Postscript Ахерн Сесилия

Глава двадцать седьмая

Сижу на скамье, уткнувшись лбом в ладони.

– Я идиотка.

– Ничего ты не идиотка, – отзывается Дениз.

– Я все делаю не так, – кляну я себя. – Люди умирают. Я обещала – и что получилось? Какая-то безумная самодеятельность… И еще я порвала с Гэбриелом.

– Что? – вскипает Дениз.

– Почему? – подхватывает Шэрон.

– Он решил, что съедется с Авой, а не с Холли, – объясняет Дениз.

– Что? – теперь вскипает Шэрон.

– Ну, это все и так… разваливалось. Так что я просто перерезала проводок.

– Ну, на самом деле, – говорит Дениз, обращаясь к Шэрон, – Холли была в подвешенном состоянии. Она не желала отчитываться перед человеком, который был против ее сотрудничества с клубом «P. S. Я люблю тебя». Не хотел, правда, из опасения, что она спятит. И вообще, надо думать, Гэбриел боялся, что ее потеряет, – и таки потерял, потому что не поддержал ее. А она не хочет смотреть правде в глаза и признать его правоту и поэтому просто отсекла его, как всегда делает с теми людьми, которые не согласны с ее образом жизни. Именно поэтому, верно, она и тебе не звонит неделями. В точности как было, когда Джерри умер, помнишь?

Шэрон кивает, неуверенно на меня смотрит, а потом отвечает Дениз:

– Та самая штука – «запереть дверь и никого не впускать»?

– Точно, но на этот раз она заперлась с призраком и прогнала реального человека, который ее любит. Да, он мог совершенно неправильно на все это отреагировать, но он ведь не знает ее так, как мы. И потом, он всего лишь человек, и никто из нас не идеал, так что кто бросит в него камень?

– Дениз, – предостерегающе понижает голос Шэрон.

Я гляжу на нее, оглушенная. Нет, обалдевшая.

– Извини, – глядя в сторону, говорит Дениз, но безо всякого сожаления. – Кто-то должен был тебе это сказать.

Мы сидим и молчим.

– Эх, что за дурацкая жизнь, – говорит Шэрон. – Хотелось бы мне, чтобы мы были сейчас на Лансароте, на надувном матрасе, дрейфовали себе тихонько в сторону Африки… хорошее было время…

Похоже, она пытается поднять нам настроение, но я не в силах смеяться, во мне занозой сидит то, что сказала Дениз. Ее слова звучат у меня в ушах, сердце колотится, и чувствую я что-то вроде паники: а что, если она права? Что, если я непоправимо ошиблась?

Шэрон меряет взглядом меня, потом Дениз.

– Может, вы обе извинитесь, и мы пойдем дальше?

– За что именно я должна извиниться? – интересуюсь я.

Тут Дениз, вроде бы готовая еще раз перечислить мне все мои промахи, останавливает себя.

– Я ведь уже сказала «извини», но я могу сказать это снова. Правда, Холли, прости, я вся… я вся в раздрае. Я не знаю, может, я сама сделала ошибку, когда ушла от Тома, и это напрягает – наблюдать, когда ты повторяешь ее за мной.

– А ты всерьез это все говорила?

– Да, – твердо отвечает она. – Каждое слово.

– Ох, ради бога, – перебивает нас Шэрон, – что это за извинение! Послушайте, вы, я не вижу вас неделями, и тут выясняется, что вы обе порушили себе личную жизнь?!

– Аккуратней, это заразно, – криво улыбаюсь я.

– Ну, Джон был бы не прочь, – бормочет она про себя. – Ладно, давайте все по порядку. – Шэрон поднимается со скамейки, делает несколько шагов. – Тут должна быть где-то другая скамья. Берт не мог это выдумать. – Снова садится, включает телефон, заходит в «Гугл», ищет. – Ага, нет, ты не идиотка. Еще есть скамья, которую друзья Патрика Каванаха установили через несколько недель после его смерти. Официально открыта в день Святого Патрика в 1968 году. Надо думать, это она.

Я пытаюсь сосредоточиться, но у меня не выходит. Грызет стыд, что не сумела помочь Берту обдумать все основательно, но как тут поможешь, когда сама безмозглая… Как вообще могло прийти в голову оставить письмо на скамейке?

