Хранитель драконов Хобб Робин

Глава 17

РИСКОВОЕ ДЕЛО

После трех дней пути вверх по реке Лефтрин признал, что все идет не так плохо, как он ожидал. Начало действительно вышло не самым гладким, но вскоре все наладилось. Драконы впервые самостоятельно поохотились, и это определенно произвело изменения в характере тварей. Они все еще зависели от той пищи, которую добывали для них охотники и хранители, однако теперь знали, что умеют убивать, и ежедневно пытались охотиться. С переменным успехом, конечно, но каждая удачная охота драконов облегчала ношу, возложенную на их спутников-людей. Юные хранители щедро хвалили подопечных за добычу, и те раздувались от гордости так, что казалось, вот-вот лопнут.

Лефтрин облокотился на фальшборт Смоляного, прислушиваясь к кораблю и к баюкавшей его реке. В загрубевших руках капитан держал тяжелую кружку с утренним кофе. По негромким звукам, доносившимся до его чуткого слуха из каюты, капитан понял, что Элис уже проснулась и одевается. Он не позволил своим мыслям задерживаться на подробностях этого действа. Нет смысла мучить себя. Оставалось надеяться, что скоро она выйдет на палубу. И капитан, и Элис просыпались рано, и Лефтрин радовался этим утренним минутам едва ли не больше, чем дружеским вечерним разговорам в компании. Вечера были прекрасны — с застольем, весельем и музыкой, но ему приходилось делить общество Элис с охотниками и вездесущим Седриком. Когда Дэвви играл на свирели, а Карсон — на арфе, она смотрела только на них. Джесс, к изрядной досаде Карсона, показал себя таким же хорошим охотником, как старый друг Лефтрина. И капитану казалось, что он тоже посматривает на Элис. Этот парень был замечательным рассказчиком, и за его суровостью крылась способность делать себя главным героем каждой истории; все, даже мрачный Седрик, смеялись над его рассказами. Песни и разговоры придавали вечерам неповторимую прелесть, но при этом отнимали у Лефтрина внимание Элис.

По утрам же она принадлежала только ему, потому что команда уже приучилась не обращаться в эти часы к капитану ни с чем, кроме самых безотлагательных вопросов. Лефтрин вздохнул и заметил, что улыбается. Честно говоря, он наслаждался даже ожиданием ее появления.

В последнюю ночь место, где разбили лагерь, было не таким сырым, как прежние, и капитан без колебаний предложил хранителям поспать на берегу вместе с драконами. Несколько лет назад при сильном разливе река нанесла на берег песка и гальки, образовав небольшой пляж. Там росла высокая трава и молодые деревца — необычайно солнечный лесок, к радости хранителей и их драконов. Пройдут годы, деревья раздадутся вширь и ввысь, и это место перестанет отличаться от прочих чащоб. Или же, подумал Лефтрин, следующий разлив может полностью смыть эту рощицу. Драконы крепко спали среди молодых деревьев. Тут и там, завернувшись в свои синие одеяла, лежали хранители. От углей ночного костра, разожженного из плавника, тянулась в синее небо тонкая струйка голубоватого дыма. Никаких признаков пробуждения.

И драконы, и хранители сильно изменились за то короткое время, что Лефтрин знал их. Люди перестали быть разрозненной группкой изгоев и превращались в дружное сообщество. Все они были непоседы, а парни вдобавок проявляли дерзость и нахальство. Они плескали друг в друга водой, дразнились, смеялись и кричали, как обычные мальчишки на пороге взросления. За эти три дня благодаря ежедневной гребле ребята успели нарастить мышцы. Девушки вели себя не так шумно, но и в них происходили перемены, пусть и не проявлявшиеся столь явно. Ребята соперничали за их внимание, и иногда это соперничество принимало грубые формы. А девушки, похоже, наслаждались вниманием парней ничуть не меньше, чем драконы. Они прихорашивались и красовались, каждая на свой лад.

Сильве была еще почти ребенком. Она явно задалась целью завоевать внимание Татса. Девчонка таскалась за ним, словно игрушка на веревочке. А вчера вплела в волосы цветы, как будто их алые лепестки могли скрыть ее покрытый розовой чешуей череп. Лефтрин воздавал молодому человеку должное — тот был добр к девочке, но держал ее на расстоянии вытянутой руки, как и следовало с такой юной особой.

