Postscript Ахерн Сесилия
– Здорово. Это что, прелюдия?
Празднество в «Эринз Айл» – все, на что я смела надеяться, но когда я воображала его себе, я была как бы снаружи. Когда ты внутри, это легче. Полный зал родни Джерри, кузены, тетки, дядья, все без умолку треплются над тарелками с сэндвичами, колбасками и куриными крылышками. Первый разрешенный мне бокал я приканчиваю к десяти вечера, а второй, подразумеваемый, – к одиннадцати. В одиннадцать взрослые гости, как планировалось, уходят, Эдди организует «змейку», и так, следом за ним, держась за руки, они, приплясывая, огибают по периметру зал и оказываются снаружи, у своих машин и такси, которые их дожидаются. Тут в дело вступает диджей, и музыка грохочет так, что все предложения поболтать повисают в воздухе. Я выпиваю третий бокал с мыслью улучить время и для четвертого, и опасаюсь, что планы наши накрылись, потому что Эдди весь вечер не отпускает от себя Джерри. И когда Эдди выходит на танцпол, чтобы продемонстрировать комический вариант брейк-данса, я уверена, что пора выпить еще, потому что, как правило, Джерри жадно наблюдает за этим представлением. Но я ошибаюсь. На этот раз мой Джерри выбирает меня.
Джерри наклоняется к Эдди и что-то ему шепчет, тот ухмыляется, хлопает его по спине. В ужасе я надеюсь, что Джерри не сказал ему о том, что мы затеваем, но тот факт, что мы рано уходим, – подсказка красноречивая. Через танцпол они подходят ко мне, и Эдди так меня обнимает, что я едва дышу, а Джерри до того доволен этой встречей двух кумиров его сердца, что ничего не делает, чтобы того остановить.
Эдди, потный и пьяный, притягивает к себе нас обоих.
– Вы двое, вы знаете, что я люблю этого парня. – Капелька слюны попадает мне на губу, я не вытираю ее из вежливости. Потный лоб его липко прижимается к моему. – Я люблю этого парня, да. – И Эдди чмокает Джерри в макушку. – А он любит тебя.
Я знаю, что чувства им движут самые лучшие, и момент очень трогательный, но, правду сказать, мне больно и неприятно. Парень, который на футбольном поле сбивает с ног взрослых мужчин, не понимает, как он силен. Своим остроносым начищенным башмаком он придавил мне носок туфельки. Я съеживаюсь, стараясь ужаться до минимума.
– Он любит тебя, – повторяет Эдди, – и ты любишь его, так ведь?
Я кошу глазом на Джерри. В отличие от меня он, кажется, счастлив, просто тает от этой демонстрации любви и доверия. Его не беспокоит ни то, что его душат в объятиях, ни то, что в лицо ему летят пот и слюна. Или то, что его подружку берут за горло, заставляя признаться в любви к нему.
– Да, – киваю я.
Джерри смотрит на меня с нежностью, зрачки у него расширены, я понимаю, что он пьян, но это-то ладно, у меня тоже голова кругом. И сияет он такой дурацкой улыбкой, что невозможно не засмеяться.
– Ладно, выметайтесь отсюда, вы оба, – говорит Эдди, выпуская нас из своей хватки, еще одним смачным поцелуем лохматит волосы Джерри и уходит к танцполу поучаствовать в баттле с товарищем по команде.
До дома Джерри мы добираемся быстро, не желая терять ни секунды нашего волшебного времени. Джерри ужасно мил и очень внимателен. Мы оба такие. Мы оба думаем друг о друге, и от этого каждому только лучше. Он зажигает свечу и ставит музыку.
Мне шестнадцать, ему семнадцать, и мы последние из наших друзей, кто познал любовь, хотя встречаемся дольше всех. Я такая задавака, что думаю, что у нас с Джерри все будет иначе. Да мы оба такие воображалы и задаваки, что делаем все в точности так, как нам хочется. Терпеть не могу это слово – «задавака», но что поделать, именно такими нас считают другие. Мы оба уверены и в себе, и друг в друге, и позволяем себе жить по-своему, никогда не следуя за толпой, танцуя, а не маршируя в своем собственном темпе. Кое-кого это раздражает, и порой нас отсекают, но у нас есть мы, и нам наплевать.
Мы любим друг друга, и делаем это с подлинной нежностью и глубиной, и он находит во мне свое укрытие, а мое укрытие в том, чтобы окутать его собой. Мы вместе выдалбливаем себе местечко в мире. После он ласково целует меня и вглядывается в лицо, чтобы прочесть мысли, – его вечно заботит, о чем я думаю.
– Эдди обнимался больнее, – говорю я, и он смеется.
Мне жаль, что нельзя провести так всю ночь и проснуться утром в его руках. Но нам это не позволено. Наша любовь ограничена другими, другие ею руководят. Простое удовольствие: на рассвете проснуться рядом – будет доступно нам, только когда «они» дадут добро. Мой комендантский час – два ночи, и он уже пробил, когда я машу Джерри, выходя из такси.
Едва успеваю заснуть, как меня будит мама, и я пугаюсь, что разоблачена, но дело не в нас. В трубке Джерри, и он рыдает.
