железной дороге на окраине гетто, там их собрали на открытом дворе и погрузили в вагоны для скота. В первый день депортировали шесть тысяч евреев и ежедневно отправляли примерно такое же количество человек.
Никто не знал, куда идут составы с евреями. На следующий день еврейская организация Бунд поручила своему шпиону из гетто Залману Фридриху проследить маршрут поездов. От польских железнодорожников Фридрих узнал, что заключенных выгружают в лагере близ Треблинки, в 80 километрах к северо-востоку от Варшавы. Затерянная в лесу территория, огороженная колючей проволокой, была слишком маленькой, чтобы вместить тысячи прибывающих людей. Оттуда никто не выходил. Скорее всего, там совершались массовые убийства евреев. Из собственных источников Ровеций получал аналогичные данные о беспрецедентных масштабах уничтожения варшавских евреев[551].
«Немцы устроили бойню в Варшавском гетто, — сообщалось в первом донесении подполья о ликвидации гетто, переданном в Лондон 26 июля. — Уже отправлены два состава с людьми — разумеется, их ждет смерть».
Ходили слухи, что в лагерях смерти разместили фабрики по переработке жира из тел убитых евреев в мыло, — эхо антигерманской пропаганды времен Первой мировой. Эта версия позволяла хоть как-то рационально объяснить зверства нацистов, ибо то, что они методично истребляют целый народ, казалось просто немыслимым[552].
В этой запутанной и нервозной обстановке Наполеон представил свои выводы об Аушвице. Скорее всего, в тот момент Ровецкий не встречался с Наполеоном лично. Однако можно предположить, что лидер варшавского подполья одобрил срочный отъезд Наполеона в Лондон и напомнил курьеру об осторожности: всех встревожили массовые аресты польских агентов, работавших во Франции[553].
На следующий день, 9 августа, Наполеон покинул Варшаву. Он должен был рассказать в Лондоне о самоубийстве Чернякова и об убийствах евреев из гетто — за первые 18 дней операции было уничтожено сто тысяч человек. Кроме того, Наполеон вез микропленки с сообщениями от варшавских политических партий. Переносить на микропленку письмо, предположительно написанное Витольдом, и полученные от Стащека данные было некогда, но ключевые фразы и цифры Наполеон запомнил. Он был уверен, что через пару недель доберется до Британии[554].
Наполеон планировал ехать через Швейцарию. Он сделал пересадку в Кракове, где под видом солдата вермахта Густава Молина мог сесть в военный состав, ежедневно курсировавший между Веной и фронтом. Поезда ходили в основном по ночам, темные вагоны были забиты спавшими мужчинами, которые сидели, прислонившись к окнам, или лежали на рюкзаках прямо на полу. Часто слышались недовольные разговоры: Гитлер развернул мощное наступление на юге Советского Союза с целью захвата нефтяных месторождений на Кавказе, но встретил ожесточенное сопротивление русских, и теперь его солдат ждала еще одна изнурительная зимняя кампания. Гестаповцы редко заходили в вагоны, поскольку боялись навлечь на себя гнев солдат[555].
Наполеон в Варшаве. Ок. 1942 года.
Предоставлено Янинкой Сальской
Утром 10 августа Наполеон прибыл в Вену. Вечером того же дня он сел на поезд до Цюриха. Рано утром 11 августа поезд остановился на станции Фельдкирх, на границе с Лихтенштейном и Швейцарией. Пассажиров заставили сойти для проверки виз на таможне. Огни станции освещали табличку над дверью с надписью «Один народ, один рейх, один фюрер» и двухметровый забор из колючей проволоки, тянувшийся по обеим сторонам путей. Граница между странами проходила по протекавшему неподалеку Рейну, и евреи, бежавшие от облав в Словакии под защиту нейтральной Швейцарии, пытались пересечь реку. Такие отчаянные попытки случались почти каждую ночь, и Швейцария приняла более ста тысяч иностранцев, в том числе около десяти тысяч беженцев. Однако с августа 1942 года власти страны начали передавать пойманных евреев немцам, поскольку опасались наплыва беженцев после прогремевших по всей Европе нацистских облав[556].
Это был самый опасный момент путешествия Наполеона, но немецкие пограничники и местные охранники лишь бегло обыскали его и помахали ему в предрассветной темноте. Должно быть, он с удовольствием наблюдал, как из-за гор встает солнце. В Цюрихе он пересел на поезд до Берна, столицы Швейцарии, куда прибыл в полдень 12 августа. Прямо с вокзала Наполеон, стараясь не привлекать к себе внимания, поспешил по мощеным улицам Старого города в сторону польского посольства на Эльфенштрассе, 20.