Мы идем под деревьями по набережной вдоль канала, в котором нарядно плавают лебеди, я опираюсь на один костыль – моя лодыжка все еще слаба, и, дойдя до южного берега у Лок-гейтс, поблизости от Баггот-бридж, прямо напротив отеля «Меспил», обнаруживаем простую скамью из дерева и камня. Головокружение от той, первой, проходит, эта выглядит куда более подходящей, незатейливая старая скамья, на которой Берт и Рита впервые поцеловались, когда 17 марта 1968 года пришли сюда почтить память любимого поэта Риты… Другие времена. Вот и Берта уже нет, но скамья стоит, сохраняя на себе отпечаток тех, кто присаживался на нее, кто проходил мимо, стоит себе и наблюдает безмолвно, как сменяются времена года, как тихо текут воды канала… Впрочем, проблема наша по-прежнему не решена. Где оставить конверт?

Гостиница «Меспил» находится прямо напротив.

– Есть идея.

Я решительно ковыляю через дорогу, вхожу в отель, с самым деловым видом направляюсь к стойке и заявляю, что мне необходим управляющий.

– Одну минуту. – Служащая исчезает за незаметной дверцей в обитой панелью стене.

– Здравствуйте, – протягивая мне руку, выходит оттуда женщина. – Я управляющая, чем могу помочь? – Рука у нее теплая, надеюсь, что и сердце такое же.

Она ведет меня в холл, усаживает в кресло.

– Спасибо, что уделили мне время. Меня зовут Холли Кеннеди, я сотрудник организации, которая называется «P. S. Я люблю тебя» и помогает смертельно больным людям написать прощальные письма родным. Я представляю сейчас своего клиента, Берта Эндрюса, который, увы, буквально несколько минут назад нас покинул. Мне нужна ваша помощь.

Тут мы и оставляем нашу третью загадку. Когда Рита явится сюда, а мне остается всего лишь легонько намекнуть ей про отель, она получит очередное свое письмо, ее удобно усадят, чтобы она прочла его в тишине, и угостят чаем.

Вторая наша остановка прошла менее напряженно, чем первая. Мы приехали в тот танцзал, где Берт впервые увидел Риту. В шестидесятых, в эпоху шоу-бэндов, «Хризантема» была танцевальной меккой Ирландии. Девушки стояли по одну стену, юноши – по другую. Если парень спрашивал, не хочешь ли ты минералки, значит, он заинтересован. Если девушка согласилась потанцевать, значит, она заинтересована. Времена былой невинности, когда в стране господствовала католическая церковь. Тысячи людей встретили партнеров на всю жизнь в ирландских танцзалах.

Добрый охранник впускает нас в здание, пустое и тихое, поскольку идет подготовка к школьным экзаменам. Он разрешает нам побродить, оглядеться. Нет больше натертого пола и зеркальных стен. Вместо этого – ряды столов и стульев, но все равно увидеть это – словно оказаться в другом времени. Я прямо вижу, как это было, жаркий, распаренный воздух, и полный зал народу выплясывает джайв. И тут, в унисон моим мыслям, Дениз произносит: «Если бы эти стены могли говорить…»

Я объясняю охраннику, с какой миссией мы явились, и делаю это с той смесью уверенности, простоты и настоятельности, с какой ведут себя спасители человечества. В ответ он соглашается оставить конверт у себя и, надписав Ритиным именем, убирает его в надежное место, так что в свой час письмо Берта поведет ее из танцзала, где они встретились, к скамейке, где они впервые поцеловались. И благодаря приписке, которую я мелкими буквами сделала под лимериком Берта, через дорогу от скамьи, на которой наметилось их будущее, Рита найдет третье письмо, и оно отправит ее туда, где Берт сделал ей предложение. И мы сейчас как раз туда и направимся.

– Какая все-таки чудесная история, – признает Шэрон. – Знаете, когда будете делать это в следующий раз, возьмите меня снова, пожалуйста!

– Сколько у тебя еще времени? Ты же вроде сказала, сегодня УЗИ?