Джерд, напротив, едва ли не ежечасно меняла свои симпатии. Грефт ухаживал за ней как-то урывками. Лефтрин видел, как он старается подвести свою лодку поближе к ее и привлечь внимание девушки разговором. Но во время дневных переходов Джерд, похоже, занимали только два дела: как успеть за драконами, топавшими по берегу впереди, и как поймать побольше рыбы — столько, сколько может вместить маленькая лодочка. Она преданно ухаживала за Верас, каждый вечер натирая ее чешую так, что золотистые крапинки на шкуре маленькой зеленой драконицы начинали блестеть, словно россыпь самородков на темно-зеленом сукне. По вечерам, когда хранители собирались у костра на берегу, Джерд сидела с другими девушками, глядя, как молодые люди соревнуются — кто займет место рядом с нею. Лефтрин улыбался, наблюдая за ними, но с беспокойством гадал, к чему это может привести.

Он никогда раньше не сталкивался с людьми, так сильно отмеченными Дождевыми чащобами. Большинство из них должны были быть отданы лесу еще при рождении, ибо торговцы Дождевых чащоб давно знали: тот, чей облик уже при появлении на свет настолько далек от человеческого, либо разобьет сердца родителей своей ранней смертью, либо даст жизнь новому поколению, еще менее жизнеспособному и далекому от людей. Жизнь в Дождевых чащобах была нелегкой. Считалось, что немедленно избавиться от такого младенца и попытаться зачать нового — лучше, чем расходовать ласку и пищу на ребенка, который даже не сможет продолжить род. Недавнее нашествие татуированных привнесло в чащобы свежую кровь, однако до этого на протяжении десятков лет количество рождений здесь лишь немногим превышало количество смертей.

Элис все никак не выходила. На берегу проснулся Лектер. Завернувшись в одеяло, он подошел к кострищу и стал подбрасывать на угли остатки вчерашнего топлива. Крошечный язычок пламени показался над обломками плавника, и парнишка сел на корточки, протягивая руки к огню. К нему присоединился Варкен, протиравший глаза и почесывавший чешуйчатую шею. За последние дни его кожа приобрела медный блеск, под стать красной шкуре его дракона. Он дружески поздоровался с Лектером. Тот что-то ответил, Варкен рассмеялся — искренним мальчишеским смехом, отчетливо слышным даже на корабле.

Глядя на двух юнцов, которых должны были умертвить еще в младенчестве, Лефтрин почти усомнился в мудрости старых обычаев. Ребята выглядели достаточно крепкими, хоть и несколько странными. Он желал им всем добра — как парням, так и девушкам, — однако надеялся не увидеть, как между ними расцветают романтические отношения. Позволить таким людям плодиться было бы нарушением всех традиций Дождевых чащоб. Но до сих пор капитан не видел никаких признаков того, что девушки намеревались допустить подобное отступление от законов. Он хотел верить, что так будет и впредь, хотя с беспокойством думал, есть ли у него какая-то власть, чтобы заставить их исполнять закон Дождевых чащоб, запрещающий им любовные связи.

— Что ж, Смоляной, никто не сказал мне, что это входит в условия сделки. Я знаю, всеобщий долг — соблюдать правила, которые позволяют нам остаться в живых. Но дед когда-то говорил мне, что общая работа — это ничья работа. Так что, может быть, никто не попрекнет меня, если я не стану взваливать это бремя на себя.

Корабль ничего не ответил, да Лефтрин и не ожидал ответа. Солнце было теплым, а течение тихим. Смоляной, похоже, так же наслаждался короткой передышкой, как и его капитан. Лефтрин оглянулся на каюту Элис. Терпение. Терпение… Она настоящая женщина, благородных кровей, а такой каждое утро нужно время, чтобы подготовиться к встрече дня. И результат того стоил.

Он услышал позади себя шаги и обернулся, чтобы пожелать ей доброго утра. Слова приветствия увяли на губах. По палубе к нему, лощеный, как всегда, шел Седрик. Лефтрин смотрел на него, разрываясь между завистью и отвращением. Волосы Седрика были безупречно причесаны, рубашка сияла белизной, на штанах ни пылинки, башмаки начищены. Он был свежевыбрит, и слабый пряный аромат наполнял утренний воздух. Это был самый опасный соперник из всех вообразимых. Он не только неизменно блистал ухоженностью, его манеры были так же безупречны. По сравнению с ним Лефтрин чувствовал себя грязнулей и невеждой. Отсюда и отвращение, с которым он относился к Седрику. Когда они оба находились рядом с Элис, она могла сравнивать их, и Лефтрин всегда должен был проигрывать в ее глазах. Уже поэтому Седрика следовало ненавидеть. Но было и еще кое-что.