* * *
Тихий Берн превратился в центр европейской разведки. Штаб-квартиры немецких, британских, американских и советских разведслужб располагались в нескольких сотнях метров друг от друга. Все эти места можно было посетить за одно утро, и некоторые шпионы так и делали, играя в двойных и тройных агентов. В барах и ресторанах было полно загадочных субъектов, которые делились секретами или предлагали посреднические услуги. Немцы мирились с такой деятельностью: для них было важно, чтобы эти каналы оставались открытыми, несмотря на всю сложность подобных коммуникаций. Согласно известным источникам, Вильгельм Канарис, глава Абвера, немецкой службы военной разведки, состоял в любовной связи с полькой Галиной Шиманьской, шпионкой, которую он подсылал, чтобы «прощупывать» британцев[557].
Информация, передававшаяся в прокуренных кафе или темных переулках Берна, в основном представляла собой слухи и пересказ устаревших сведений, а иногда и просто небылицы (выдуманные ради обещанной награды). Разумеется, столь ценным материалом, какой был у Наполеона, располагали считаные единицы, и он понимал, что серьезно рискует. Польское посольство снискало печальную славу: его корреспонденцию перехватывали, а телефоны прослушивали. Одно неосторожное слово — и гестапо начнет на него охоту.
Наполеон не был первым, кто доставил в Швейцарию в то лето новости о развернутой нацистами программе уничтожения евреев. Эдуард Шульте, немецкий промышленник из Бреслау, узнал о планах Гитлера по истреблению евреев из источника в нацистском руководстве. В конце июля Шульте отправился в Цюрих, чтобы передать эту информацию своему другу — адвокату, еврею по национальности. Через сионистскую организацию новость попала в дипломатические представительства Великобритании и США в Женеве, откуда ее передали еврейским лидерам на Западе. Сведения, которые сообщил Шульте, имели важнейшее значение для понимания сути преступлений нацистов: убийства носят систематический характер, нацистский террор охватил всю Европу. Однако только в донесении Наполеона содержались доказательства того, что Аушвиц играет центральную роль в этой масштабной кампании убийств[558].
Наполеон пересек мост Кирхенфельд, возвышавшийся над быстрой рекой Ааре, и поднялся на холм. Он спешил в посольство на встречу с Александром Ладощем, временным поверенным в делах Польши в Швейцарии. Такова была стандартная процедура для курьеров: они докладывали Ладощу о цели своего визита, передавали бумаги, и, если информация была срочной, зашифрованные сообщения отправлялись с помощью радиопередатчика, который тайно установили в посольстве, чтобы данные не перехватывали немцы или швейцарцы. У входа в посольство собрались беженцы — в основном евреи, которые ждали финансовой помощи или документов, чтобы их не выдворили из страны, и Наполеону пришлось пробираться сквозь толпу[559].
Наполеона провели в одну из задних комнат посольства и сообщили, что Ладощ уехал на несколько дней в альпийский курортный город Бекс. Наполеон торопился продолжить свой путь, но и ни с кем другим не хотел разговаривать, поэтому Юлиуш Кюль, специалист по делам евреев, согласился отвезти Наполеона в Бекс на машине посольства[560].
На следующий день Кюль и Наполеон встретились с Ладощем в «Гранд отель де Салин» в Бексе. В отеле было несколько богато украшенных обеденных залов с видом на гору Дентс-дю-Миди и бильярдная для приватных бесед. Пятидесятилетний Ладощ был заядлым курильщиком с либеральными взглядами и непростым характером. Он сочувствовал евреям и позволял еврейским организациям пользоваться радиопередатчиком в посольстве, чтобы отправлять сообщения в Великобританию и США. Кроме того, вместе с другими сотрудниками посольства он создал схему производства фальшивых паспортов и помогал еврейским беженцам добираться до Швейцарии или уезжать из Европы. Кюль, ортодоксальный еврей из Восточной Польши, работал с беженцами и тоже служил важным источником информации о массовых убийствах евреев. Он подружился с Филиппо Бернардини, главным представителем Ватикана в Швейцарии, и регулярно информировал его о текущих событиях во время послеобеденных матчей по пинг-понгу в крытом патио резиденции папского нунция[561].