– Про УЗИ я выдумала, – понурясь, раскалывается она. – Я сказала так маме, чтобы передохнуть. Правда, я ужасно устала. – Глаза у нее подозрительно блестят, и я ее обнимаю. – Сегодня отличный день, правда, Холли, раньше я так не думала, но теперь я целиком за тебя. Ничего нет неправильного в том, что ты делаешь, и, если ты мне позволишь, я пойду и скажу это Гэбриелу.

При имени Гэбриела улыбка моя вянет, и я с новой остротой вспоминаю, что я его потеряла. Отказалась я от него.

– Проехали. Слишком поздно, – говорю я, включая мотор.

Мы едем к маяку Хоут на северной стороне Дублинского залива. Он построен в 1817 году вместе с круглой сторожевой башней-мартелло, и именно там, за рыбой с картошкой фри, Берт сделал предложение Рите.

Смотритель маяка выходит из георгианского домика, пристроенного к башне, выслушивает мою историю и любезно соглашается сохранить для Риты письмо. И точно так же, как в случае с управляющей отелем и охранником танцзала, оказывается, что и самые занятые люди находят время выслушать простую человеческую историю. Они не перебивают, не отгораживаются. Я пришла к ним не с жалобой, я не пытаюсь что-то из них выжать. Я только прошу выслушать меня и сыграть маленькую роль в исполнении последней воли умирающего. Участие этих незнакомцев вселяет надежду, заставляет поверить в человечество: пусть иногда кажется, что люди черствеют, что они лишены сострадания… нет, настоящее они точно распознают. У смотрителя маяка остается конверт со следующим лимериком:

– Интересно, что ж это он натворил, – говорит Шэрон, когда мы, тоже жуя картошку фри с рыбой, идем по пирсу, возвращаясь к парковке.

– Тоже мне загадка, – с тяжелым сарказмом отвечает Дениз.

– Уж тебе ли жаловаться, у тебя идеальный муж, который тебя обожает и который рядом с тобой во все трудные времена! – не остается в долгу Шэрон.

Я бы с ней согласилась, но у меня нет сил после всего, что выдала мне сегодня Дениз.

– А то я не знаю, – тихо отвечает та. – Потому-то он и заслуживает кого-то получше.

Мы все помалкиваем, в задумчивости, пока едем к следующей точке. Шэрон думает о том, как новый ребенок явится в жизнь, и без того переполненную до краев. Дениз – о крушении своего брака и о будущем, которое пошло не по плану. А я – ну, я обо всем сразу.

Мы паркуемся и выходим, глядя на здание, к которому привел нас Берт.

– Значит, здесь она его и простила, – говорю я.

И тут, позабыв про задумчивость, мы в голос хохочем. Потому что в доме лавка, где продаются изделия из конопли, и тату-салон.

– Наверняка накурились и сделали татушки с декларацией вечной и взаимной любви! – предполагает Дениз.

– Так, – говорю я. – Что же мне делать?

– Следовать протоколу, – говорит Шэрон и делает рукой жест, пропуская меня вперед.

Смеюсь, глубоко вздыхаю, вхожу.

И тут персонал – благожелательней некуда. Они тронуты моим рассказом, охотно берутся выполнить все, что от них требуется, и даже предлагают бонусом наколоть Рите, когда она явится, татуировку бесплатно.

День был длинный, мы притомились и хотим поскорее его закончить. Последний пункт назначения – дом в Гласневине.

Шэрон читает лимерик:

– Что за дама Горечь? – интересуется Шэрон. – Или это общее имя нам всем примерно этак через полгода?

– Это Рита, – говорю я, а сама холодею от страха, который вселила в меня Дениз. – Дом принадлежит ее сестре-близняшке, они там обе родились и выросли. А потом рассорились, когда их мать умерла, не смогли имущество поделить. Сестра все себе забрала, они перестали разговаривать, и семьи их тоже.

– Люди гибнут за металл, – резюмирует Дениз.

– Что-то мне кажется, туда тебе лучше одной, – советует Шэрон, и я с ней не спорю.

Ковыляю по тропке, проложенной по пестро цветущему, чистенькому и ухоженному садику. Звоню в дверь. На звонок отзываются не сразу, и хотя я виделась с Ритой всего несколько раз, они с сестрой очень похожи. Ну, может, у этой взгляд чуточку жестче. Недоверчиво смотрит через дверное стекло, и до меня вдруг доходит, что открывать мне она не намерена.