– Холли! – захлебываясь, хрипло твердит он. – Эдди умер.
Когда вечеринка в «Эринз Айл» закончилась, те, кто не угомонился, направились в клуб на Лисон-стрит. К тому времени Эдди уже так набрался, что на ногах почти не стоял, и в этом состоянии, отстав от компании, вроде бы стал ловить такси. Его нашли без сознания на проезжей части. Кто-то его сбил и уехал. До больницы не довезли, умер.
Эта смерть резко меняет жизнь Джерри, весь ее налаженный механизм дает сбой. Он работает, но со сбоями, и я знаю, что таким, как раньше, ему уже не бывать. При этом я его не теряю, нет. Те его стороны, которые занимались ерундой, отвалились, а те, которые я люблю, стали лучше и совершеннее.
Непонятно, отчего это случилось. То ли оттого, что в то самое время, когда Эдди проживал свои последние часы, мы занимались любовью и, расплавив свои прежние формы, спеклись вместе во что-то совсем новое, то ли просто оттого, что Эдди не стало. Я уверена, что важно и то и другое. Смерть Эдди стала для нас событием чудовищного масштаба, это не могло на нас повлиять. Но я заметила, что оба события, и любовь, и смерть, только сблизили нас теснее. И кое-что я знаю точно: чем больше мир рассыпается, тем крепче мы держимся друг за друга.
Потом были похороны.
И дальше произошло нечто особенное.
Мы сидим в доме Эдди с его родителями, братом и сестрой, все ужасно подавлены. Джерри терзается тем, что его не было рядом, когда Эдди оторвался от своих, повторяет, что не отпустил бы его одного, посадил бы в такси, привез домой. Но оба мы помним, что Эдди знал, что у нас любовь, и ему очень нравилось, что это любовь, он сжал нас в объятиях, благословил и отправил нас восвояси. Нет оснований угрызаться виной, остается лишь горевать, что Джерри не суждено было спасти брата.
– Если я жалею о том, что не был в тот момент с Эдди, значит, я жалею о том, что случилось у нас с тобой в ту ночь, – заключает Джерри потом, когда мы остаемся вдвоем. – А я не жалею об этом ни единой секунды.
Мать Эдди ведет нас наверх показать подарки, все еще в нарядной упаковке, с непрочитанными поздравительными открытками. Целая гора подарков на двадцать первый день рождения, и Эдди не открыл ни одного. Уйдя с праздника, его родители привезли всю эту гору домой в здоровенном пластиковом мешке.
– Просто не знаю, что с этим делать, – вздыхает мать.
Мы стоим и смотрим на них. Коробок сорок, не меньше.
– Хотите, мы поможем их вам открыть? – спрашивает Джерри.
– И зачем они мне?
Мы стоим в спальне Эдди. Она заполнена его личными вещами. Теми, к которым он прикасался, которые он любил. Они хранят его запах, его чувство юмора, его силу. Каждая со своей историей, каждая что-то значит. Спортивные кубки, свитеры, плакаты на стенах, плюшевые мишки, компьютерные игры, учебники; то, что несет на себе отпечаток его личности. Тогда как неоткрытые подарки ничего об Эдди не говорят, не было у него шанса оставить на них свой след.
– А хотите, мы их за вас вернем? – спрашиваю я.
Джерри бросает на меня быстрый ошарашенный взгляд. Я брякнула что-то не то? На мгновение я пугаюсь, что меня неправильно поняли.
– А вы возьметесь за это? – спрашивает мать Эдди.
Опускаюсь на колени и открываю двойную открытку, задней стороной приклеенную к подарку, который завернут в синюю бумагу с рисунком из футбольных мячей.
– «Пол Б.», – читаю я подпись.
– Пол Бёрн, – говорит Джерри. – Из команды.
– Ты ведь знаешь их всех, Джерри, – кивает его тетка.
– На каждом есть карточка, – говорю я. – А что, это возможно. – Смотрю на Джерри, который, кажется, сомневается. – Это будет подарок от Эдди его друзьям.
Не знаю, почему я так говорю. Может быть, потому, что хочу убедить Джерри, я ведь вижу, что его тете эта мысль по сердцу, но потом и сама в это верю. «Последний дар Эдди, где бы он сейчас ни был».
И Джерри за это хватается. Несколько следующих недель мы оба только и заняты тем, что возвращаем подарки. Выясняем, кто подарил, где он живет, и возвращаем. И оказывается, что каждый подарок – это история про то, что за человек был Эдди. И тот, кто дарил, делится с нами этой историей, хочет, чтобы мы ее знали. Почему решено было дарить именно это, какая байка за этим кроется, и в этих рассказах Эдди словно бы оживает. И хотя люди вроде бы получают свой дар обратно, все равно он уже не тот, что прежде, в нем теперь есть частичка Эдди. Его будут хранить. Теперь это вещь с историей, и, сберегая ее, они не дадут памяти угаснуть, будь то футболка, смешные семейные трусы или компас от дяди племяннику, чтобы тот не заблудился в пути. Какого угодно свойства, пустяк или дорогая вещь, сентиментальное напоминание или шутливая подначка, оно – свидетельство дружбы. Так что в каникулы мы с Джерри истово занимаемся этим все свободное от своих подработок время. Разъезжаем в машине его отца, благо водительские права у Джерри уже есть, только мы вдвоем; с непривычной еще свободой выполняем важную, взрослую миссию.