Юлиуш Кюль. Ок. 1943 года.
Предоставлено музеем Амуд Аиш (Нью-Йорк)
Безусловно, эти два человека понимали важность новостей Наполеона и могли передать сведения дальше. Однако Наполеон опасался утечки информации, поэтому говорил крайне осторожно. Он рассказал о ликвидации Варшавского гетто и самоубийстве Чернякова. Скорее всего, Ладощ уже знал об этой истории из радиограмм, которые шли из Варшавы в Лондон, но Наполеон произвел на слушателей впечатление: он сообщил о масштабах происходившего, пояснил роль лагеря смерти в Треблинке и коснулся сплетен о том, что из трупов евреев якобы делают мыло и удобрения[562].
Александр Ладощ. Ок. 1935 года.
Предоставлено Национальным цифровым архивом Польши
Тем не менее об Аушвице Наполеон умолчал. Кюль, вспоминая эту беседу, отмечал, что Наполеон, вероятно, говорил о судьбах евреев, депортированных из Западной Европы, когда объяснял, что их отправляли не в трудовые лагеря на Востоке, как утверждали нацисты, а на смерть. Остальное Наполеон предпочел скрыть[563].
* * *
После встречи с Ладощем Наполеон и Кюль вернулись в Берн. Кюль сразу же поспешил на встречу с Бернардини и перекинулся парой слов с его секретарем, монсеньором Мартилотти. Затем он записал все услышанное от Наполеона, чтобы передать новости Аврааму Зильбершайну, адвокату из Женевы. Зильбершайн плотно контактировал с теми же сионистскими организациями, которые получили информацию от Шульте[564].
Тем временем Наполеон намеревался продолжить свой путь. Он планировал выехать на следующий день, используя свои немецкие документы, и добраться до Франции. Однако Ладощ посоветовал ему задержаться, чтобы получить оформленные визы и отправиться в Испанию или Португалию, откуда можно попасть в Лондон на самолете или по морю[565].
Август тянулся мучительно долго, а разочарование нарастало. Время от времени в прессе появлялись заметки о ликвидации Варшавского гетто, но они были сумбурными и не производили должного эффекта. Внимание общественности было привлечено к проблеме депортации евреев из Западной Европы. Разгорелись споры относительно того, куда увозят евреев. Лондонская газета «Таймс» в номере за 8 августа писала, что еврейских девушек из Нидерландов «сажают в поезда и отправляют в лагерь — только неизвестно в какой». На самом деле в августе 1942 года более тридцати тысяч евреев были этапированы в Аушвиц. Тем не менее о роли лагеря еще не было известно[566].
«В чем сложность с получением португальской визы для Веры [кодовое имя Наполеона]?» — говорилось в запросе из Лондона, направленном 17 сентября в польское представительство в Берне. И снова, несколько дней спустя: «Что с Верой?»[567]
В другой телеграмме выражалось сожаление, что Наполеон не прислал краткий зашифрованный отчет. Посольство ответило, что на изготовление документов потребовалось больше времени, чем ожидалось, и заверило, что скоро Наполеон сможет продолжить путь. Наполеон понимал, насколько важны сведения, которые ему передали из Аушвица. Однако он был лишь одним из многих агентов, подготовленных британцами и работавших в Польше нелегально и обособленно от других. Он не мог знать, что обладает тем единственным недостающим фрагментом информации, который раскроет Западу глаза на планы нацистов и убедит союзников в необходимости военного вмешательства. Испытывая растущее разочарование, Наполеон томился в ожидании в Берне. Лето сменила осень, а документов все не было[568].
Глава 14. Лихорадка
Аушвиц, август 1942 года
Летом 1942 года составы с заключенными прибывали на подъездные пути около Биркенау почти ежедневно. Первого августа из транзитного лагеря Вестерборк привезли 1007 человек — голландских и немецких евреев. Из них 200 человек были отравлены газом, 807 — помещены в лагерь. На следующий день в лагерь были доставлены французские евреи из Питивье: 1052 человека, 779 из которых погибли в газовой камере. Затем пришел второй состав с польскими евреями из Бендзинского гетто: убиты без малого 1500 человек. Два дня спустя — еще один поезд с евреями из Вестерборка: 1013 человек, 316 из них отравлены газом. Примерно тогда же комендант Хёсс осмотрел другие лагеря смерти в Польше и с гордостью отметил, что его лагерь — самый эффективный[569].