Неизменной вежливостью по отношению к капитану и команде Седрик не мог прикрыть презрение, которое он питал к ним. Лефтрин, как и всякая корабельная крыса, и раньше сталкивался с таким. Всегда найдется тот, кто при виде моряка неизменно припишет ему все пороки, которыми молва награждает корабельный люд. В конце концов, разве не все матросы пьяницы, невежды и бездельники? Оказавшись на борту «Смоляного», пассажиры нередко меняли это мнение. Они видели, что Лефтрин и его матросы, пусть необразованные и порой грубые, знают толк в своем деле, видели моряцкое братство, и нередко к концу путешествия их изначальная неприязнь уступала место зависти.

Но Седрик был явно не из таких. Этот человек цеплялся за свое превосходство и плохое мнение о Лефтрине, как за единственный обломок, оставшийся на поверхности моря после кораблекрушения. Однако чопорность и холодный взгляд, обращенный на Лефтрина, проистекали не из дурного мнения о моряках вообще. Лефтрин сжал зубы. Этот франт, похоже, намерен был поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Капитан отпил еще глоток кофе и уставился на берег. Хранители просыпались один за другим. Скоро пускаться в путь. Сегодня не будет беседы с Элис наедине — только разговор с Седриком. Прямо скажем, не лучшая замена.

Щеголь наконец-то дошел до борта.

— Доброе утро, капитан.

По тону было понятно: Седрик сомневается в том, что утро действительно доброе.

— Здравствуй, Седрик. Хорошо спалось?

— Честно говоря, нет.

Лефтрин подавил вздох. Следовало ожидать, что этот человек ухватится за первую попавшуюся любезность как за повод для жалоб.

— Вот как? — отозвался капитан и снова глотнул кофе.

Напиток был еще слишком горячим, но капитан вдруг решил допить его как можно скорее, а потом снова пойти наполнить кружку. Хороший предлог отделаться от неприятного собеседника.

— Да, именно так, — ответил Седрик почти насмешливо, с аристократическим прононсом.

Лефтрин выпил еще кофе и решил перейти в наступление. Он знал, что пожалеет об этом. Но просто стоять и слушать болтовню Седрика было бы гораздо хуже.

— Хорошая мужская работа — вот что тебе нужно. Лучшего снотворного не сыскать.

— А тебе, наверное, следовало бы иметь чистую совесть. Но похоже, ее отсутствие не мешает тебе крепко спать.

— У меня совесть чиста, — солгал Лефтрин.

Седрик выглядел как кот, который вот-вот зашипит. Но вместо этого он просто пожал плечами.

— Значит, тебя не тревожит преступление против брачных клятв, данных женщиной?

Лефтрин не мог оставить эти слова без ответа. Он повернулся к Седрику, чувствуя, как наливаются тяжестью плечи и затылок. Седрик не отступил, но капитан заметил, что он перенес вес тела на другую ногу, чтобы быть готовым быстро убежать. Лефтрин заставил себя говорить как можно спокойнее:

— Ты клевещешь на Элис. Она не сделала ничего, что нарушило бы ее брачные клятвы. И я не пытался склонить ее к дурному. Так что, полагаю, ты должен взять свои слова обратно. Подобные речи могут причинить немало вреда.

Седрик сощурился, но тон его оставался сдержанным:

— Мои слова основаны на том, что я видел. Я глубоко привязан к Элис, поскольку мы дружны с детства. И я не бросаю слов на ветер. Быть может, вы оба ни в чем не виноваты, но со стороны все выглядит совсем иначе. Встречи ранним утром, беседы наедине до поздней ночи — так ли должна вести себя замужняя женщина? К несчастью, я наделен острым слухом и чутко сплю. Я знаю, что после того, как мы с Элис желаем друг другу спокойной ночи и расходимся по своим каютам, она выходит снова, чтобы встретиться с тобой. Я слышал, как вы с ней разговариваете.

— А она давала клятву ни с кем не говорить после полуночи? — усмехнулся Лефтрин. — Если да, то признаю, Элис нарушила ее и я помогал ей в этом.

Седрик пристально смотрел на него. Лефтрин глотнул еще кофе, глядя на соперника поверх края кружки. Седрик с видимым усилием пытался взять себя в руки. Когда он наконец заговорил, слова его были безупречно вежливыми, но чувствовалось, что дается ему это нелегко.

— Элис — супруга известного и состоятельного торговца Удачного, и для нее достойно выглядеть не менее важно, чем достойно вести себя. Если я знаю, что она поднимается с постели, чтобы до поздней ночи находиться в твоем обществе, то и все остальные на корабле уж точно об этом знают. И слух о подобном поведении, достигнув Удачного, может запятнать ее репутацию.

Седрик завершил свою речь и перевел взгляд на берег. Почти все хранители уже проснулись. Некоторые толпились у костра, ища тепла после ночной прохлады и разогревая еду. Другие подошли к мелкому колодцу, вырытому в песке вчера вечером, и набирали профильтрованную через слой земли воду для мытья и готовки. Драконы, как заметил Лефтрин, еще спали. Эти существа любили солнце и тепло и предпочитали дрыхнуть до тех пор, пока их не разбудят хранители, — дай драконам волю, они спали бы и до полудня.

«Как у них все просто в жизни, — позавидовал им капитан. — Мне бы так… Жаль, не судьба».

Лефтрин заставил себя чуть разжать хватку, а то еще немного — и ручка кружки переломилась бы в его пальцах.

— Скажу тебе начистоту, Седрик: между мной и Элис не было ничего. Она приходит на палубу, где я несу ночную вахту. Мы разговариваем. Она вместе со мной обходит корабль. Мы проверяем швартовочные канаты и якорь. Я показываю ей созвездия и объясняю, как моряки выверяют курс по звездам. Говорю ей, как называются ночные птицы, голоса которых она слышит. Если что-то из этого оскорбляет твою нравственность, это твои проблемы, а не мои и не Элис. Я ничем не запятнал ее честь.

Он говорил истинную правду, но внутри у него, точно змея, ворочалось холодное чувство вины. Он думал о тех мгновениях, когда их руки соприкасались, — так было, например, когда он показывал ей, как вывязывать беседочный узел. Он клал ладони на ее теплые плечи и поворачивал ее лицом к югу, чтобы указать, какие звезды образуют Плуг Са. А поздней ночью — или ранним утром, смотря как считать, — Элис желала ему доброй ночи и уходила в свою каюту, а капитан стоял у борта поблизости от ее двери, глядя на реку и размышляя о несбыточном. В эти минуты он позволял себе мечтать о том, что произошло бы, найдись у него смелость предложить, а у нее — желание принять. Под его руками подрагивал от напора речного течения борт корабля — или это откликался корабль. Лефтрину казалось, что он сам подобен реке, а Элис — кораблю, доверившемуся течению. Достаточно ли он силен, чтобы нести ее?

Седрик заговорил снова, и его смягчившийся тон застал Лефтрина врасплох.

— Послушай, капитан, я не слепой. Если на борту этого корабля кто-то и не догадывается о твоем увлечении ею, то этот человек лишен чувств и сердца. Знает команда, знают твои друзья-охотники. Будучи хорошо знаком с Элис, я понимаю, что она ступила на тонкий лед. Ты много путешествовал, побывал там и сям, видел разных женщин. Но думаю, ты не встречал никого столь житейски неопытного, как Элис. Она перешла из дома отца в дом мужа. Он был ее первым и единственным мужчиной. В некотором роде они с Гестом хорошая пара. Он богат, он обеспечивает ей все потребности, у нее есть время и средства для ее бесценных исследований. Ей никогда не доводилось водить знакомство с людьми вроде тебя. Она выросла в Удачном, ты, верно, кажешься ей чем-то вроде героя сказок. Если твое восхищение ею заставит ее переступить ограничения, накладываемые обществом, то расплачиваться за это будет она, а не ты. Для нее это будет означать позор и жизнь изгоя. Возможно, развод, после которого она, непоправимо опозоренная, вынуждена будет вернуться в отцовский дом. А ее отец небогат. Если ты не отступишься от своих ухаживаний, пусть даже она не ответит на них, люди могут узнать об этом. Ты можешь разрушить ее жизнь, заставить ее снова вернуться к весьма скромному образу существования, где не будет места ее драгоценным изысканиям. Не хочу быть грубым, капитан, но разве это достойно? Неужели ты не оставишь свои поползновения, зная, что этим приведешь ее к гибели? Тебе-то что, ты просто отойдешь в сторонку. Прости, но все знают, как в таких случаях ведут себя моряки. Но для Элис это будет означать конец всего.

Седрик произнес свою речь и отвернулся от Лефтрина, словно давая ему время на раздумья. Два дракона уже проснулись и теперь ковыляли к воде. Седрик с интересом уставился на них, словно забыв о капитане.

Ярость в груди Лефтрина мешалась со страхом. Сперва кровь бросилась ему в лицо, потом резко отхлынула. Его сердце было таким же сильным, как и все его тело, но слова Седрика причинили ему боль. А если Седрик прав? Есть ли способ предотвратить катастрофу? Лефтрин взял себя в руки и произнес:

— Вряд ли кого-нибудь из тех, кто у нас на борту, когда-нибудь занесет в Удачный, а уж распускать слухи они и подавно не станут. Единственный, у кого будет такая возможность, — это ты. А ты зовешь себя ее другом, так что не будешь распространять о ней грязную ложь. Я не имею ни малейшего намерения бесчестить эту женщину. И по-моему, ты совершенно напрасно подозреваешь, что она может изменить мужу.

Последнее было правдой, но как же Лефтрину хотелось, чтобы Элис хотя бы на миг склонилась к иному!

— Я друг Элис. В противном случае я сдержал бы свое слово и оставил ее на этом корабле, а сам вернулся бы в Удачный. Но я знал, что тогда ей точно придет конец. Единственная причина, по которой я остаюсь здесь, — сохранение ее репутации. Неужели ты мог подумать, что я отправился в это злосчастное путешествие, дабы развеяться? Нет. Я здесь исключительно ради Элис. Я хочу защитить ее. Ее муж — мой близкий друг и человек, на которого я работаю. Так что, прошу, хотя бы на миг задумайся о том, в какое неловкое положение ты меня ставишь. Должен ли я пощадить гордость Элис и удержаться от упреков в ее адрес? Или мне следует ради защиты репутации своего нанимателя бросить тебе вызов?

— Бросить вызов мне? — изумился Лефтрин.

Седрик быстро добавил:

— Конечно, я не намереваюсь это делать и не думаю, что это нужно. Уверен, ты сам придешь к единственно правильному решению, обдумав все, что я тебе сказал.

Он замолчал, как будто ожидая, что Лефтрин заполнит эту паузу. И капитан попытался.

— Ты хочешь, чтобы я перестал с ней разговаривать? — Несмотря на все усилия, он так и не сумел скрыть гнев и горечь в голосе.

Седрик вскинул голову и широко открыл глаза, удивленный тем, что Лефтрин не понимает очевидного.

— Разве это возможно в такой-то тесноте? Просто прикажи одному из охотников взять у хранителей лодку и доставить меня и Элис обратно в Трехог.

— Мы в трех днях пути от Кассарика, — напомнил Лефтрин. — И ни одна из этих маленьких лодок не вместит и половины вашего багажа, не говоря уж о тебе и Элис.

— Я прекрасно сознаю и то и другое, — отрывисто заявил Седрик.

Лефтрин взглянул на него и заметил, что уголок губ у собеседника дергается, словно тот пытается сдержать кривую улыбку.

— Путешествие по течению реки будет куда более быстрым, особенно на маленькой лодке. Я слышал, как охотники говорили об этом вчера. Полагаю, до Кассарика нам с Элис придется не более одного раза останавливаться на ночевку. Оттуда мы сможем попасть в Трехог, а затем домой. Что касается нашего имущества, то пока что нам придется оставить его у тебя на борту. Мы отправимся налегке, а наш багаж ты отправишь в Удачный, когда наконец вернешься в Трехог. Уверен, в этом тебе можно доверять.

Лефтрин молча смотрел на него.

— Ты ведь сам понимаешь, что тебе придется так поступить, — гнул свое Седрик. И добавил, словно проворачивая нож в ране: — Ради Элис.

Долгий горестный крик раздался на берегу, нарушив утреннее спокойствие.

— Вчера вечером ему было лучше! — твердила Сильве.

Слезы, текущие по ее щекам, были красноватыми. Тимара вздрогнула, увидев их: она хорошо знала, какую боль причиняют такие слезы. Если бы не страх перед этой болью, она, наверное, и сама бы разревелась. Тимара опустилась на колени рядом с маленьким медным драконом. Накануне вечером он поел — впервые по-настоящему хорошо с тех пор, как пару дней назад они накормили его лосятиной. Но если остальные драконы за время пути прибавили в весе и нарастили мышцы, этот медный оставался тощим. Его живот все еще был круглым после вчерашнего ужина, но Тимара вполне могла пересчитать все его ребра. Чешуйки у него на плечах и вдоль хребта выглядели так, словно готовы были отслоиться от шкуры.

Татс перестал ощупывать драконью морду и успокаивающе положил руку на плечи Сильве.

— Он жив, — сказал он и тут же добавил, отобрав у девочки только что дарованную надежду: — Но вряд ли протянет до вечера. Ты не виновата! — поспешно сказал Татс, когда Сильве всхлипнула. — Наверное, мы просто слишком поздно появились в его жизни. Сильве, у него с самого начала почти не было шансов. Смотри, какие у него короткие лапы в сравнении с остальным телом! А вчера ночью я заметил, что он ест камни и грязь. Думаю, у него глисты — вон, брюхо раздутое, а сам он тощий. Такое как раз от паразитов бывает.

Сильве подавилась рыданиями, стряхнула с плеч руку Татса и пошла прочь. Подошли другие хранители, стали кружком возле лежащего дракона. Тимара закусила губу, чтобы не заговорить. Черствая часть ее существа желала узнать у Татса, где была Джерд: в конце концов, та сама вызвалась помочь им с этим драконом. Сильве обещала помогать с серебряным, но по своему добросердечию возилась с обоими бедолагами. И если медный умрет, это причинит ей огромное горе.

— Что с ним стряслось? — спросил, подбегая, Лектер.

— Глисты, — с видом знатока отозвался Рапскаль. — Едят его изнутри, так что, сколько ни корми, толку не будет.

Тимара не ждала от него таких разумных речей и слегка удивилась. Рапскаль заметил, что она смотрит на него и подошел к ней поближе.

— Что будем делать? — спросил он, словно Тимара могла это знать.

— Не знаю, — тихо ответила она. — А что мы можем?

— Думаю, нужно сделать лучшее, что можно, а потом идти дальше, — сказал Грефт.

Говорил он негромко, но его слова услышали все. Тимара бросила на него косой взгляд. Она все еще не простила ему того лося. Тогда она не стала поднимать шум при всех, однако с тех пор избегала разговоров с ним, Кейзом и Бокстером. Тимара наблюдала за ними, видя, как Грефт пытается установить свое главенство и поставить остальных хранителей в подчиненное положение, но ничего не говорила. А сейчас она расправила плечи и вскинула голову, приготовившись к стычке.

Сильве неожиданно обернулась и посмотрела на всех собравшихся. Она уже не плакала, но слезы оставили на щеках красные дорожки.

— Лучшее? — сиплым голосом спросила она. — Что это значит? Что тут, по-твоему, лучшее?

Плотное, словно одеяло, молчание окутало собравшихся. Сильве стояла, чуть подавшись вперед и сжав пальцы в кулачки. Все ждали, что скажет Грефт. Впервые со дня знакомства с ним Тимара видела его в замешательстве. Молодой человек обвел взглядом присутствующих. Было странно видеть, как он облизывает розовым человеческим языком чешуйчатые края своего безгубого рта.

«Что он высматривает? — гадала Тимара. — Принятие своего главенства? Желание следовать за ним и жить по его новым правилам?»

— Этот дракон умрет, — тихо сказал Грефт. Тимара заметила, как исказилось лицо Сильве — та едва удержалась, чтобы не закричать. — А когда он умрет, его тело не должно пропасть понапрасну.

— Конечно нет, — отозвался Рапскаль, нарушив молчание, которое остальные хранили так упорно, словно сговорились. Его ломающийся мальчишеский голос резанул ухо после речи Грефта, такой взрослой и рассудительной, и от этого слова Рапскаля прозвучали глупо, хотя он высказал вслух то, что думали все. — Драконы съедят его, чтобы получить его воспоминания. И чтобы насытиться. Все это знают. — Рапскаль оглядел хранителей, улыбаясь и кивая, но улыбка вскоре сошла с его лица — казалось, их молчание и неподвижность удивили его.

Тимара снова сосредоточила внимание на Грефте: его лицо приняло терпеливо-усталое выражение, как будто Рапскаль сморозил явную чушь. Но когда Грефт заговорил, слова его звучали неуверенно, словно он надеялся, что кто-то выскажет все это вместо него.

— Его тело можно использовать и лучшим образом, — сказал он и надолго замолчал.

Тимара затаила дыхание. К чему он клонит? Грефт обвел всех взглядом, собираясь с духом, чтобы продолжить:

— Ходили слухи о предложении…

— Плоть драконов принадлежит драконам.

Это произнес не человек. Несмотря на свои немалые размеры, золотой дракон мог передвигаться практически бесшумно. Сейчас он возвышался над собравшимися людьми, подняв голову так высоко, что смотрел на Грефта сверху вниз. Хранители расступились, пропуская его, — словно водоросли, раздвигаемые течением реки. Меркор величественно прошествовал мимо них. Тимара отметила, как он прекрасен. С начала путешествия он набрал вес и силу и уже начал выглядеть так, как и должен выглядеть дракон. Из-за увеличившихся мышц лапы его стали более пропорциональными. Похоже, даже хвост удлинился. Лишь недоразвитые крылья нарушали великолепие. Они по-прежнему оставались слишком маленькими и казались слишком слабыми, чтобы выдержать хоть часть его веса.

Изогнув длинную шею, он обнюхал тело медного дракона. Потом повернул голову и уставился на Грефта.

— Она еще не мертва, — холодно сказал Меркор. — Рановато торговать драконьей плотью.

— Она? — ошеломленно переспросил Татс.

— Торговать плотью? — В голосе Рапскаля звучал ужас.

Но Меркор не ответил ни на их вопросы, ни на шепотки, пробежавшие среди остальных хранителей. Он снова опустил голову, чтобы еще раз обнюхать медную драконицу, и с силой толкнул ее носом. Та оставалась недвижимой. Золотой дракон повернул голову, внимательно глядя на людей. Его чешуя сияла на солнце. Тимара силилась понять, что выражают его блестящие черные глаза, и не могла.

— Сильве, останься со мной. Остальные пусть уходят. Это вас не касается. Это вообще не касается людей.

Тимара почти видела, как девочку потянуло к дракону. Его голос был чарующим: глубоким, как тьма, и густым, как сливки. Сильве подошла и прижалась к дракону, словно впитывая утешение и силу.

— А можно, Татс и Тимара тоже останутся? — застенчиво спросила она, немного успокоившись. — Они помогали мне заботиться о Медной.

— И я! — заявил Рапскаль, верный своей привычке говорить без раздумий. — Я тоже должен остаться. Я их друг.

— Не сейчас, — непреклонно ответил дракон. — Им нечего здесь делать. Ты остаешься, чтобы быть со мной. Я присмотрю за этой драконицей.

В его слова была вложена незримая сила. Тимара почувствовала, что ее не просто отпускают, но выталкивают — так взрослые непреклонно прогоняют ребенка из комнаты больного. Она обнаружила, что уже повернулась и идет прочь — хотя сама и не думала это делать.

— Нужно проверить, как там Небозевница, — объяснила она Татсу, словно извиняясь за свой уход.

— Я тоже это почувствовал, — прошептал юноша.

— Синтара, — произнес позади них Меркор.

От неожиданного озарения по спине Тимары пробежала дрожь. Голос дракона вибрацией отдавался во всем ее теле.

— Драконица, которой ты служишь, носит имя Синтара. Я знаю ее истинное имя и знаю, что она должна была сказать его тебе. Знай же его.

Тимара остановилась на полушаге. Татс задержался рядом с ней, изумленно глядя ей в лицо. Девушке казалось, что у нее заложило уши и запорошило глаза. Вокруг бушевала буря, слишком свирепая, чтобы ее чувства могли выдержать — вот они и отключились. Синтара была недовольна тем, что сделал Меркор, и давала ему это понять.

Золотой дракон невесело рассмеялся:

— Нельзя идти сразу в две стороны, Синтара. Остальные это поняли сразу. Никто из нас не стал скрывать свои истинные имена, кроме тех несчастных, которые сами не могут вспомнить их.

Рапскаль немедленно встрял в разговор, как всегда без всякого смущения:

— А у Хеби есть драконье имя?

К удивлению Тимары, большой золотой дракон серьезно ответил на вопрос мальчишки:

— Хеби теперь зовут Хеби. Она приняла это имя как свое, когда ты дал ей его. Может быть, когда-нибудь она дорастет до этого имени или даже обнаружит, что оно ей мало.