Мы плавимся и формуемся заново. Я видела, как это бывает. Я это чувствовала. Он был в моих руках. Он был во мне.
Секс, смерть, любовь, жизнь.
Мне шестнадцать. Джерри семнадцать. Все, что разрушается вокруг нас, только сильнее нас сближает, потому что, как бы ни бушевал вокруг хаос, каждый должен найти себе укрытие, иначе он не услышит, что он сам думает. Наше укрытие – друг в друге.
Мы создали свое пространство, мы в нем существуем.
Глава тридцатая
Замороженная фасоль за ночь растаяла, устроив лужу в ногах кровати. Эта влага просочилась в дремоту: то вижу, что неспешно иду вдоль моря по гладкому пружинистому песку, и волна, вся в пузырьках, то набегает, то отступает; то в бассейне сижу на бортике и болтаю ногами в синей воде. Позже, во сне более глубоком и темном, кто-то крепко держит меня за лодыжку, давит на самое больное, ноющее местечко, а вся я, вниз головой, в воде, как Ахилл. Подразумевается, что, как он, от этого я стану крепче. Но тот, кто держит меня, видно, отвлекся и забыл меня вынуть. Воздух кончился, мне нечем дышать.
От страха просыпаюсь. Яркое летнее утро, птицы поют, ослепительная полоска света от оконного стекла протянулась к самому моему лицу, словно какой-то гигант навис и держит надо мной увеличительную линзу. Прикрываю глаза рукой, пытаюсь смочить слюной пересохший рот. Небо голубое, пикает сигнализация чьей-то машины, какая-то пичуга ее передразнивает. Голубь ей отвечает, ребенок смеется, младенец плачет, футбольный мяч бьется в стену сада.
Это была тягостная ночь. Чувство приподнятости, возникшее на прощании с Бертом, когда мне почудилось, что рядом Джерри, прошло. Я снова раздавлена своей утратой.
В том-то и проблема с любовью и утратой, с попытками удержать или отпустить. Тебя держат, а потом отпускают, соединяются с тобой и прерывают связь. У монеты всегда есть другая сторона, а пограничной зоны меж ними нет. Но я должна ее отыскать. Я не могу потерять себя снова. Надо подойти к делу рационально. Определиться на местности, бросить якорь, все расставить по полочкам. Не придавать чрезмерного значения своим чувствам, потребностям, желаниям и утратам. Перестать сострадать без меры, но не лишиться эмпатии. Двигаться вперед, но не стать беспамятной. Быть счастливой, но не отказывать себе в печали. Обнимать, но не прикипать душой. Решать проблемы, не застревая в них. Противостоять, но не атаковать. Отсеивать, но не уничтожать. Я должна быть бережной к себе, но сильной. Как может разум мой быть целостным, когда сердце мое раздвоено? Столько всяких «быть» и «не быть». Я ничто, но я – все. И я должна, я должна, я должна.
Я способна сделать гораздо больше, чем делаю, и больше, чем я обязана сделать. Писем недостаточно. Я должна поучиться у Берта, я могу лучше помочь Джинике, это моя обязанность перед Джуэл. Отсюда я и начну, и этот ноющий гул по всему телу, от головы до лодыжки, непременно потихоньку уйдет. Уйдет, должен, а я должна этого добиться. Я недвижна, но не бессильна. Двигайся, Холли, шевелись.
Дениз тихонько стучится в дверь. Я закутываюсь в одеяло, притворяюсь, что сплю, надеюсь, она уйдет. Дверь медленно открывается, она входит на цыпочках. Я чувствую, что она рядом, всматривается в меня. Слышу, как стукает дном кружка, которую она ставит на тумбочку, и еще что-то. Слышу запах кофе и тоста со сливочным маслом.
– Спасибо, – говорю я пересохшим ртом и издаю карканье.
– Ты как?
– Нормально. У меня духовное пробуждение.
– Да ну? Класс. – Я улыбаюсь, а она продолжает: – Я говорила с Киарой, она доложила, что прощание с Бертом прошло успешно.
Я наконец открываю глаза, чтобы проверить, не издевается ли она, но нет, это сострадательная и рассудительная Дениз.
– Ну, я-то свою роль могла бы сыграть получше, – сажусь я. – Но аудитория оказалась снисходительная, так что мне сошло с рук. – Смотрю на тумбочку, и там в самом деле – омлет на ломте черного хлеба, и желудок напоминает мне, что я сутки не ела. – За кормежку спасибо…
– Ну должна же я как-то платить за проживание, – с грустной улыбкой отвечает она.
– Что-то случилось?
– Я вчера ездила к Тому. – Она откусывает заусенец. – Попросила прощения. Сказала, что была не права, запаниковала.
– А он что?
– А он меня послал.