Витольд не видел, как колонны людей обреченно шагали в лес и сколько трупов оставалось после каждого такого похода. Однако он мог приблизительно оценить масштабы зверств нацистов. Каждый день во двор сыромятни, где работал Витольд, въезжал грузовик, доверху забитый кожаными вещами, которые изымали у мертвецов: подтяжки, ремни, сумки, обувь и чемоданы с именными бирками. Работники сыромятни сортировали эти вещи: кое-что отбирали для немецких семей, остальное сжигали. Во дворе рядами были расставлены пары обуви: до блеска начищенные ботинки и поношенные мокасины, элегантные туфли на каблуке, сандалии и маленькие башмачки. Иногда попадались большие железные детские коляски[570].
Разумеется, заключенные понимали, откуда привозят эти вещи: некоторые узники каменели от ужаса, другие старались сохранить невозмутимый вид. Постепенно люди привыкли к этому зрелищу, а в полученных столь страшным образом вещах увидели новые возможности. В каблуках и под подкладкой чемоданов стали находить ценности: кусочки золота, мешочки с драгоценными камнями, толстые пачки банкнот в разных валютах. Все обнаруженное следовало передавать эсэсовцам, чтобы пополнять казну рейха. Тем не менее вскоре лагерь наводнила добыча, или «Канада», как говорили заключенные, намекая на воображаемое богатство этой страны. Деньги потеряли всякий смысл. Буханка хлеба на лагерном черном рынке стоила от ста до двухсот долларов, затем подорожала до тысячи долларов, а вот французские франки не имели никакой ценности — заключенные использовали их вместо туалетной бумаги[571].
Эсэсовцам было приказано бороться с укрывательством, однако охранники тоже хотели поучаствовать в дележе добычи. Возникла своего рода торговля — неравноценная и опасная, но позволявшая заключенным получить определенные преимущества. Один из узников Биркенау писал: «Мы постоянно пытались подмаслить эсэсовцев и давали им часы, кольца и деньги. Если они соглашались брать взятки, то становились уже не такими свирепыми». Хёсс не отличался от других и также был не прочь поживиться награбленным. Он регулярно наведывался в сыромятню, якобы для того, чтобы ему до блеска начистили ботинки. Находясь на чердаке мастерской, Витольд не раз видел, как комендант роется в вещах. «[Хёсс] брал золото, ювелирные украшения, ценные вещи», — вспоминал Витольд. Вот почему Хёсс «закрывал глаза на нарушения подчиненных»[572].
Лагерь обезумел. «Едва кто-нибудь получал доступ к вещам еще не остывших покойников и испытывал от этого удовольствие, блаженство обладания начинало действовать на него словно гашиш», — вспоминал один из заключенных. Для «Канады» были созданы специальные склады, где работали самые красивые женщины-заключенные. Капо и даже некоторые эсэсовцы осыпали их подарками, а взамен требовали сексуальных услуг. Укромные места на складах превратились в настоящие бордели с шелковыми простынями и пуховыми одеялами[573].
Витольд наотрез отказывался даже прикасаться к чужому имуществу. Он понимал, что владельцы мертвы, но не мог преодолеть отвращения к «запятнанным кровью» вещам. Другое дело — пища, найденная среди вещей. Шоколад, голландские сыры, инжир, лимоны, пакетики с сахаром и маленькие ванночки сливочного масла помогали восполнить недостаток калорий и спастись от смерти. «В это время мы ели сладкие супы, где плавали кусочки печенья и пирожных, — писал Витольд. — Иногда они пахли духами, если по неосторожности туда попадали мыльные хлопья»[574].
* * *
После провала восстания подпольщики испытывали глубочайшее разочарование, но Витольд всячески пытался поддержать моральный дух людей. Варшава по-прежнему молчала, а значит, в ближайшее время нового выступления не предвиделось. И все же Витольд не отказался от идеи восстания. Место Равича занял полковник ВВС Юлиуш Гилевич, который продолжил работу с подпольщиками. Сложнее всего было снова поверить в то, что они способны хоть как-то контролировать ситуацию[575].
