Postscript Ахерн Сесилия

Глава девятнадцатая

Самое мое любимое место во всем магазине – там, где выставлена всякая мелочевка. Это допотопная приземистая тумба с тремя тяжелыми выдвижными ящиками, которую где-то добыла Киара. Сверху прилажено облезлое зеркало, до того усеянное черными точками, что едва разглядишь собственную физиономию. Эту тумбу я обожаю и приспособила ее специально под всякие пустяки. На столешнице разложен товар, верхний ящик чуть выдвинут – в нем тоже вещицы. Второй выдвинут побольше, а нижний вообще почти вывалился наружу и под собственным весом стоит в наклон, передним краем опираясь на пол. По словам бывшей владелицы, ее мать укладывала в нижний ящик младенцев – вместо колыбельки. Именно к этой секции всегда тянет детей, но мы не держим там ничего особенно ценного – ну, на наш взгляд, – и продаем все по двадцать евро, а то и меньше. Мои предпочтения – это коробочки для пилюль, компактные зеркальца, футляры для ювелирных изделий и декоративные ложечки, а также заколки для волос и брошки из тех, которым не место в ювелирной секции. Сегодня у меня радость: в очередной картонной коробке нашлась завернутая в газету шкатулка для драгоценностей. Внутри она с зеркальцем, а крышка украшена камешками: изумрудами, рубинами и бриллиантами – разумеется, поддельными. Внутри бархатная вставка с секциями для отдельных предметов, колечек-сережек, но лежат в них уютно те камешки, которые с крышки от старости поотваливались. Я тихонько тяну, и вставка вынимается, а значит, шкатулку можно использовать и без нее.

– Что ты там нашла, а, сорока? – прерывает меня Киара. Сегодня она наряжена как красотка сороковых: красная помада, шляпка с черной вуалькой-сеточкой, платье с ватными подплечиками подталкивает грудь вверх к V-образному вырезу, леопардовый поясок делает уже талию, а бедра – шире. Ко всему этому на ногах у нее ботинки-мартенсы с цветочным принтом.

Показываю шкатулку. Она разглядывает ее, оставляя следы пальцев там, где я уже все отполировала.

– Хорошенькая.

– Я ее куплю, – быстро говорю я, чтобы она меня не опередила.

– Валяй.

– Сколько?

– Поработаешь сегодня вечер бесплатно? – с надеждой спрашивает она.

Я смеюсь.

– Я ужинаю с Гэбриелом. Мы давно этого не делали, и отменять я не собираюсь.

– Хорошо. Не можешь – не получишь шкатулку. – И отводит руку со шкатулкой, к которой я неуклюже тянусь.

Я охаю, задев больную лодыжку.

Она вертит шкатулкой в воздухе, высоко подняв руку.

– Я донесу на тебя за жестокое обращение с подчиненными, – грожусь я.

Сестрица показывает мне язык и возвращает шкатулку.

– Ладно, попрошу Мэтью. Удачи тебе с Гэбриелом, и скажи ему, что я… – и, заметив мой угрожающий взгляд, замолкает. Она думает, Гэбриел злится на нее за то, что она заставила меня записать подкаст. А значит, и считает ее виноватой в том, что я связалась с «P. S. Я люблю тебя». Я сто раз просила ее перестать извиняться, объясняла, что сердится он не на нее, а на меня, но, пожалуй, это не так. Кажется, сейчас его все раздражают.

– Что сказать? – уточняю я.

– Ничего, – отступает она.

– Легко. Я и так все время твержу ему, что ты ничего, – соглашаюсь я, стирая с зеркальца ее отпечатки.

Одно из местечек, где мы регулярно встречаемся, – итальянское бистро «Кучино» неподалеку от дома, где живет Гэбриел. Я вижу его на террасе. Вечер прохладный, но газовые обогреватели так жарят, что создают парниковый эффект. Кажется, что душное итальянское лето в разгаре.

Он целует меня, помогает сесть и укладывает костыли на пол. Я открываю меню и тут же делаю выбор. Я всегда заказываю одно и то же. Ньокки в растопленном сливочном масле с листьями шалфея. Жду, когда решится Гэбриел. Он навис над меню, хмурит лоб, как в глубоком раздумье, но глаза по строчкам не бегают. Я наблюдаю за ним, притворяясь, что тоже читаю меню. Он берет бокал, основательно отхлебывает и снова смотрит в меню, на то же самое место. Я бросаю взгляд на бутылку. Двух бокалов уже как не бывало как пить дать.

– Как ты назовешь зоопарк, в котором только одна собака? – спрашиваю я, чтобы прервать молчание.

– Что? – Он поднимает глаза.

– Как ты назовешь зоопарк, в котором только одна собака?

Он смотрит, не понимая.

– Ши-тцу, – улыбаюсь я.

Он по-прежнему не врубается, о чем я.

– Ши-тцу. Шит-зу-у.

– Холли, я не… о чем ты?

– Ну, это же шутка! Говенный зоопарк, понимаешь?

– А… супер. – Он улыбается так, слегка, и снова смотрит в меню.

Молчание прерывается, только когда подходит официантка. Мы делаем заказ, возвращаем ей меню. Гэбриелу теперь нечем занять руки, он сжимает ладони, складывает пальцы в замок и всячески ими крутит. И тут до меня доходит: он нервничает! Я доливаю его бокал, чтобы у него была минутка собраться, но становится только хуже. Он пыхтит, издает короткие трубные звуки, выпуская через верхнюю губу воздух, потом не в лад барабанит пальцами по столу и снова пыхтит.

Официантка приносит брускетты с рублеными помидорами, и мы ждем основное блюдо. Явно довольный возможностью чем-то заняться, Гэбриел отдает все внимание еде. Сосредоточенно, как никогда, поливает брускетту бальзамическим уксусом и оливковым маслом. Ножом отделяет кусочки помидоров от веточек базилика, выстраивает между ними стену из хлебных крошек – непрочное сооружение, которое вырастает и рушится. Изучающе разглядывает все более интересную ему брускетту. Базилик налево, помидоры направо. Крошки по центру.

– Что случилось, Гэбриел? – наклоняюсь к нему я.

Он пальцем собирает с тарелки крошки, а потом стряхивает их.

– Ты намерен вести себя так все время, пока я помогаю клубу «P. S. Я люблю тебя»? Ты даже не знаешь, чем мы занимаемся. Может, спросишь о чем-нибудь? Ты даже не знаешь, как их зовут.

– Дело не в этом, – твердо говорит он и отодвигает свою тарелку. – Дело в Аве. – Ставит локти на стол, сжимает ладони, как в молитве, прижимает их к губам. – Она хочет переехать ко мне.

– Переехать?

Он кивает.

– К тебе?

Опять кивает.

– В твой дом?

– Да.

Он пожимает плечами. Ну конечно, куда же еще?

У меня голова кругом. Вообще-то предполагалось, что у него поселюсь я.

– Она сказала мне об этом с месяц назад, – говорит он, не глядя на меня, и теперь мне понятно, отчего все это время он такой отстраненный. Ни при чем здесь авария, глупая Холли. Ни при чем здесь клуб. Он просто хотел направить тебя по ложному следу. Так вот о чем были все эти встречи с Авой и Кейт.

– Су-упер! Дай угадаю! Тебе понадобилось время на размышления, перед тем как сказать мне? Знакомая ситуация, да?

И все-таки я рассержена не меньше его, когда он упрекал меня, что я действую за его спиной.

Он не клюет эту наживку, а гнет свое:

– Ты же знаешь, они с Кейт в последнее время не ладят.

– Они не ладят все два года, что мы с тобой знаем друг друга.

– Теперь еще хуже. Ситуация выходит из берегов. – Он качает головой. – Это как…

Гэбриел не находит слов, машет рукой и издает губами звук взрыва. И по-прежнему не смотрит в глаза. Они уже все обсудили. Все решено. Значит, тогда, говоря, что отныне мы будем действовать, не обсуждая все наперед, он и правда имел в виду это. Плата той же монетой, возмездие мне за клуб.

– Если Ава живет с тобой, это значит, что ты всегда дома, будишь ее по утрам и отправляешь вовремя в школу… Заставляешь делать уроки… Держишь руку на пульсе…

– Ей шестнадцать, Холли, не шесть.

– Она не поднимется утром и не пойдет в школу, если ее не подгонять, ты сам мне это рассказывал. Дай ей волю, она не пропустит ни одной вечеринки. Тебе придется поддерживать контакты с другими родителями, знакомиться с ее друзьями, забирать ее по ночам или до утра ее дожидаться.

– Я знаю. Я же не идиот. Я знаю, каково это – быть отцом, – решительно говорит он. – Я сказал ей, что должен сначала переговорить с тобой, но потом случилась эта твоя авария, а потом… потом ты была занята всякий раз, как я звонил.

– Ну прости меня, ладно? – со вздохом прошу я. В самом деле, мне столько надо ему рассказать! О Берте, о Джинике, о той моей тайной жизни, частью которой он не стал потому лишь, что мне казалось, что для него это «мертвая зона». Ведь разговоры об этом только злили его. – Послушай, я не возражаю. Она твоя дочь, и правда, я рада за тебя, что все так повернулось. Я очень хорошо понимаю, как это важно для тебя. Я совсем не против того, чтобы она жила с нами, если, конечно, ты в полной мере осознаешь, во что ввязываешься.

И вот тут он наконец-то смотрит на меня с ласковым и виноватым выражением лица.

– Понимаешь, в том-то и дело…

И до меня медленно, но доходит.

Ава переезжает к нему вместо меня.

– Понимаешь, я ей нужен. – Гэбриел кладет ладонь на мое на плечо, сжимает его. Мне хочется проткнуть эту ладонь вилкой. – Не могу же я повернуться к ней спиной. Я так долго ждал, чтобы она обратилась ко мне за помощью. Кейт и Финбар женятся. Финбара она не выносит. Она не может жить в этом доме. У нее все вкривь и вкось, в школе тоже, она завалила экзамены, все время гулянки. Мне кажется, я ее подвел, понимаешь? Я хочу все исправить.

У меня сейчас выскочит сердце.

– Нам с Авой нужно пространство, чтобы разрулить ситуацию. – Он пускает в ход тон еще более мягкий, извиняющийся. – Чтобы выйти на какую-то общую дорогу. Если мы будем жить втроем в этот переходный период, мы просто не выдержим.

– И сколько, по-твоему, займет этот переходный период?

Он трясет головой и смотрит вдаль, словно высчитывает нужное количество дней в своем мысленном календаре.

– Не знаю. Может, стоит дождаться, когда она окончит школу, – и торопливо добавляет, чтобы я не успела взвыть: – Я просто обязан помочь ей окончить школу. А потом, когда она угомонится и поступит в университет, мы с тобой сможем делать что захотим. Ведь мы, собственно, именно так и жили эти два года, верно? Продолжим, и всё. Ведь у нас хорошо получалось?

Он берет меня за руку.

Я сердито ее вырываю.

– Два года! Два года? Да я продаю дом, чтобы жить с тобой! Ты просил меня об этом шесть месяцев подряд! Это была твоя идея!

– Да знаю я, знаю.

По его измученному лицу видно, что он совсем не хочет так со мной поступать, и, по чести сказать, винить я его не могу. Всякий отец поступит так же, всякий в подобной ситуации выберет свое дитя. Но это рушит все мои планы!

– Может быть, два года – это многовато. Может быть, разумнее взять год. – Он пытается меня успокоить.

– Год? – взрываюсь я. – А что, если завтра явится покупатель? Куда мне тогда идти? Я должна понимать, на каком я свете. Что мне делать? Искать новое жилье? Еще вопрос, смогу ли я его себе позволить. Или снять дом с продажи? Господи…

Запускаю пальцы в волосы, в полной мере осознав, в какой переплет попала. И смешно сказать, первое, что приходит мне в голову, это дырки в стене, которые нужно заделывать, а ведь я думала, что это будет чья-то еще головная боль. Нет, ничего не попишешь, свои ошибки приходится исправлять самой.

– Холли, – Гэбриел гладит меня по щеке. – Я никуда не денусь. Просто дай мне немного времени, чтобы помочь Аве. Вся остальная моя жизнь пройдет рядом с тобой.

Закрываю глаза. Уговариваю себя, что он не болен, не умирает. Ну, планы переменились. Подумаешь! Это жизнь. Но нет, не срабатывает.

– Я-то думал, ты обрадуешься, когда это услышишь.

– Это какого ж черта мне ликовать?

– Ну, из-за этого твоего клуба. У тебя совсем нет для меня времени.

Тут нас прерывает официантка:

– Вы закончили?

О да, я закончила. Определенно.

Она убирает со стола – мы напряженно молчим, сцепясь взглядами, – и уходит.

Разворачиваюсь на стуле. Наклоняюсь, чтобы поднять костыли. Не выходит, не могу дотянуться. В боку заломило, так неловко я повернулась. Вслепую хлопаю ладонью по полу.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь убраться отсюда. Но, черт побери, не выходит. – Я стискиваю зубы. Снова хлопаю по полу, нашариваю рукоятку костыля, но нечаянно отталкиваю ее дальше. – Да черт же возьми! – рявкаю я. Люди за столиком справа поворачиваются взглянуть на меня. Плевать.

Гэбриел наклоняется, чтобы помочь.

– Сама справлюсь, – бурчу я. Но не справляюсь. Он передает мне костыли. Однако же, когда я берусь за них, свой конец он не отпускает, придерживает меня, словно перетягивая канат.

– Холли, – с чувством говорит он. – Холли, пойми, я совсем не хочу, чтобы мы разбежались. Мне нужна только передышка, а потом мы приступим к решению более крупных задач.

– Каких же это? – интересуюсь я громче, чем сама этого бы хотела. – Мы что, собираемся пожениться? Или родить ребенка? Скажи! Должна же я знать, чего ради мне усесться на задницу и ждать целых два года!

Он вспыхивает, но голоса не повышает.

– Два года, как я уже сказал, – это вопрос обсуждаемый. Я стараюсь быть честным с тобой. Я стараюсь наладить контакт с ребенком, который у меня уже есть. Давай поговорим об этом попозже, ладно?

И в этот, прямо скажем, совсем неподходящий момент я осознаю, что действительно хочу от него ребенка. Что слишком многого ждала от наших взаимоотношений. Что срок два года вызывает у меня – и у моего тела – такую паническую реакцию, какой раньше я не испытывала. Я словно потеряла то, о чем знать не знала, что я этого хочу. Ею помахали у меня перед носом, вдруг, этой штукой, про которую я не догадывалась, что хочу ее, только для того, чтобы сообщить, что ее у меня не будет.

Неуклюже маневрирую между столиками, задеваю костылями за ножки стульев, люди вынуждены отодвигаться, чтобы меня пропустить. Величественным выходом это никак не назвать.

А может, он и правда облегчил мне жизнь? Может, нам лучше разбираться со своими проблемами поодиночке? Ава вернулась в его жизнь, в точности как ему мечталось. И некоторым образом Джерри вернулся в мою. В самом деле, моя жизнь сейчас так полна, сердито думаю я, что, пожалуй, Гэбриелу в ней места нет.

Глава двадцатая

Я сижу с Джой на ее кухне. Мы впервые наедине. Солнечный свет, вливаясь сквозь дверь, распахнутую во внутренний дворик, освещает стол и часть пола. Я жарюсь на солнце, но остальная часть помещения – в тени. Песик тоже вылез на солнце, млеет от тепла, свернувшись в клубок, но уши держит востро и зорко посматривает по сторонам. Если птицы залетают в его садик, он садится и рычит.

– Джиника говорит, вы часто встречаетесь, – говорит Джой, помешивая мятный чай в кружке.

– За последние две недели – четыре раза виделись. Она сказала, чем мы занимаемся?

Я не знаю, большой ли это секрет. Не обесценим ли мы значение писем для тех, кому их адресуем, поделившись своими задумками с другими членами клуба. Берт поначалу был душа нараспашку и охотно распространялся о своей идее, но кто знает, вдруг финальный результат – священная тайна? Помню, на похоронах Джой вышла к алтарю, чтобы представить презентацию Энджелы, но все-таки мне неясно, насколько они готовы поддерживать планы друг друга. В группах поддержки, где я бывала, люди делились идеями, поощряли и воодушевляли друг друга, а потом расходились, возвращались и снова делились. Возможно, в этой группе моя роль – советник и хранитель секретов.

– Нет, – качает головой Джой. – Джиника к себе близко не подпускает. Она тихая, но совсем не простая.

– Это да, – улыбаюсь я. – Выждет подходящий момент и, когда я меньше всего этого ожидаю, как выдаст!

– Да, – смеется Джой. – Толковая девочка. Чудесная мать. Не думаю, что у меня хватило бы духу сделать то же, что и она в свои шестнадцать, причем одна.

– Я не думаю, что у меня хватило бы и сейчас.

– Да вы молодчина, Холли.

– Знаете, я чувствую себя шарлатанкой, когда меня хвалят за то, что я героически пережила чью-то смерть. Если кому досталось, то Джерри.

– Ну, досталось всем, – мягко говорит Джой.

Мы замолкаем. Она пытается поднять чайник, и я вижу, до чего это ей трудно. Кладу руку поверх, остановить, и сама доливаю чай в кружки. Ничего не говоря, она отступает и знакомым мне жестом растирает запястье.

– А вы, Джой, как вы?

– Вы имеете в виду мое состояние?

– Я имею в виду все. Вы так продуманно организуете всех остальных, что я поневоле забываю, что вам тоже несладко.

Отвечает она не сразу, возможно, раздумывает, что именно мне стоит сказать.

– Что вы знаете о рассеянном склерозе?

– Я знаю, что это заболевание нервной системы и что все переносят его по-разному.

Она кивает:

– Именно. Симптомы могут быть самые разные, они либо стабильны, либо ухудшаются в ходе болезни. Усталость, проблемы с движением, зрением, изменение функций мозга, депрессия и переменчивое настроение. Излечиться нельзя. По крайней мере, пока. Только паллиативная терапия, моральная поддержка безнадежных больных, которая готовит к тому, что ждет нас в финальной стадии.

– У вас что-нибудь болит?

– Мышечные спазмы, невралгия, от нее прописывают антидепрессанты. Но я терпеть не могу пить таблетки, даже от головной боли никогда не пила. От спазмов – физиотерапия.

– Диагнозу уже девять лет, – говорю я, глядя на собаку, которую взяли в дом как раз тогда.

– Да, Холли, и вы правы, рассеянный склероз у всех протекает по-своему. Есть люди, которые долгое время стабильны. Я была уверена, что в порядке, даже когда диагноз уже поставили, что я справлюсь, что жизнь не изменится, но потом болезнь взяла свое, и с новой силой. Пока что справляюсь с тростью, но наготове уже вот это, – кивком головы она указывает на складное инвалидное кресло у двери.

Я беру ее за руку.

– Мне стыдно, что мы потратили время зря. Но теперь я здесь, так что скажите, Джой, что я могу сделать? Чем помочь?

– Ох, Холли, то, что вы с нами, – это просто подарок. Вы зарядили нас новой энергией, дали нам цель. То, что вы уделяете внимание каждому из нас, выслушиваете и направляете… Вы даже не представляете, насколько это бесценно. А что касается времени, пропавшего зря, знаете, было бы не по-человечески, если бы вы не обдумали хорошенько, о чем мы вас просим. Понимаете, когда мы обратились к вам, совсем не думали, как это скажется на вашей собственной жизни. Надеюсь, мы ничего не испортили, нет? – озабоченно хмурится она.

– Все мои проблемы – только моих рук дело, – с кривой улыбкой и мыслью о Гэбриеле говорю я.

– Энджела была дама чрезвычайно упорная, – говорит Джой. – Она знала, что добьется чего угодно, стоит ей лишь захотеть. За то, чтобы заполучить вас в клуб, она взялась с большим рвением. Остается надеяться, что мы не слишком злоупотребили вашим человеколюбием.

Да, не могу не вспомнить, как после записи подкаста Энджела вцепилась мне в руку и, сверля взглядом, с неожиданной страстью побуждала меня продолжить с рассказами.

– Последнее, о чем вам стоит беспокоиться, – беспечно говорю я, – это моя жизнь. Итак, давайте о том, что важнее: вы решили, о чем будут ваши письма?

– Ох, я все время о них думаю, но так ни к чему и не пришла. Мои мальчики справятся, у них жены и дети. Главная моя забота – Джо. О нем душа болит. Он будет просто потерян.

Я помню, как он мыкался по кухне в поисках самых простых вещей. Как на голову ему свалилась метелка, когда он искал молоко. Пытаюсь представить, каково ему придется без жены в этом доме. Хотя он и прожил здесь много лет, окружение покажется ему враждебным, а нужные вещи попрячутся по таинственным кладовым.

– Я заметила, что он не очень-то силен в хозяйстве, – осторожно говорю я.

Джой, к моему удивлению, смеется:

– А, так вы успели это заметить! Дети вечно его поддразнивают, но вся ответственность за то, что он так не приспособлен, целиком на мне! Уверена, вам это кажется старомодным. Видите ли, – весело продолжает она, – мои сыновья участвуют во всем наравне с женами, и по дому, и с детьми, но мы с Джо другие. Нам так больше нравится. Когда он работал, дом был моей территорией. Я не хотела ее делить. Я мыла, убирала, стирала его одежду, гладила, готовила, ходила за продуктами… Я просто не позволяла ему ни в чем участвовать… да и он не очень-то рвался, ему это было неинтересно. А с тех пор, как ушел на пенсию, он полностью от меня зависит. Очень старается, но ничегошеньки не может найти. – Джой хватает меня за руку и наклоняется ближе. – Не говорите ему, ладно? Но порой, когда меня донимает боль, я отправляю его за чем-нибудь, потому что знаю, что справится он не скоро, а я пока смогу полежать спокойно, чтобы он рядом не суетился. Прости меня Бог!

И мы смеемся, как заговорщицы.

– Знаете, я думала о том, что вы нам сказали про письма Джерри, – задумчиво говорит она. – О том, что они не о смерти. О жизни. Мне бы хотелось, чтобы у Джо были силы жить дальше. Мы с ним не сентиментальны. Не думаю, что ему нужны сладкие любовные письма. Я пыталась их писать… – Джой пожимает плечами. – Нет, это не наш стиль. Чего доброго, он решит, что я совсем на старости лет сбрендила. Знаете, мне хотелось бы, чтобы он читал их и слышал, что это я ему говорю. Но я совсем не писатель, Холли, – качает она головой. – У меня нет воображения.

– Джерри тоже не был писателем, поверьте мне, но он был внимателен. Он знал меня, понимал, а большего вам и не надо. Я думаю, надо представить себе жизнь Джо с его точки зрения – и постараться решить, какой жест или слова утешения хоть как-то помогут ему пережить тяжелые времена. Мы что-нибудь придумаем, не беспокойтесь, – говорю я, а сама вспоминаю.

Вспоминаю, какой никчемной чувствовала себя без Джерри, когда ломалась система отопления или перегорала лампочка в люстре. И дело не в том, что я безрукая, а в том, что у каждого из нас есть свои обязанности по хозяйству. Каждый находит свою нишу, зону ответственности и в ней остается, и часто в своих повседневных хлопотах мы не замечаем, какую роль играют другие, что именно и как они делают. В нашем с Джерри случае я всегда считала, что загружена больше него, – все те же домашние рутинные хлопоты, снова и снова. И только когда его не стало, я поняла, сколько всего я никогда не делала и не знаю, как к этому подступиться. Пустяки, обычные, будничные мелкие дела, благодаря которым движется жизнь. Счет за свет. Пароль к вайфаю. Телефон сантехника. У каждого своя роль, и роль Джой сокращается, что много значит для Джо…