– Меня послал Берт.

Щелкает замок.

– Что им нужно на этот раз? Моей крови? – ворчит она, приоткрывает дверь и, шаркая, идет в глубь дома. Иду за ней, и мы оказываемся в комнате, где стоит телевизор.

На кофейном столике телепрограмма с обведенными шариковой ручкой передачами. Опираясь на трость, морщась от боли, она тяжело усаживается в старое, потрепанное кресло.

– Вам помочь? – делаю я шаг.

– Нет, – бурчит она, переводит дыхание и поплотней запахивается в кофту. – Тазобедренный сустав заменили, – сообщает она и смотрит на мою ногу. – А с вами что?

– Такси сбило, когда я ехала на велосипеде.

– Да уж, они думают, дороги их собственность. Вы что, юрист?

– Вот уж нет!

– Так кто же? И что им от меня нужно?

Достаю из сумки конверт, подаю ей:

– Берт просил меня передать вам вот это. Но открывать конверт вам не нужно. Письмо для Риты. Он хотел, чтобы я его тут оставила, а она потом – забрала.

Она смотрит на конверт так, будто это бомба.

– Передайте ему, пусть у себя это держит. Я столько лет ее не видела. Берт это знает. Не знаю, что это он затеял. Какие-то странные игры. Нездоровые люди, моя сестра с ее муженьком.

– Сегодня днем Берт скончался.

Гнев сползает с ее лица, рот приоткрывается, безмолвно охнув.

– Я недавно слышала, он был в больнице. Что случилось?

– Эмфизема.

Она сердито трясет головой.

– Он курил, да как! По две пачки в день! Я ему говорила: Берт, эта пакость убьет тебя, но разве он послушается! – И, стихнув, крестится: – Упокой Господь его душу.

– Я несколько раз беседовала с ним перед самым концом. Он хотел оставить письма для Риты в тех местах, которые многое для нее значат.

– А, так он задумал исправить причиненное зло? Очень это мило, когда ты уже мертвый. Не нужно делать ничего самому. Да и она сюда не поедет, – распаляется она снова. – Семь лет с ней не общались! Только через юристов! Нет, еще и письмо она мне прислала, бессовестная. У меня все ее письма есть, можете почитать, если хотите, тут-то вам ясно станет, какое она чудовище.

– Я здесь не для того, чтобы принимать чью-то сторону, – мягко говорю я. – Я не знаю, что между вами произошло, и никого не сужу. Он попросил меня доставить вам это письмо, и я обещала ему, что доставлю.

– А давайте я расскажу вам, что произошло. И, в отличие от некоторых, чистую правду. Я ухаживала за матерью, когда она заболела, возила по врачам, мыла-купала, переехала к ней, чтобы быть рядом, а они говорят, я делала это все для того, чтобы мне дом достался! – Она повышает голос так, словно это я ее обвиняю. – Это ж кем надо быть, чтобы так думать? Человеком, который сам хочет этот дом, вот кем. Деньги, вот что было для них важней всего. Я въехала сюда, потому что сиделка, которую нашла Рита, у мамочки воровала. Туалетную бумагу воровала! Это слыханное ли дело?! И я сэкономила нам все деньги, когда взяла это на себя, – и я же вор?! – При каждом своем аргументе она тычет в меня пальцем. – Это они изобразили меня так, будто я воровка. По всей округе разнесли гнусные слухи, о которых такие же, как они, трепали повсюду языком. Представляете? Я никогда не заставляла мамочку в завещании оставить мне дом. Никогда. Это было ее решение. А они говорят, что я водила ее рукой и заставляла писать силой. Рита и Берт прекрасно устроены, они ни в чем не нуждаются. Мамочка это знала. Она знала, что мне – нужней. И оставила дом мне. Я ж не могу это изменить! – Она выпрямляет спину, набираясь сил для следующего залпа. – И что же было, когда они об этом узнали? О Господи, прямо третья мировая война разразилась. Я вдруг сделалась монстром. Они хотели, чтобы я продала дом. Считали, что половина денег по праву принадлежит им. Стали засыпать письмами от адвоката, запугивать. И чего ради? Ради того, чтобы лишний раз съездить в отпуск? Купить новую машину? Заплатить за обучение в колледже своего сынка-наркомана, который завалил все экзамены? Да нечего притворяться, все знали, что это за ребенок, но Рита – не-е-ет, она делает вид, что у нее все отлично, лучше, чем у всех прочих! Она всегда такая была. – Женщина смотрит куда-то вдаль, сцепив зубы от гнева. – Мамочка оставила дом мне, и, уверяю вас, я пальцем не пошевелила, чтобы ее к этому подтолкнуть.

– Я в этом не сомневаюсь, – говорю я, ломая голову, как бы мне поскорей отсюда убраться.

– И все они от меня отвернулись. Даже их дети, мои племянники и племянницы, считают меня исчадием ада. И с моими не разговаривают! Двоюродные, которые так любили друг друга, – она гневно трясет головой. – Они разрушили семью, вот что они сделали, Берт и Рита. Никогда, никогда не прощу. Это мамочка хотела, чтобы я здесь жила. Ее разум был чист, как стеклышко, когда она так решила. Нельзя винить мертвых. Желание умирающего свято.

Я ловлю момент. Кладу конверт на раскрытую телепрограмму, где, я знаю, она его непременно увидит.

– А вот это – желание Берта.

Со стоном и чувством огромного облегчения, что вышла оттуда, сажусь в машину, а в уши колоколом бьются слова: нельзя винить мертвых.

– Что ты так долго? – ворчит Дениз.

– Это кошмар какой-то. Старая вражда. Выпила из меня всю кровь.

– И как думаешь, письмо Берта сработает?

– Понятия не имею. – Я тру глаза. – Можно только надеяться.

Уже шесть вечера, день прошел плодотворно, но оставил без сил. Мы шли по чужим стопам, а теперь возвращаемся на свой собственный путь, вглядываемся в свою жизнь.

– Не думаю, что она пустит меня в свой туалет, – говорит Шэрон.

– А ты рискни! – смеюсь я.

– Нет уж, лучше я потерплю. – Она ерзает на заднем сиденье. – Остался еще один конверт, самый первый.

– Да, – киваю я, вся в сомнениях, как я с ним справлюсь.

– Ты что, отдашь его прямо Рите?

– Ну, некоторым образом, – пытаюсь я избежать этой темы.

– То есть не прямо, – не отстает Шэрон. – Так где будет первое письмо, а, Холли?

Я нервно покашливаю.

– Ну, Берт хотел, чтобы первое письмо было у него в руках, чтобы Рита так его увидела.

– В гробу? – таращит глаза Шэрон.

Дениз прямо-таки заходится, складывается пополам от смеха.

– И как ты его подложишь?

– Понятия не имею. Мы с Бертом об этом не говорили… Наверное, поеду в похоронную контору, чтобы, когда его доставят домой, письмо уже у него было.

– Да они близко тебя к нему не подпустят! Ты же не член семьи! – говорит Шэрон, в то время как Дениз, уже вся красная, продолжает покатываться.

– Я скажу им, что действую согласно его указаниям.

– Она им скажет! Да если у тебя нет письменного распоряжения от Берта или от членов его семьи, ни при каких условиях похоронные служащие не позволят незнакомому человеку положить какое-то письмо в руки покойника! Нет, Холли, правда, тебе стоит усвоить хотя бы самые элементарные правила.

– Хорошо, – киваю я, грызя ноготь. – Но у него в доме будет прощание, поминальный обряд, бдение у гроба усопшего. Я попрошу разрешения побыть с ним наедине и вложу письмо ему в руки.

– Тебе повезло сегодня с охранником, с управляющей и в конопляной лавке. Но сомневаюсь, чтобы в погребальной конторе неизвестно кому позволили хотя бы подойти к гробу.

– Довольно, Шэрон, я это уже поняла!

Они обе вроде угомонились, вроде бы приняли этот мой план, но вдруг ни с того ни с сего Шэрон всхрюкивает, и они обе снова судорожно хохочут.

Я только качаю головой, ни в малейшей степени не находя поводов для смеха.

Может, я бы и посмеялась, будь я на их месте. Но для меня это слишком серьезно.

Семь лет назад Джерри устроил мне приключения. Семь лет спустя он устраивает мне новые.

У жизни есть корни, и смерть – смерть тоже растит свои.

Глава двадцать восьмая

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»