Витольд и Стащек не прекращали сбор данных о смертности в лагере. Они ничего не слышали от Войчеха о Наполеоне и ждали ответа Варшавы. Однажды августовским утром на перекличке зачитали номер Стащека. Витольд наверняка испугался худшего, но оказалось, что Стащеку просто прислали посылку с едой: незадолго до этого Хёсс разрешил находившимся в главном лагере политзаключенным получать передачи от родственников. Вечером Стащек с радостью делился сардинами с друзьями, а те расспрашивали его, каково это, когда оглашают твой номер[576].
«Я хотел выйти с высоко поднятой головой, — сказал Стащек, — потому что знал, что вы все будете смотреть на меня!»[577]
На следующий день во время обеда Стащека вызвал начальник лагерного гестапо Грабнер. Казалось, посылка напомнила Грабнеру о присутствии Стащека в лагере. Через полчаса его расстреляли[578].
Витольд не упоминает о смерти Стащека, хотя потеря одного из ближайших соратников, безусловно, стала ударом и для него лично, и для всего подполья. Теперь ему придется взять на себя работу Стащека, пока не будет найдена замена.
Однако Витольд нанес ответный удар: после продолжительных поисков его радиоэксперт Збигнев наконец достал детали, которых не хватало для завершения сборки коротковолнового передатчика. Посылая сигналы, они серьезно рисковали — их могли запеленговать специальные немецкие фургоны, патрулировавшие район, поэтому сообщения были предельно краткими. Никаких записей об этих сообщениях не сохранилось, но, скорее всего, подпольщики передали последние данные, собранные Стащеком. Помимо 35 000 евреев, которых тем летом отравили газом в Биркенау, около 4000 заключенных умерли от тифа и еще 2000 были казнены или убиты инъекцией фенола. Витольд не знал, получает ли кто-нибудь их радиограммы, но узники Аушвица выходили в эфир, их могли услышать те, кому небезразлична судьба заключенных лагеря смерти, и это вселяло надежду[579].
* * *
Подпольщики старались облегчить страдания пациентов госпиталя и тайно доставляли в лагерь все больше лекарств. Эдвард Бернацкий, работавший в бригаде садовников, подсчитал, что в течение лета 1942 года он собрал почти девять литров глюкозы, антибиотиков и обезболивающих, а также вакцину против тифа для семидесяти заключенных. Деринг настоял, чтобы Витольд тоже получил прививку: он был слишком ценен для организации, а риск заражения возрастал. В блоке Витольда половина заключенных слегли с лихорадкой, в том числе его сосед по койке. Заболевшие тифом были и среди подпольщиков, например боксер Тедди и садовник Эдвард[580].
Эдвард Бернацкий. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Деринг пытался защитить и пациентов госпиталя: он подправлял записи в медицинских картах, чтобы казалось, что больные поступили недавно — длительное пребывание в госпитале означало гарантированный укол фенола. Даже тех, кого отобрали для казни, иногда удавалось спасти в последнюю минуту, если вместо их карты подложить карту человека, который умер в этот же день. Деринг делал все, чтобы наладить дружеские отношения с одним из новых врачей, гауптштурмфюрером СС Фридрихом Энтрессом. Он помогал немцу оттачивать мастерство хирурга в обмен на освобождение пациентов от казни фенолом. Тем летом Деринг частенько прибегал к этой уловке[581].
Подпольщики видели, как Деринг любезничает с доктором-эсэсовцем, и многие выражали обеспокоенность по поводу его преданности их общему делу. Все более резкая и высокомерная манера общения Деринга отталкивала даже тех, кто знал о его деятельности в интересах подполья. Однако последней каплей стал инцидент с контрабандными лекарствами. Деринг воспользовался тайником подпольщиков и подкупил капо строительного отряда, чтобы покрасить операционную и выложить ее плиткой. Как-то утром Генек Обойский, работник морга, зашел в комнату строительной бригады и заметил, что немец-капо добавляет себе в чай глюкозу. Генек сразу же вызвал Деринга на разговор[582].
Фридрих Энтресс. Ок. 1946 года.
Предоставлено Мемориальным музеем холокоста
Оба отличались вспыльчивым характером, но Деринг знал, что Генека лучше не провоцировать: рассказывали, что однажды Генек размозжил голову капо из госпитального морга и бросил его тело в крематорий. Если Генек кипел от злости, это могло обернуться чем угодно. Деринг начал оправдываться, но Генек уже все решил. Он больше не доверял доктору и перестал приносить ему контрабандные лекарства[583].
* * *
В конце августа Энтресс сообщил Дерингу, что для борьбы с эпидемией тифа планируется провести отбор по всему госпиталю. Жуткая новость. Деринг предупредил Витольда о намерениях эсэсовцев, и они принялись за работу, стараясь вытащить из госпиталя как можно больше людей. Тедди лежал в блоке для выздоравливающих. «Вставай!» — прошептал ему Витольд[584].
Тедди едва мог шевелиться, поэтому Витольд привел двух санитаров, и втроем они дотащили Тедди до его блока. Деринг и Витольд работали изо всех сил, но на оформление документов для выписки каждого больного требовалось определенное время. До комендантского часа им удалось спасти лишь часть пациентов.
Утром следующего дня Деринг осознал, что в блоке для выздоравливающих есть еще целая палата, до которой они не добрались. В этой палате лежал его знакомый еврей Станислав Таубеншлаг, зарегистрированный в лагере как ариец. До подъема оставалось совсем немного времени, но Деринг успел одеться, выскользнул на улицу и разбудил Станислава и других пациентов.
— Немедленно покиньте госпиталь, — скомандовал Деринг и пообещал позаботиться о документах для выписки[585].
В тот же миг они услышали шум — это приближались грузовики. Деринг выбежал из госпиталя и, увидев Энтресса и Клера, поспешил к ним. В предрассветных сумерках доктор-эсэсовец походил на призрака, лицо его было бледным и не выражало никаких эмоций. «Отбору подлежит весь госпиталь», — произнес Энтресс. Все отобранные пациенты будут доставлены в Биркенау для так называемого специального лечения. Деринг понял, что это значит. Он заявил, что многие пациенты, которые находятся на лечении, могут полностью выздороветь, особенно те, у кого уже прошла лихорадка. Энтресс отмахнулся от Деринга и велел начинать с блока для выздоравливающих[586].
Энтресс приказал санитарам собрать пациентов во дворе «для отправки в Биркенау». Смысл этих слов уловили не все, многие были слишком слабы, чтобы сопротивляться. Санитар Фред Штоссель, держа в руках длинный список, принялся зачитывать номера. Люди забирались в грузовики по пандусам, лежачих больных просто закидывали в кузов[587].
Деринг протиснулся к месту погрузки. Несмотря на очевидный риск, он сумел вытащить несколько человек из тех, кто почти выздоровел, пока Энтресс не заметил его.
— Ты с ума сошел? — заорал эсэсовец. — Это приказ из Берлина[588].
Погрузка больных заключенных. Тадеуш Потшебовский. Послевоенные годы.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
— Они здоровы, — крикнул в ответ Деринг[589].
— Идиот! — рявкнул Энтресс, но все же позволил Дерингу забрать еще несколько человек, прежде чем грузовики были заполнены. Эсэсовец перешел в следующий блок, а Клер тщательно сверял номера. Кого-то не хватало. Клер посмотрел на толпу санитаров и заметил подозрительную фигуру сзади. Он указал на прятавшегося человека.
— Какой у тебя номер? — спросил немец. — Ты не санитар[590].
Заключенных везут в газовую камеру. Тадеуш Потшебовский. Послевоенные годы.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Санитары расступились, и все увидели пациента по имени Веслав Келар.
— Я здоров, господин обершарфюрер, я могу работать, — твердил Веслав[591].
Клер потащил Келара к стене блока и приказал ему ждать грузовик. Вскоре послышался рев двигателей. В этот момент мимо Келара пробегал Деринг.
— Доктор, доктор! — завопил Веслав. — Спасите меня! Я хочу жить![592]
Деринг посмотрел на него и отмахнулся. Фред уже зачитывал следующий список, и пациенты начали подниматься в кузова грузовиков. Келару уже казалось, что надежды нет, но Деринг неожиданно передумал. «Стой тут, — шепнул он, — а я поговорю с доктором Энтрессом»[593].
Когда Деринг вернулся, Клер уже тащил Веслава к ближайшей машине. Деринг преградил эсэсовцу путь. «Стой, стой! — крикнул Деринг. — Он нужен Энтрессу». И указал на Веслава. Клер злобно сверкнул глазами, но отпустил свою жертву.
— Беги, — произнес Деринг, обращаясь к Веславу. — Беги так быстро, как только хватит сил, и доложи доктору Энтрессу.
Отбор продолжался все утро. По подсчетам Деринга, 112 человек удалось спасти. Тем не менее 756 человек были казнены в газовой камере. Без малого четвертая часть обитателей госпиталя, в том числе все, кто не успел покинуть блок для выздоравливающих. Эсэсовцы нанесли сокрушительный удар по подполью. В ту ночь госпиталь словно опустел. Лишь рыдания санитаров нарушали тишину[594].
Садовник Эдвард Бернацкий был среди спасенных. Он передал Войчеху записку, в которой сообщил о случившемся.
«Столько работы, столько бессонных ночей, — писал Эдвард. — Столько людей были спасены от страшной болезни, а теперь все пропало»[595].
* * *
Через несколько дней после расправы с пациентами госпиталя Витольд начал ощущать недомогание. Он работал в главном лагере — наносил на стены рисунки, изображавшие сцены лагерной жизни, чтобы эсэсовцы использовали их для инструктажа. Перед глазами все плыло, суставы болели, он испытывал сильную жажду и никак не мог напиться. Витольд подумал, что вакцина не подействовала и он заразился тифом[596].
На следующее утро, когда он проснулся, тело невыносимо чесалось, а матрас был мокрым от пота. Витольд заставил себя встать и пойти на перекличку. На улице было тепло и душно, а он трясся, будто в судорогах. Старший блока позволил ему остаться в комнате, но предупредил, что на утро запланирована очередная общелагерная дезинсекция. Его соседи по комнате вскоре ушли, чтобы погрузиться в чаны с раствором хлора, а Витольд так и лежал на койке, не в силах даже пошевелиться[597].
В блок зашли капо — искали симулянтов. Внезапно у койки Витольда появился Деринг. Он проверил у Витольда пульс и поднял его рубаху. Тело Витольда сплошь покрывали красные гнойники. Тиф. Деринг помог Витольду встать и, поддерживая его под мышками, вывел из блока. Они шли мимо раздетых заключенных, стоявших в очереди на санобработку. Деринг положил друга в операционную. Витольд то приходил в себя, то снова терял сознание[598].
Ночью Витольд услышал крики и почувствовал сильную пульсацию в ушах. «Воздушная тревога! — орал кто-то. — Воздушная тревога!» Витольд отчаянно пытался собраться с мыслями. Разве такое возможно? Неужели союзники атакуют лагерь? Был ли это тот самый сигнал, которого он ждал? Прожекторы направили от блоков в ночное небо, и в помещении потемнело. Заключенные в блоках сгрудились у окон.
Нужно было действовать, но времени, чтобы поднять восстание, не было. Витольду казалось, будто тяжелая каменная плита придавила его к кровати. Земля содрогнулась от первого взрыва, и Витольд почувствовал, что звук идет со стороны Биркенау. Они целятся в газовые камеры? Последовал еще один глухой удар. Где-то вдалеке ночное небо озарила вспышка пламени. Витольд старался не потерять сознание, но постепенно все-таки погрузился в сон[599].
Лихорадка мучила Витольда целую неделю. Сыпь на его теле была настолько выраженной, что Деринг больше не мог скрывать друга в операционной — Энтресс непременно увидел бы больного и спросил бы, почему его не изолировали. Деринг вынужден был искать Витольду другое место и положил его в карантинный блок, где можно было остаться незамеченным в массе других пациентов. Деринг сделал Витольду укол, чтобы снизить температуру, а санитар Станислав Клоджиньский поил его лимонным соком с сахаром и прятал во время отборов[600].
Периодически к Витольду возвращалась ясность мыслей. «В этой огромной покойницкой, набитой полумертвыми людьми, — писал он позднее о карантинном блоке, — где рядом кто-то хрипел, издавая последний вздох… другой пытался встать с постели, но падал на пол, третий сбрасывал одеяло или разговаривал в бреду с мамой, кричал, ругал кого-то, отказывался есть или требовал воды, трясся от лихорадки и пытался выпрыгнуть из окна, спорил с врачом или чего-то просил, — я лежал и думал, что у меня еще остались силы осознавать происходящее и спокойно ко всему относиться»[601].
Но болезнь еще не достигла своего пика. Через неделю после того, как Витольд слег с тифом, температура тела понизилась до 35 градусов, давление упало, едва не остановилось сердце. Витольд пытался дышать, ему казалось, что воздух наполнился дымом, черным и удушливым, словно пламя его внутреннего пожара вырвалось наружу и загорелся весь лагерь. Санитары вытирали ему лоб и прижимали к губам смоченную водой салфетку, но больше они ничего не могли сделать — оставалось лишь ждать, пока минует кризис.
Через десять дней болезнь отступила. Многие из тех, кто выжил после тифа, отмечали, что испытывали особое внутреннее состояние — радостное возбуждение. Однако Витольд думал только о том, как сбежать из карантинного блока. Пошатываясь, он встал и, опираясь на стену, куда-то побрел, пока один из санитаров не уговорил его вернуться в кровать[602].
* * *
Деринг рассказал Витольду про бомбардировку: поля вблизи Райско атаковали советские самолеты. Деринг также объяснил, почему Витольду мерещилось, что лагерь заволокло дымом. Эсэсовцы перестали хоронить отравленных газом людей в братских могилах, поскольку разлагавшиеся трупы загрязняли грунтовые воды, а тошнотворный запах разносился по всем окрестностям, и это беспокоило местных жителей. В Биркенау спроектировали два новых крематория, но строительство будет завершено через несколько месяцев, поэтому эсэсовцы приказали развести гигантские костры, чтобы сжигать тела. Ранее захороненные тела выкапывали и тоже отправляли в огонь. Костры полыхали круглосуточно. Они освещали ночное небо и испускали огромные облака дыма, которые окутывали весь лагерь[603].
Вскоре Витольд узнал подробности этих злодеяний. Информация пришла от ячейки Яна Карча в Биркенау. К сентябрю 1942 года Карч установил регулярные контакты с евреями из зондеркоманды, работавшей в газовых камерах. Триста человек из изолированных блоков главного лагеря недавно были переведены в Биркенау. От других заключенных их отделял только забор из рабицы. Вход в их бараки располагался напротив поста охраны, но задние стены бараков не просматривались, и члены отряда могли незаметно встречаться. Ночью там выстраивалась линия сигаретных огоньков, «будто множество светлячков», вспоминал живший в соседнем бараке Андрей Погожев — один из уцелевших советских военнопленных[604].
Молодой французский еврей по фамилии Штайнберг проползал под забором и участвовал в собраниях подпольщиков, которые Карч проводил в госпитальном блоке Биркенау (у входа лежала гора трупов, и эсэсовцы обходили это место стороной). На собрании был и представитель советских военнопленных, и подпольщики договорились координировать свои действия и делиться разведданными. Штайнберг подробно рассказывал о том, что творилось за пределами лагеря в березовых рощах: о том, как евреи, которых вели на казнь, часто видели пламя полыхавших поблизости костров и понимали, что они следующие, но всё же смиренно раздевались и входили в газовые камеры — некоторые ради детей, а некоторые — потому, что не могли поверить в происходящее. Затем их тела бросали в дрезину, и она катилась прямо к кострам, где работала другая команда, поддерживавшая огонь[605].
Костры чаще всего разводили рядом с братской могилой, чтобы облегчить процесс уничтожения останков. Даже по меркам Аушвица зрелище было жутким: тела, лежавшие сверху, можно было достать с помощью крюка и лебедки, но уже на глубине метра ямы заполняла вонючая жижа, и затопленные тела приходилось вылавливать и поднимать на землю. Иногда эсэсовцы поили работников команды, достававшей трупы, водкой, чтобы притупить ужас, который испытывали эти люди, но и сами пили по-черному. Тех, кто отказывался работать, убивали; другие сходили с ума и по ночам кричали, что какие-то сверхъестественные существа вырвут их из лагеря и заберут на небеса. Самоубийства были привычным явлением. Зайдя утром в уборную, можно было натолкнуться на целую вереницу висельников. Эти люди понимали: они слишком много видели и нацисты рано или поздно все равно их убьют[606].
Ян Карч. Ок. 1941 года.
Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау
Утром 17 сентября Ян Карч узнал, что находившихся в Биркенау выживших советских военнопленных — около сотни человек — заставили раздеться и заперли в бараках. Вскоре Штайнберг сообщил ему, что на два часа ночи запланировано отравление газом, за что работникам спецотряда пообещали по стопке водки. Штайнберг и Карч пришли к выводу, что речь шла об уничтожении русских[607].
Штайнберг сказал, что люди из его отряда готовы предпринять попытку прорыва, и, если осуществить все сегодня вечером, у русских будет шанс сбежать из лагеря. Карч добавил, что сможет поднять заключенных-поляков, но сначала они должны представить эту операцию на утверждение Витольду и другим подпольщикам в главном лагере[608].
Читать бесплатно другие книги:
