Postscript Ахерн Сесилия

Глава шестнадцатая

В писчебумажном магазине смотрю на полки с бумагой. Какое изобилие! Мелованная, немелованная, верже с водяными знаками, для документов, тканая. Глянцевая, шелковая, матовая, с рисунком, линованная. Гладкая и текстурированная. Пастельных оттенков и простых основных цветов. Какой размер? Я теряюсь. Это всего лишь бумага, какое она имеет значение? Конечно, имеет. Больше, чем что-либо. У Берта заготовлено шесть посланий для Риты. В пачке фигурных открыток – четыре штуки. Почему четыре? Почему не пять? Значит, я куплю две пачки. А вдруг ошибусь и все испорчу, и не одну, а несколько? Наверно, лучше взять три. А конверты продаются комплектами по семь. Почему семь? И можно ли печатать на этой бумаге?

Просто руки трясутся, когда я прочесываю полки в поисках подходящих конвертов. Самоклеящиеся и складывающиеся, с клапаном, – словно две версии меня. Вызов. Тест. Выбери этот, и он покажет, кто ты такой. Что лучше? Склеить себя заново или сложиться и признать поражение?

Джерри наверняка это сделал. Пошел в магазин и купил бумаги, на которой потом написал мне, зная, что эти письма я буду читать, когда его больше не будет. Брал, что придется, или тщательно выбирал? С практической точки зрения подходил или с эмоциональной? Просил помощи у продавца или все делал сам? Организован был, решителен или подавлен?

Эти вопросы меня захлестывают. Схватил ли он первую же пачку, которая попалась ему на глаза? Обошел ли сначала торговый зал, чтобы присмотреться? Делал ли ошибки и, напортачив, рвал ли сердито бумагу? Обдумывал ли еще какие-то варианты вдобавок к окончательным десяти? Составлял ли список? Как давно это пришло ему в голову? Долго ли планировал? Или все продумал за день? Мгновенно решился или какое-то время колебался? В его письмах ни ошибок, ни помарок, так что, наверно, черновики были. Хотя я никогда их не находила. Он писал синей ручкой. Пробовал ли он другие цвета? Может, для него был особенно важен синий? И должен ли этот цвет иметь значение для меня? Как он выбирал бумагу? Понимал ли, как потом я буду перебирать в уме эти детали?

Стоял ли он здесь, в слезах, опираясь на палку, как я сейчас – на костыли? Голова кругом от бесконечных полок с бумагой – черт побери, всего лишь бумагой. Как он искал такой способ общения, чтобы остаться в памяти? Тревожась, что не останется. Хватаясь за соломинку, чтобы продлить жизнь, когда все средства исчерпаны, в ужасе, что будет забыт. С мыслью, что все его существование свелось к этому моменту, когда он выбирает бумагу, чтобы написать последние слова человеку, которого никогда больше не увидит.

– Что-то случилось? – участливо спрашивает продавщица.

– Нет, – сердито отвечаю я, кое-как вытирая глаза. – Суперклей. Еще суперклей, пожалуйста.

Я звоню Джой. Извиняюсь и говорю, что передумала. Она мила и даже благодарит. И это после того, как я бросила так надолго людей, в жизни которых нет ничего дороже времени. Я заранее, первой, приезжаю на встречу клуба в дом Джой и прошу ее дать мне время, чтобы я могла подготовить оранжерею.

Вынимаю из пакетов бумагу, открытки и конверты, закупленные в магазине канцтоваров. Снимаю все обертки и аккуратными стопками раскладываю все это добро в рядок на столе. Ставлю букетик цветов, зажигаю свечи, расставленные между стопками. Разбрасываю по столу лепестки цветов. В оранжерее пахнет свежим авокадо и лаймом. Закончив, делаю шаг назад. Похоже на какой-то писчебумажный алтарь: ты божеству – записку, он тебе – жизнь.

Пока я обустраиваю этот самый алтарь, все, кроме Берта, уже собрались и терпеливо дожидаются на кухне. Я справилась не так быстро, как рассчитывала, а композиция выглядит торжественнее, чем я задумала. Так что теперь хочется, чтобы труды не пропали даром. Зову всех в оранжерею. Джой, которая идет во главе процессии, останавливается в дверях.

– Ох, – хватается она за сердце.

Пол, скрестив руки на груди, играет желваками, чтобы справиться с чувствами. Джиника крепче прижимает к себе Джуэл.

Джой проходит вдоль стола, касаясь рукой страничек. Берет одну, трогает, какая она на ощупь, кладет на место. Наблюдать за ней – словно присутствовать на таинстве. Пол и Джиника стоят не шевелясь, чтобы ее не отвлечь. Да, это великий момент. И тут Джой вдруг всхлипывает и поникает. Мы все бросаемся к ней, Пол поспевает первым, и она без сил припадает к нему. Потрясенная, я отступаю. Тут и Джиника свободной от дочки рукой обнимает Джой. Пол распахивает руки, чтобы обнять их обоих.

У меня на глаза наворачиваются слезы.

У них кончается время, но оно кончается, когда они вместе.

Разомкнув объятия, они вытирают глаза, смущенно смеются, сморкаются.

Джиника подходит к столу.

– Что тебе нравится, а, Джуэл? – Она наклоняется, чтобы девочка могла выбрать. Малышка при виде всей этой новой для нее пестрой красоты едва не спрыгивает с рук и брыкается. Тянется к розовой стопке, промахивается, хлопает ладошкой по столу, как по барабану. Затем хватает верхний листок, комкает его, поднимает, насколько может, мотает им туда-сюда.

– Ага! Этот нравится, да? – улыбается Джиника.

Джуэл опускает листок так, чтобы лучше его разглядеть. Округлила глаза, изучает новинку. Мнет бумагу в руке, пробует на ощупь, радуясь новому ощущению.

– Все, мы свою выбрали, – уверенно говорит Джиника.

– Заметано, – кивает Пол. – Молодчина, Джуэл.

Всего лишь бумага – но не только. Всего лишь слова – но и это не так. Мы здесь лишь на короткое время, бумага нас всех переживет, она будет кричать, стонать, выть, выпевать наши мысли, чувства, отчаяние и все то, что в жизни остается невысказанным. Бумага – наш посланник тем, кто нас любит. Они будут держать ее в руках и читать-перечитывать. Слова, порождение разума, управляемого бьющимся сердцем. Слова значат – жизнь.

Глава семнадцатая

Я раскладываю книги и тетради, которые купила для первого урока Джиники. Нервничаю. Какой из меня учитель! Я всегда получала от других больше, чем им давала. Я выяснила, что смогла, как обучают грамоте взрослых и какие книги нужны для первого этапа. Но это советы для начинающих, а от самой Джиники я знаю, что у нее, возможно, дислексия, и к этому я никак не готова. Не представляю, какими методами, приемами и уловками ее обучать. Поэтому я решила, что разумнее всего выяснить уровень ее подготовки – устроить ей тест. У нее есть год на то, чтобы усвоить знания, на которые у школьников уходит несколько лет, но я дала ей слово.

Раздается телефонный звонок. Я трусовато надеюсь, что это Джиника – хочет отменить занятие. Но нет – Гэбриел. Черт! Под мелодию звонка думаю, не пропустить ли его мимо ушей, и решаю, что так будет хуже.

– Алло.

– Привет.

Молчание.

– Уже неделя прошла. Я соскучился. Не люблю ссориться, с нами никогда такого не бывало.

– Я знаю. Я тоже соскучилась.

– Можно, я приеду? – спрашивает он.

– Ох. Сейчас?

– Да. Ты дома?

– Да, но… – Крепко зажмуриваюсь, зная, что так просто этот номер не пройдет. – Я очень хочу тебя видеть, но уже договорилась с людьми, которые через несколько минут будут здесь.

– Кто?

– Ты их не знаешь, это Джиника с дочкой.

– Из клуба?

– Да.

Он держит паузу, а потом цедит сквозь зубы:

– Хорошо. Позвони мне, когда сможешь. – И отключается.

«Шаг вперед, два шага назад», – со вздохом думаю я.

Джиника является ровно в восемь с Джуэл на руках и объемной сумкой с детскими вещами через плечо. Малышка приветствует меня восхитительной улыбкой.

– Привет, красотка.

Я перебираю ее крошечные, мягкие пальчики. Веду их в дом, через холл и гостиную в столовую, но в гостиной Джиника останавливается.

– Хороший у вас дом, – оглядывается она.

Я стою у стола, намекая, что следует сесть, но она, не жалея времени, удовлетворяет свое любопытство. Замирает перед стеной, увешанной нашими свадебными фотографиями в рамках.

– Обычно у меня не так убрано, но я продаю дом и потому попрятала то, что не предназначено для чужих глаз. Так что не открывай шкафов, не то оттуда вывалится вся моя жизнь.

– Это Джерри, – говорит она.

– Да, он.

– Красивый.

– Да. И сам это знал. Самый красивый мальчик в классе, – улыбаюсь я. – Мы познакомились еще в школе.

– Я знаю, вам было четырнадцать, – говорит она, продолжая разглядывать снимок, а потом переводит взгляд на фотографию, на которой мы с Гэбриелом. Она стоит на каминной полке.

– Кто это?

– Мой друг, Гэбриел.

Риелтор не показывала дом, пока я приходила в себя после аварии, но на этой неделе осмотры возобновились. Обычно я убираю все фотографии, когда по дому бродят потенциальные покупатели. Вообще говоря, по природе я человек скрытный, вопреки тому, что в подкасте поведала о своем горе всему свету, и предпочитаю, чтобы люди не совали нос в мои личные вещи. Если Джиника любопытствует так откровенно у меня на глазах, представляю, как ведут себя другие, когда меня рядом нет. Мысленно делаю заметку: припрятать еще многое.

– А он другой. – Джиника переводит взгляд с Гэбриела на Джерри.

– Полные противоположности, – соглашаюсь я, перебираясь в гостиную. Уже понятно, что Джиника уйдет оттуда только тогда, когда сама этого захочет.

Она рассматривает Гэбриела, потом Джерри. Сравнение – это естественно, не я одна этим занимаюсь.

– В каком смысле?

У меня нет желания в настоящий момент анализировать Гэбриела, так что я со вздохом роняю:

– Гэбриел выше ростом.

– И все?

– И старше.

– Надо же, – разочарованная моим ответом, она оглядывается, чтобы продолжить осмотр.

– Уже полдевятого, – все-таки веду я ее к обеденному столу. – Когда ты укладываешь Джуэл?

– Когда мы приходим домой.

– А не поздно будет? – тревожусь я.

– Мы всегда укладываемся в одно и то же время.

– Хочешь, она поспит здесь, пока мы работаем? Я принесу одеяло. Она ведь еще не ползает, да?

– Не нужно. В сумке у меня есть для нее игровой коврик, но ей пока и так хорошо.

Когда мы начали встречаться, Гэбриел заметил, что я не снимаю пиджак, пока не успокоюсь. И сделал вывод: можно не волноваться, что я уйду, если я уже скинула пиджак или что-то подобное. Сама я этого не замечала. Думала, мне просто холодно, тело должно привыкнуть к температуре в ресторане. Но Гэбриел прав: так выражается потребность приноровиться к ситуации в целом. Чтобы вызвать доверие, чтобы оба решились снять с себя первый защитный слой, надо потрудиться. Наверно, так и выстраиваются отношения; в какой-то момент вы оба чувствуете себя в достаточной безопасности, чтобы еще чуть-чуть открыться. Для Джиники, я это вдруг поняла, такой защитой была Джуэл. Кажется, ни разу я не видела ее без дочки на руках и ни разу – с коляской.

Вот и сейчас, не спуская малышку с рук, девушка привычным движением снимает сумку через голову и медленно направляется к обеденному столу, глядя на него с таким недоверием, будто это не стол, а тикающая бомба. Я вижу, что она нервничает и именно поэтому тянет время.

– Ты правша или левша? – спрашиваю я, потому что сама еще не разобралась. Джиника так ловко управляется со всем обеими руками, когда перекидывает Джуэл с одного бедра на другое.

– Правша. Может, стоит попробовать левую. Может, в этом все дело, – нервно смеется она.

Я смотрю, сильно ли она изменилась с тех пор, как мы познакомились. Она должна бы похудеть, но выглядит отечной – наверное, от лекарств.

– Прежде всего, лучшее, что я могу для тебя сделать, это найти подходящего учителя. – Я это обдумала. Лишних денег у меня нет, но если сократиться с необязательными онлайновыми покупками, один урок в неделю оплатить я смогу. – Опытный преподаватель уж точно знает, что делает, и может ускорить процесс.

– Нет, я хочу с вами. Я буду очень стараться. Обещаю!

– Да в тебе я не сомневаюсь! Это я из-за себя беспокоюсь.

– Холли, – распахивает она глаза. – Мне нужно написать одно-единственное чертово письмо. Неужели мы не сумеем? – И от избытка чувств хлопает в ладоши.

Я улыбаюсь. Меня подкупает ее энтузиазм.

Джуэл, подражая ей, тоже хлопает.

– Вот молодец! – смеется Джиника. – Хлоп!

– Ты не хочешь спустить ее с рук?

«Нет», – читаю я по ее лицу.

– Я и ей тоже купила что почитать. – Я протягиваю девочке «Мою первую книжку» с мягкими, из ткани, страничками. Джуэл хватается за нее своими пухлыми ручками и тут же тыкает пальчиком в яблоко на обложке.

– Яб-лоч-ко, – раздельно тяну я.

– Йа-а-а, – повторяет она.

Джиника распахивает глаза.

– Видите? У вас получается! Мне всегда хотелось почитать ей книжку. А могу я только смотреть на картинки и выдумывать всякие истории.

– Думаю, именно этого и хотят дети. Им нравится, когда история рождается на ходу.

– А вам хотелось иметь детей?

– Да, хотелось, – не сразу отвечаю я.

– И что же?

– Мы как раз решились этим заняться, как обнаружилась опухоль.

– Вот черт.

– А ты?

– Хотела ли я детей? – смешливо переспрашивает она.

– Я имею в виду, планировала ли ты?

– Планировала ли я забеременеть в пятнадцать и родить в шестнадцать? Нет, Холли, не планировала. Это дурацкая ошибка, результат одной ночи. Когда мои ма и па об этом узнали, они выкинули меня из дому. Я опозорила всю семью.

– Ох…

– Да ладно, – пожимает она плечами. – А рак обнаружили, когда я была беременна. Меня не лечили, чтобы не навредить дочке.

– Но потом-то лечили?

– Облучение. Потом химиотерапия.

– А что отец Джуэл? Хоть помогает?

– Я не хочу о нем говорить. – Джиника склоняется к Джуэл, та трогает пальчиками рот матери, потом хватает за губу и тянет. Джиника делает вид, что сейчас откусит маленький пальчик. Джуэл заливается смехом.

Я расстилаю на полу детский коврик. Стеганый игровой коврик с зеркальцами, молниями, резиновыми зверушками, которые, если нажать, пищат – в общем, ребенку есть чем заняться. Джуэл при виде коврика хмурится и беспокоится.

– Говорю же, – нервничает Джиника. – Честно, совсем другой ребенок становится, стоит мне спустить ее с рук.

Не оттого ли, что Джуэл чувствует, как напрягается мать при мысли о том, чтобы от нее оторваться, думаю я. И действительно, едва Джиника сажает ее на пол, как милое и всем довольное дитя превращается в бомбу, которая, взорвавшись, визжит с такой яростью, что даже мне хочется схватить ее на руки. Все что угодно, лишь бы прекратился этот невыносимый визг и девочка перестала надрываться.

Я подхватываю ее, но плач продолжается. Джуэл вывинчивается, пинается с силой, удивительной для такой крошки, и выгибается так, что я чуть ее не роняю. Но как только Джиника забирает ее, успокаивается, и лишь всхлипы и пыхтение говорят о том, что ей довелось пережить. Уткнувшись лицом в материнскую грудь, она прячет глаза в страхе, что это случится снова.

– Джуэл, – зову я.

Никакого отклика. Она понимает, что виновата.

– Я же вам говорила. – Джиника гладит дочку по спинке. – Прям бесноватая становится.

Похоже на правду.

– Ну что ж. – Я перевожу дыхание. – Значит, пусть сидит у тебя на коленях, а мы возьмемся за дело.

Уже почти девять, и Джуэл довольна жизнью, но она вскрикивает, щебечет, тянется к бумажкам и сбрасывает все, до чего в силах дотянуться, на пол. Выдирает страницу из блокнота матери. И каждый раз, когда мы пытаемся ссадить ее на пол, вновь начинается такой визг, словно ей отпиливают ногу, который не прекращается, даже если мы пытаемся его переждать. Две минуты, три… пять – наш предел. Я не супернянька, отнюдь, но даже я знаю, что спускать ее на пол, а потом утешать объятиями, чтобы она замолчала, – совсем не лучшая тактика. Она каждый раз побеждает. Джуэл крепкий орешек, и в той же мере, в какой она защищает мать, она пробивает в ее броне брешь. Когда Джинику постоянно дергают, физически и эмоционально, она не может сосредоточиться. Я и сама уже почти ничего не соображаю. В десять мы заканчиваем, не сделав и половины того, что я наметила на самый худой конец. При этом я совершенно выжата.

У открытой двери я пытаюсь настроить ее на позитивный лад:

– Поупражняйся в том, что мы делали, особенно на звуках.

Джиника кивает. Под глазами у нее темные круги, она старается не встречаться со мной взглядом. Я уверена, что она расплачется, едва я закрою дверь.

Уже ночь. Темно. Холодно. До остановки автобуса еще идти. Джиника без коляски. Я мечтаю о ванне и завалиться спать, забыться после того, в чем сейчас участвовала. Съежиться, затаиться. Если бы кто это видел – Гэбриел, Шэрон, кто угодно, – они бы сказали, что я веду заведомо проигранный бой, и проигран он не из-за способностей Джиники, а из-за отсутствия способностей у меня. Но закрыть за ними дверь я сейчас не могу. Хватаю ключи и сообщаю, что доставлю их на машине.

– А вы можете вести с этой штукой? – показывает она на гипс.

– Как выяснилось, с этой штукой я могу все, – поморщившись, говорю я. – Кроме велосипеда. Ужасно скучаю по велосипеду.

Я везу их до Северной окружной дороги. Это двадцать минут, без пробок и в поздний час. Джинике пришлось бы ехать с пересадкой, на двух автобусах, и дома она была бы только в двенадцатом часу. Внезапно моя идея назначать людям то время, которое удобнее мне, сильно теряет очки. Мне стыдно, что я заставила Джинику проделать такой путь. И хотя все мы несем ответственность за свою жизнь, я не уверена, что вправе позволять шестнадцатилетней и очень больной матери принимать такие решения.

Останавливаюсь у стандартного дома, какими застроена вся улица, в нескольких минутах от Финикс-парка и Филсборо-виллидж. В архитектурном смысле дом когда-то был стильный, но с тех пор много воды утекло. Он грязный, даже на вид сырой, садик при нем запущен, трава высоченная – кажется, что здесь никто не живет. На ступеньках под входной дверью роится компания мальчишек.

– И сколько здесь живет народу?

– Не знаю. Тут четыре студии и три отдельные комнаты. Нас поселил сюда совет. Мы в цокольном этаже.

Смотрю туда, где ступеньки теряются в темноте.

– Как соседи? Приличные? – спрашиваю с надеждой.

Она фыркает.

– А твои родные – недалеко?

– Нет, и это не важно. Я же сказала: мы едва словом перекинулись с тех пор, как я сказала им, что беременна.

Пока что я разговаривала с ней, глядя в зеркало заднего обзора, но теперь поворачиваюсь лицом.

– Но ведь они знают, что ты больна?

– Да. Говорят, я сама на себя болезнь накликала. Ма твердит, это наказание за то, что у меня ребенок.

– Джиника! – пораженная, говорю я.

– Ну да. Я бросила школу. Путалась не с теми, с кем следует. Залетела. Заболела раком. Они считают, это Господь так наказывает меня. Вы знаете, имя Джиника значит «что может быть выше, чем Бог?». – Она закатывает глаза. – Родители очень верующие. Они переехали сюда двадцать лет назад, чтобы у детей было больше возможностей, и теперь грызут меня за то, что я все профукала. Да вообще-то мне без них лучше. – Она открывает дверцу машины и пытается выбраться, с ребенком и сумкой, а я только сижу как замороженная. Когда до меня доходит, что надо бы ей помочь, она уже выбирается. – Джиника проворнее меня с моим гипсом.

Открываю дверь со своей стороны.

– Джиника, – настойчиво зову я, и она останавливается. – Но ведь они позаботятся о Джуэл, верно?

– Нет, – отвечает она, и ее взгляд стекленеет. – Они не заботились о ней с той самой секунды, как о ней узнали, и не станут заботиться, когда я уйду. Они ее не заслуживают.

– Так кто же ее возьмет?

– Уже подыскали приемную семью. Они берут ее к себе, когда я на лечении. Но вам тревожиться об этом не надо, – говорит она. – Вам надо тревожиться только о том, чтобы я научилась писать.

Я смотрю, как она идет к дому. Мальчишки, тусующиеся на крыльце, расступаются ровно настолько, чтобы она протиснулась. Они обмениваются репликами. У Джиники достаточно пыла, чтобы разбить их наголову. Глядя на эту сцену, я собираюсь с силами, чтобы побороть идиотский страх, который испытывают жители приличных районов перед шпаной, и оцениваю шансы, пойти ли на них с костылем.

А потом разом захлопываю дверцу.

Было бы неправдой сказать, что, улегшись в постель, я не раздумываю о том, не следовало ли мне предложить Джинике забрать Джуэл, пообещав девочке любовь, заботу, поддержку и счастливое будущее. Может, надо сделать героический жест, вызвавшись в опекунши. Но я не тот человек. Я не так безупречна. Я уже думала об этом, так и сяк рассматривая идею с разных ракурсов, не меньше семи минут потратив на анализ всех вариантов. Но как бы я ни крутила в голове эту мечту, эту поразительно отчетливую мечту, моим окончательным решением все-таки было «нет». Да, я тревожусь о Джуэл, меня волнует ее будущее: под чье крыло она попадет, кто ее полюбит, окажется ли она в добрых руках или жизнь ее изуродует бездушная череда приемных семей и чувство, что она не нужна в этом мире, как перышко на ветру, которое некому подобрать… Эти навязчивые мысли донимают меня дольше и сильнее, чем грезы о том, чтобы самой взять ее под опеку.

Но ответ я себе даю тот же. С меня довольно проблем. Я не гожусь в наладчики. Гэбриел прав в одном: такие порывы болезненны. Если мое участие в делах клуба должно принести пользу, от чрезмерной активности стоит воздержаться. Надо держать себя в узде и смотреть на вещи реально. Я помогаю клубу «P. S. Я люблю тебя» писать письма, а не переписывать жизнь.

Моя миссия – мой дар Джуэл и Джинике – в том, чтобы у Джуэл осталось письмо, написанное рукой матери. Чтобы она могла взять его в руки и перечитывать, где бы ни оказалась.

Глава восемнадцатая

Ричард, мой старший и самый надежный брат, является ко мне домой на двадцать минут раньше. Мы здороваемся так формально, словно только что познакомились, только так и можно приветствовать моего довольно скованного в общении брата. Наше полуобъятие тем более неловко, что в руках у него ящик с инструментами. Из-за него Ричард кренится набок, а я и вовсе обернута полотенцем, и с меня капает, потому что я, не домывшись, выскочила из душа и на пятой точке пропрыгала по лестнице к входной двери. Брат пришел раньше, чем я рассчитывала. А принимать душ с гипсом на ноге – тоже задачка. Гипс я замотала полиэтиленовой пленкой, сверху и снизу закрепив ее резинками, чтобы он не размок. Нога под ним зудит все сильнее, и, наверно, мне с самого начала стоило мыться поаккуратнее. В довершение ко всему поясницу ломит – она перенапрягается из-за ходьбы на костылях, – и я никак не могу выспаться, хотя и не знаю, из-за перелома это или из-за всего прочего.

Опасаясь попасть мне ящиком по ноге и стараясь не прикоснуться к моему мокрому телу, Ричард не знает, куда ему вообще деться. Я веду его в гостиную, на ходу объясняя, что мне от него нужно, но он не может сосредоточиться.

– Может, сначала… приведешь себя в порядок?

Я возвожу глаза к потолку. Терпение. Это правда, что, общаясь с родными, мы снова становимся такими, как в детстве. По крайней мере, со мной это именно так. Большую часть подросткового возраста – да и после двадцати лет тоже – я то и дело закатывала глаза в ответ на замечания моего чрезвычайно церемонного брата. Что ж, ковыляю к лестнице.

Высушенная и одетая, возвращаюсь к нему в гостиную, и он наконец готов посмотреть мне в глаза.

– Вот, я хочу снять эти фотографии в рамах. Но они, похоже, привинчены, к стене.

– Привинчены к стене, – повторяет Ричард, глядя на них.

– Не знаю, как это называется. Они не на бечевке, не висят на гвоздях, как другие, вот я о чем. Их вешал фотограф, которого я попросила, и закрепил так, словно боялся, что они свалятся при землетрясении, если оно случится.

– Двенадцать лет назад произошло землетрясение в двадцати семи километрах от побережья Уиклоу, в Ирландском море, с магнитудой 3,2, на глубине десять километров.

Он смотрит на меня, и я понимаю, что он сказал все, что хотел. Он так и общается: фразами, которые обсуждению почти никогда не подлежат. Не думаю, что он сам это осознает; наоборот, наверное, удивляется, почему ему не отвечают. В его мире разговор строится так: я сообщаю какую-то информацию, потом ты сообщаешь какую-то информацию. Всякое отклонение от сюжета сбивает его с толку.

– В самом деле? Не знала, что в Ирландии бывают землетрясения.

– От населения поступили нулевые отчеты.

Я смеюсь. Он и не думал шутить и смотрит на меня недоуменно.

– Самое сильное землетрясение в Ирландии случилось в 1984 году, на полуострове Ллин, 5,4 балла по шкале Рихтера. Отец говорил, они проснулись оттого, что кровать проехалась по комнате и стукнулась о радиатор.

Я давлюсь от смеха.

– Невероятно, как это я такого не знаю!

– Я заварил чай, – вдруг говорит он, показывая на журнальный столик. – Наверно, он еще не остыл.

– Спасибо, Ричард, – сажусь на диван и делаю глоток. Чай отличный.

Он изучает стену и сообщает мне, какими шурупами что привинчено и что ему нужно, чтобы их развинтить. Я делаю вид, что слушаю, но пропускаю все мимо ушей.

– А почему ты решила их снять? – спрашивает он, и я понимаю, что это не личный вопрос. Ричарда беспокоит, что будет со стеной, а может, и с рамами, – со всем, на чем останутся следы его стараний. Это не касается чувств. Но я живу и мыслю категориями чувств, не действий.

– Потому что люди осматривают дом, и я хочу себя защитить. – Несмотря на то что публично обсуждала свою частную жизнь и разрешила распространить запись онлайн, чтобы каждый мог ее слышать.

– Так уже ведь осматривали.

– Да.

– Тебе что, риелтор посоветовал?

– Нет.

Он смотрит на меня, ожидая, что я продолжу.

– Понимаешь, по-моему, это нечестно. Когда люди приходят, я убираю нашу с Гэбриелом фотографию в ящик стола, а Джерри остается на стене. Если уж я прячу одного мужчину, то надо прятать обоих, – говорю я, понимая, как нелепо это звучит для такого человека, как Ричард.

Он смотрит на фотографию Гэбриела, которая стоит на каминной полке, но не отвечает, чего я, в общем-то, и ожидала. Как правило, мы не ведем долгих доверительных бесед.

Ричард начинает сверлить, а я иду гладить в смежную столовую, где складирую выстиранное, когда в доме нет посторонних.

– Вчера мы с Гэбриелом выпили по стаканчику, – вдруг говорит Ричард, свинтив какую-то штучку с дрели и заменяя ее другой. Движения у него медлительные, методичные, уверенные.

– Правда? – удивляюсь я.

Сомневаюсь, чтобы Джерри и Ричард хоть раз выпивали за все годы, что мы прожили вместе. На пару уж точно нет. И даже когда семья собиралась, из моих братьев больше всего Джерри тянулся к Джеку. Джек был мой классный братец, общительный, приветливый, красивый, и Джерри, когда мы были подростками, смотрел на него снизу вверх. Ричард тогда у нас считался братцем нелюдимым, сухим и даже, пожалуй, занудным и скучным.

После смерти Джерри все переменилось. Ричард выступил вперед. И еще больше я почувствовала родство с ним, когда он переживал свой развод, утрату надежной, предсказуемой жизни и советовался со мной о том и о сем. Джек по сравнению с ним оказался мелковатым, поверхностным, неспособным достичь тех глубин, которых я от него ожидала. Когда переживаешь горе, люди иногда удивляют. Неправда, что дружба проверяется бедой, но характер себя проявляет. Гэбриел с Джеком держится очень любезно, но у него аллергия на элегантно одетых-обутых деловых приятелей Джека. Он говорит, что сомневается в мужчине, который носит с собой зонт. Ричард же пахнет травой, мхом, землей – запахами, которым Гэбриел доверяет.

– Джек был с вами?

– Нет.

– А Деклан?

– Только мы с Гэбриелом, Холли.

Он снова сверлит, а я с нетерпением жду. И, перестав сверлить, разговора не продолжает, словно забыл о нем.