Я морщусь.
– Том злится, и его можно понять… Но он одумается.
– Да уж хорошо бы. Мне нужно его уломать. Охмурить. Но охмуряла из меня так себе. Вот если бы подлизаться к нему с подарком… Есть идеи?
– А ты думала когда-нибудь о том, чтобы взять ребенка? Усыновить? Или удочерить? – невпопад ляпаю я, потому что эта идея мне только что взбрела в голову.
– Думаешь, я его охмурю, если возьму ребенка?
– Что? Нет. Я думаю об усыновлении… или когда берут под опеку. Я знаю, это не то же самое. Это не ребенок, которого вы с Томом вместе родили, а вы ведь хотите именно этого. Но вспомни, какая ты с Джуэл, какая ты любящая, ласковая, заботливая… Только представь, сколько детей нуждаются как раз в такой любви, а ты готова ее им дать… – И тут я смолкаю, потому что мне явилась новая мысль. – Дениз! – говорю я и впиваюсь в нее взглядом.
– Молчи, – останавливает она меня. – Я знаю, о чем ты. Я об этом уже думала.
– Правда?
– Требуется полтора года, чтобы закончить специальные курсы, и даже тогда только каким-то чудесным чудом я могла бы еще больше осложнить жизнь Джуэл, свалившись ей на голову, и травмировать ее, изъяв из новой семьи, к которой она полтора года привыкала. Это ведь не так, чтобы ты пришел и – бац! – выбрал, кого тебе хочется. Это решают социальные службы.
– Но если бы ты как-нибудь сумела стать опекуном Джуэл, разделил бы Том твои чувства? – спрашиваю я, лихорадочно ворочая мозгами.
– Сперва нужно, чтобы он хотя бы начал со мной разговаривать, а уж потом затевать такую дискуссию. Или хотя бы посмотрел мне в глаза. В любом случае все это разговоры ни о чем. Решение за Джиникой, а я не могу подталкивать ее к этой мысли, это будет неправильно.
– Но, может быть, она сама этого захочет. Разве не стоит, по крайней мере, спросить? Она ищет надежное, безопасное место, в котором будет расти ее дитя. Ты была добра к ним обеим. Ты так этого хочешь.
Дениз смотрит на меня и молчит.
– И потом, не хочу давить на тебя, но Том просто вынужден будет принять тебя назад, потому что вчера вечером на этот дом нашелся покупатель, и я его предложение приняла. У нас с тобой от восьми до двенадцати недель, прежде чем мы станем бездомными.
– Что, в самом деле? – Дениз пытается выразить энтузиазм, но я догадываюсь, какие вихри бушуют у нее в голове. – Поздравляю. И где ты собираешься жить?
– Представления не имею.
– Господи, Холли, не то чтобы я вправе судить, но что с тобой такое? С тех пор как вы сделали этот подкаст, все пошло вкривь и вкось!
Со стоном откидываюсь на подушку.
– Прошу тебя, не нагнетай, не пугай меня снова. Я не в силах это выносить. – И тут взгляд мой падает на кружку с кофе, которую Дениз поставила рядом с моей. Оказывается, она пьет из любимой кружки Джерри, той, что с картинкой из «Звездных войн». Той, которую я разбила.
– Ты что, склеила эту кружку?
– Ну что ты! Конечно нет. Когда я пришла с работы, она была на стойке.
Вчера я заходила на кухню, чтобы взять из морозилки пакет с фасолью, но вокруг себя не оглядывалась, потому что мне не терпелось рухнуть в постель. Наклоняюсь поближе и принимаюсь кружку разглядывать. Ищу трещинки у ручки и по краю.
– Погоди-ка, – отбрасываю одеяло и ковыляю вниз, на кухню. Дениз за мной.
Открываю шкафчик с чайной посудой. Разбитой кружки нет.
– Вот тут она стояла, рядом с ключами, – говорит Дениз, указывая на тостер. И тут меня осеняет.
Это ключи от моего дома, которые были у Гэбриела.
Это он склеил кружку Джерри.
В субботнее утро надо бы завести мотор, но я не сажусь за руль и не седлаю велосипед. Я еду на автобусе к конечной остановке маршрута 66A. Джиника упоминала о нем в минуты отчаяния. Ее отец, шофер, водит автобус в Чейплизод и в то же время, на расстоянии, сводит дочку с ума.
На рейсе, уходящем в 9:30, его нет. Я отступаю, сажусь на бетонные ступени георгианского квартала на Меррион-сквер, пью кофе навынос, подставляю лицо солнышку и уповаю на то, что в доброте своей оно наполнит меня живительной силой. В 10:30 я его вижу. Он очень похож на Джинику: большие распахнутые глаза и круглые, как сливы, высокие скулы.
Он открывает двери автобуса, и я встаю в очередь, чтобы войти. Откровенно разглядываю его, пока люди бросают в кассу свои монетки, вставляют проездные билеты, проходят внутрь. Он коротко кивает тем, кто с ним здоровается, спокойно, сдержанно. Совсем не похож на человека, о котором рассказывала его дочь. Ничуть не надменный капитан корабля, а усталый тихий штурман с покрасневшими глазами. Я сажусь так, чтобы его видеть, и всю дорогу наблюдаю за ним. От Меррион-сквер до О’Коннелл-стрит он перестраивается с полосы на полосу, взмахом высунутой в окно руки благодаря тех, кто его пропускает. Выдержанный, спокойный, осторожный, ровно ведет автобус по центру города сквозь бойкое движение субботнего утра. Еще восемь минут до Паркгейт-стрит, десять минут до деревни Чейплизод. Смотрю то в окно, на виды, то на отца Джиники, и снова в окно, с одинаковым интересом на то и другое. Семь минут до торгового центра Лиффи-валлей, где большинство пассажиров выходит. Десять минут до Лукан-виллидж, еще двенадцать до Ривер-форест, где я остаюсь в автобусе одна.
Повернув голову, он через плечо говорит мне: «Это конечная».
– Ой. – Я оглядываюсь. – А вы поедете назад в центр?
– Только через двадцать минут.
Встаю и подхожу ближе. На удостоверении с фотографией имя: Байова Адебайо. Вокруг руля – фотографии и всякие штуки. Распятия, иконки. Судя по фотографиям, детей у него четверо. Одна из них – Джиника. Школьный снимок, серая форма, красный галстук, сияющая белозубая улыбка, ямочки на щеках, глаза – блестящие, как каштаны, взгляд шкодливый и живой.
Улыбаюсь, глядя на нее.
– Что, пропустили свою остановку? – спрашивает он.
– Да нет. Я просто наслаждалась поездкой.
Он глядит на меня со сдержанным любопытством. Наверное, я кажусь ему чудачкой, но в общем-то ему все равно.
– Хорошо. Я отправлюсь через двадцать минут.
Дергает за рычаг, и дверь открывается.
Выхожу, осматриваюсь. Дверь за мной немедля захлопывается. Делаю несколько шагов к остановке, сажусь на скамейку. Он выбирается из кабины с пластиковым пакетом в руке, идет по салону к заднему сиденью, усаживается там и ест свои сэндвичи, запивая чем-то горячим из термоса. Замечает меня, как я сижу на остановке, и, не задерживаясь взглядом, возвращается к своим сэндвичам.
Двадцать минут спустя по проходу между сиденьями возвращается к двери, открывает ее, соскакивает на землю, закрывает дверь снаружи, комкает пакет в руке и отправляет его в мусорный ящик. Разминается, подтягивает брюки повыше на небольшой округлый животик, открывает дверь. Входит в автобус, немедленно закрывает дверь и занимает водительское место. Когда все готово, открывает, и тут вхожу я. Он кивает мне, но ни слова не произносит, его не касается, что я тут делаю, его это не интересует, а если интересует, то он этого не показывает. Сажусь на то же место. Встаю на конечной, на Меррион-сквер, пропускаю пассажиров на выход и бреду к окошку в кабине водителя.
– Что, еще раз прокатитесь? – спрашивает он, в усталых глазах усмешка, на губах намек на улыбку.
– Нет, – на этот раз я готова к ответу. – Я подруга вашей дочери Джиники.
Улыбка не исчезает, но словно бы замерзает у него на лице, что в общем-то одно и то же.
– Она чудесный человек, стойкий и мужественный, она многому меня научила. Вы должны ею гордиться.
И это все, что у меня хватило духу сказать. Да большего и не надо. Потому что он вправе знать. Нет, больше того: он должен знать. Лучше знать, пока дочка еще жива и дышит одним с ним воздухом, что она чудесная, стойкая и что люди берут с нее пример. Недостаточно узнать об этом потом от других, и мало – после понять это самому. Я поспешно выхожу из автобуса, чтобы он не успел закричать или позвать меня, чтобы мы не вступили в контакт ближе, чем мне хочется. Хватит и этого, думаю я. Надеюсь, что хватит.
Время уже обеденное, и, вдохновленная успехом своей поездки с отцом Джиники, я иду пружинящим шагом, нацелившись выполнить свое следующее задание. В сумке, плотно прижатой к боку, у меня тщательно оберегаемый конверт с наличностью, любовно составленный список, что нужно купить, и еще огромное желание продолжить очистку, за ушко да на солнышко, темных уголков моего хрупкого разума. Недопустимо, чтобы тучи сгустились, они должны проплывать мимо, как вчерашние облачка, которые я наблюдала в своем окне. Сегодня первое воскресенье июня, и моя задача – приступить к покупке рождественских подарков для Джой.
У Джой трое сыновей: Конор, Роберт и Джереми. Конор женат на Элейн, и у них двое детей, Элла и Люк. Роберт женат на Грейн, и у них четверо малышей, близнецы Натан и Этан, Лили-Сью и Ноа. У Джереми от первой жены, Софи, мальчик Макс, а вторая его жена, Изабелла, еще только ждет ребенка.
Еще у Джой три сестры и брат: Оливия, Шарлотт, Эмили и Патрик. Сестры замужем, брат разведен. Но Джой дружит со всеми. В совокупности у них одиннадцать детей, пятеро из которых уже имеют своих. Кроме того, у Джой две свояченицы и один свояк, все тоже с детьми, так что она считается теткой еще восьми племянникам и племянницам. Четверо из племянников и племянниц имеют в сумме семь детей. И потом, есть еще Джо, ее надежная опора, и две ее ближайшие подруги, Анна-Лиза и Мари.
Все эти имена фигурируют в рождественском списке Джой, и против каждого – причитающийся человеку подарок. Она попросила об этом меня, представительницу клуба «P. S. Я люблю тебя», а не своих детей, не невесток и не дорогих подружек, потому что хочет, чтобы жизнь шла своим чередом, не сбивалась с шага, даже если приняла оборот, никем не желанный. Она хочет всех охватить своей любовью; каждый, кто дорог ей, получит свой прощальный подарок.
Что до меня, то, следуя списку Джой, я забываю свои печали. Покупать подарки по ее выбору и согласно ее бюджету, ставить галочки у каждого имени и вычеркивать предмет за предметом оказалось очень увлекательно. Я занята. У меня есть цель, и достойная: выполнить желание Джой.
Вернувшись домой, сажусь на пол в гостиной и раскладываю вокруг подарки. Теперь я буду их оборачивать праздничной бумагой. Вообще говоря, я это занятие терпеть не могу, и на Рождество всегда поручаю его магазинным отделам упаковки. Но сейчас не Рождество, и это моя обязанность. Шурша и завязывая, я очень стараюсь, больше, чем когда-либо, и уголки у меня выходят аккуратные, и двусторонний скотч нигде не заметен.
В семь возвращается Дениз и приводит с собой Шэрон. Я не слишком-то рада, что они нарушили мое уединение. Шэрон пусть и моя подруга, явилась без разрешения. Я так привыкла к одиночеству, что полюбила его. Даже когда мы почти что жили с Гэбриелом, то, что у нас раздельные дома, давало возможность отдышаться, хотя мы и рядом умели существовать по отдельности.
– Что, рождественские подарки упаковываешь? – стоя в дверях, спрашивает меня Шэрон.
– Да, для Джой, – удерживаюсь я от резкости.
– Ладно. Не буду тебе мешать. Я на кухню, к Дениз. – И исчезает, явно уловив мое настроение. Чуть позже слышу музыку. Сначала струнные, а потом вступает Нэт Кинг Коул, проникновенным бархатным баритоном исполняет «Рождественскую песнь». Источник музыкального сопровождения – телефон Шэрон. Она ставит рядом со мной бокал красного вина и мисочку с чипсами, подмигивает и удаляется, прикрыв за собой дверь.
К каждому подарку прилагается открытка: Конору, Роберту, Джереми… В общем, всем, кто в списке, со словами: «P. S. Я люблю тебя». Все упакованное я укладываю в три стандартные картонные коробки, прикрепив к ним наклейку «Гирлянды на Рождество». План состоит в том, что мы поставим их на чердак, и Джо найдет их, когда станет украшать дом к празднику.
Я сказала Гэбриелу, что моя жизнь вернется в свое обычное русло, что я сумею справиться с тем, чтобы отделить себя от жизни этих людей, сразу, как только выполню свои обязательства. Но он оказался прав: я не сумела. Не прав он был, впрочем, в том, что считал это опытом отрицательным. Но это не так. Это не то, чего следует избегать. Это теперь моя жизнь. Вчера я пала духом, сломалась, но сегодня я другая. Я учусь на своих ошибках и сегодня сложила себя в нечто цельное.
Глава тридцать первая
Поскольку от работы отлынивать дальше невозможно, а я после своего великого прозрения, случившегося неделю назад, полна сил и энтузиазма, решаю начинать день пораньше. Сейчас семь утра, суббота, и я положительно заряжена на следующее рандеву с Полом. Я жду его на просторной пустой стоянке торгового комплекса, по адресу, который он мне дал. Понятия не имею, зачем я здесь. Пол сам рождает свои идеи, без моей помощи. Моя роль – всего лишь держать камеру, не больше. Интересно, могу ли я внести вклад посерьезнее, если, конечно, он мне позволит.
И вот на парковку въезжает автомобиль. Не рассмеяться невозможно. Это древний бутылочно-зеленый «моррис-майнор», а вовсе не та машина, на которой Пол ездит обычно. Я хватаюсь за телефон снять, как он приближается, стараясь не смеяться и чтобы рука не дрожала. Мое присутствие никак не должно угадываться. Пол паркуется рядом, опускает стекло, что оказалось делом небыстрым, потому что вертеть надо вручную, но от этого еще забавней.
– Привет, Каспер, – кричит Пол в камеру. – Тебе шестнадцать. Отлично выглядишь. Уверен, девчонки любят тебя. Погляди, это та самая машина, которую я учился водить. Твой дедушка Чарли учил меня. Она и в те времена была старенькая, и уж, конечно, с тех пор не помолодела, но именно на ней учил меня водить твой дед, а сегодня и я проведу для тебя первый урок вождения. Забирайся сюда! – Он подмигивает и призывно взмахивает рукой.
– Что не так? – неуверенно спрашивает он после того, как мы сняли урок вождения. – Это плохо? Я чувствую, что вы как-то не включились.
– Нет-нет, все отлично! – Улыбаюсь изо всех сил, но сомнения у меня имеются. К примеру, насчет текста. Мне кажется, он плохо продуман. Пол обращается к мальчику, которому в момент урока шестнадцать, но говорит он так, будто урок будет завтра, а сыну два года, упоминает его нынешних друзей, опирается на сегодняшний день, говорит о вещах, которые невозможно предвидеть, какими они станут через полтора десятилетия… Но вслух я этого не говорю, не хочу сбить ему настроение. С Полом свою задачу я понимаю так: выполнять, что он надумал, и все. И к тому же его оживление очень воодушевляет. Как ни удивительно, все эти хлопоты с написанием писем и съемкой фильмов совсем не повергают меня во тьму, как некоторые боялись. Напротив, это позитивно, занимательно и тренирует воображение. Хотелось бы мне, чтобы Гэбриел увидел меня сейчас: как я смеюсь, как с пользой и удовольствием беседую с человеком, а тот ни чуточки не вгоняет меня в депрессию.
– Как насчет завтра? Будем снимать для Евы? – беспокоится он, как будто я могу ему отказать.
– Конечно, все подготовлено.
– Блеск, – кивает он. – Ну, значит, совсем немного осталось. К следующей неделе нужно закончить.
Закончу с Полом, у меня останется только Джиника. Что же я буду делать потом?
– Почему к следующей?
– Назначена краниотомия.
Вне всякого сомнения, операция на головном мозге, любого уровня, – самая опасная из всех возможных. Краниотомия – самый распространенный вид таких операций, когда убирают опухоль и хирург выпиливает часть черепа, чтобы попасть в мозг. Всю опухоль целиком зачастую изъять невозможно, и тогда вырезают все, что получится; это называется циторедукцией. Опасность в том, что может развиться инфекция, а также мозговое кровотечение, тромбообразование, отек мозга, эпилепсия, и у некоторых, в результате низкого кровяного давления, – инсульт.
– Мужу все это делали.
– У меня уже третья. Хирург предполагает, что не исключен левосторонний паралич.
– Ну, это их долг – предполагать самое худшее.
– Да уж. Но хотелось бы на всякий случай, чтобы все было наготове. Письмо Клер я написал, мы сняли десятки видео. Они ведь уже готовы, да, Холли? – В такт словам он постукивает ногой. Нервничает.
– Да, и я отсылаю их на электронный адрес, который мы зарегистрировали на Каспера и Еву, – веско говорю я, стараясь внушить ему уверенность своим тоном.
– В письме Клер все указания по поводу детей, – говорит он.
Я киваю. Надеюсь, Клер с сочувствием воспримет эту идею. Иначе ей всю жизнь будет в тягость рассылать растущим детям его имейлы. Подумываю, не затронуть ли эту тему, но взамен спрашиваю:
– Пол, вот вы сейчас за рулем, а вам это можно?
Этот вопрос его сердит.
– Я спрашиваю только потому, что беспокоюсь за вас.
Почти четыре года моя жизнь вертелась вокруг того, что испытывает сейчас Пол. Я знаю все о диплопии, двойном видении, о припадках, об обездвиживании. Водительские права Джерри аннулировали.
– После операции будет нельзя. После операции очень многое будет нельзя. Спасибо за помощь, Холли.
Это без обиняков, и я понимаю, что мне пора выметаться.
И тут вздрагиваю от стука в окно.
Пол наклоняется через меня, чтобы взглянуть, кто там. Чертыхается. Повернув голову, вижу женщину примерно моих лет, с ковриком для йоги через плечо. Похоже, она кипит гневом.
– Господи, Пол, – шепчу я, – это что, Клер?
Побледнев, но во весь рот улыбаясь, он выбирается из машины.
– Пол! – шиплю я с бьющимся сердцем.
– Делайте, как договорились, и все, – не убирая улыбки, шипит он сквозь сжатые зубы.
Клер делает шаг от моего окна.
– Привет, милая, – ласково произносит Пол, излучая вокруг себя обаяние и, на мой взгляд, чистую, беспримесную фальшь.
– Черт-черт-черт, – шепчу я себе под нос, прежде чем набрать воздуха в грудь и открыть дверь.
Клер даже не думает обнять мужа.
– Какого черта вам тут нужно? – смотрит она на меня. – И кто вы такая? Что вы тут делаете с моим мужем?
– Милая, это Холли, – увещевающим тоном говорит он. – Да посмотри же на меня! Это Холли. Она подруга Джой, мы все в книжном клубе.
Клер меряет меня взглядом, а я не в силах смотреть ей в глаза. Ужасная ситуация, и как раз та, какой я боялась. Я и сама испытываю к себе отвращение. Если бы я обнаружила Джерри в машине с другой женщиной, за неделю до важной операции, и это после того, как я отдала ему жизнь, мне бы точно захотелось придушить обоих. Это не дело.
– Ты сказал, что поедешь в «Смитс» за игрушками детям, – говорит Клер. – Тебе и водить-то нельзя, но я тебя отпустила, и волновалась ужасно, сто раз названивала. Сейчас у меня занятие, мне пришлось вызвать маму, чтобы посидела с детьми. Господи, Пол, что ты творишь? И зачем взял старую машину отца?
Видно, что она и правда удручена, и я целиком и полностью на ее стороне.
– Прости, милая, я забыл про твою йогу. Сейчас прямиком еду домой, отпущу твою маму. Я встретил Холли в «Смитс», мне стало нехорошо, и я попросил ее довезти меня до дому. Ничего серьезного, обычная головная боль, ну, и легкое головокружение, но я засомневался, доеду ли, и сейчас показывал ей, как старушка работает. Вот и все.
Он так тараторит, что и поверить ему трудно, и перебить не выходит. Клер переводит взгляд на меня. Я на шаг отступаю, готовая ретироваться.
– Холли хотела помочь мне, только и всего. – Пол тоже на меня смотрит. – Я просил ее об одолжении. Это ведь так, да, Холли? Ну скажите же!
Я встречаюсь с ним взглядом.
– Да. – Я не лгунья, но и эти последние его слова не вполне ложь. И хотя я правда ему помогаю, прощаюсь все-таки виновато. – Рада познакомиться, Клер, – говорю я, осознавая, как это все сомнительно: мой тон, мои слова, выражение лица, вся эта дурацкая ситуация. – Счастливо добраться, Пол.
Я подписывалась помочь, а не лгать, не служить девочкой для битья. Даже если это в порядке помощи кому-то другому, синяки потом – на мне.
В тот же день после обеда сижу за столом с Джиникой, вялая и измотанная. Мы читаем, склеивая звуки в слова. Я воткнула солнечный зонт, чтобы устроиться в саду, где над пестрой клумбой, которую высадил Ричард, деловито жужжат пчелы. Садовая мебель ошкурена и выкрашена как раз в срок перед установившейся на две недели жарой. Дениз на расстеленном одеяле возится с Джуэл, поет, щебечет, рассказывает про птичек и бабочек, и пальчик Джуэл все время на что-то указывает.
Ее любимое словечко сейчас «вау». Весь мир вокруг – «вау».
– Смотри, Джуэл, вон летит самолет! – Лежа на спине, Дениз тычет в небо, на одинокого летуна, оставляющего за собой пушистый белый след.
– Вау, – отзывается Джуэл с пальчиком наготове.
И пока Дениз открывает девочке глаза на мир, я благодарна столь же внимательной Джинике, которая очень серьезно относится к нашему договору. Если верить ей, что в школе она была нерадива, то сейчас назвать ее лентяйкой никак нельзя. Собранная, пунктуальная, всегда с выученным уроком, она душу вкладывает в учение, словно от этого зависит ее жизнь.
– Ч-ё-р-т, – по буквам проговаривает она, хмурится, проговаривает снова, и вдруг ее осеняет: – Чёрт!
Смотрит на меня. Я ухмыляюсь. Она хохочет.
– Вот бы так в школе учили!
– Давай следующее.
– Б-л-и-н. Блин. Блин! – радуется она.
– Следующее.
– Б-о-л-мягкий знак. Боль!
– Умница! – Подставляю ладонь, чтобы она по ней хлопнула. Смущенная похвалой, шлепает она слабо.
– Черт, блин и боль, – снова читает она. – Что у вас в голове, Холли? Что за настрой?
– У некоторых слов правописание нестандартное, их прочесть способом слияния нельзя, – игнорирую я ее вопрос.
Джиника цокает языком.
– Знаешь, когда мы к чему-нибудь готовы, оно как бы само падает нам на голову.
– Ага, например, рак.
– Джиника!
Она лукаво смеется.
– Многие из таких слов, к сожалению, очень распространены, и мы называем их каверзными.
Джиника, кивнув, делает вид, что закатывает рукава.
– Давайте. Я готова.
– Например, – улыбаюсь я, – «дождь». Вот, я напишу сейчас, а ты прочитай.
– Д-о-ж-д-мягкий знак.
– Отлично, ты справилась.
– Да, вот если бы я еще понимала, что это значит…
– Мы произносим это как «дожь» – узнаешь слово? – а написание нужно запомнить.
– Да какого же хрена не писать так, как слышишь! – сердится Джиника. – Как люди вообще такое запоминают? – Она швыряет карандаш, тот приземляется на стол, заточенным грифелем сковырнув свежую краску. Я делаю вид, и не в первый раз, что ничего этого не было.
– Джиника, – зовет ее Дениз. – Простите, девочки, что прерываю… – произносит она с запинкой, и видно, что нервничает. – У меня есть знакомая, у которой ребенок вырос, и она отдает вещи… Так вот, она хотела выбросить детскую коляску, а я ее выпросила, подумала, пригодится для Джуэл. Джиника, если вы против, мы сами ее выбросим…
– Джуэл ненавидит коляски, вы и без меня это знаете. Ей нравится сидеть на руках, – твердо говорит Джиника, не поднимая глаз от страницы.
Читать бесплатно другие книги:
