Темные реки сердца Кунц Дин

Когда наконец Элли смогла перевести дыхание, она сказала:

– Как только они поймут, что «Страж Земли-3» не работает, они постараются связаться с другим спутником и снова обнаружат нас. Пора спуститься ниже зоны действия радаров и поменять курс. Хорошо бы сообщить об этом пилотам.

Спенсеру было неприятно, что она никак не отреагировала на его откровенность. Помолчав, он спросил:

– Куда мы направляемся?

– Мы должны подлететь как можно ближе к границе Колорадо.

– Мне нужно узнать, сколько у нас еще осталось горючего. Но почему Колорадо?

– Потому что Денвер является ближайшим действительно крупным городом. Если мы будем в крупном городе, я смогу связаться с людьми, которые сумеют нам помочь.

– Нам нужна помощь?

– Вы что, ничего не замечаете?

– У меня кое-что связано с Колорадо, – сказал он. Его голос звучал весьма напряженно.

– Я понимаю.

– Это была неприятная история.

– Это и сейчас имеет значение?

– Может быть, – ответил Спенсер. Он уже больше не заигрывал с ней. – Нет, я думаю, что нет. Это всего лишь место...

Она посмотрела ему в глаза:

– Сейчас они идут за нами по горячим следам. Нам нужно добраться до людей, которые могут нас спрятать, пока погоня хоть на время не прекратится.

– Вы знаете таких людей?

– До сих пор не знала. Я всегда действовала в одиночку. Но постепенно... многое изменилось...

– Кто они?

– Хорошие люди. Пока я вам ничего больше не скажу.

– Тогда нам придется ехать в Денвер, – согласился он.

* * *

Мормоны, мормоны были везде, просто нашествие мормонов. Мормоны в прекрасно отглаженной форме, чисто выбритые, с ясными глазами. Слишком красиво рассуждающие для копов.

Настолько вежливые, что Рой даже подумал, может, они все притворяются?! Мормоны слева, мормоны справа. Местное начальство и начальство округа. Вы слишком деловые. Он может поклясться, что они или будут мешать его расследованиям, или же постараются не обращать внимания на все это, подмигнут ему и похлопают его по плечу. Но больше всего не нравилось Рою в этих мормонах то, что они лишили его всяческих преимуществ. В их обществе его добродушные манеры не были чем-то необычным. Здесь его вежливость выглядела весьма заурядно. Его милая улыбка была одной среди лавины подобных улыбок, которые сопровождались сиянием зубов гораздо белее, ровнее и прекраснее, чем его собственные. Эти мормоны бродили по торговому центру, задавали свои, такие вежливые, вопросы. У них были маленькие записные книжки. BIC'ob-ские ручки и прямой честный взгляд мормона. Рой не знал, верят ли они выдуманной истории, которую он наплел им, или же их убедили его удивительные фальшивые документы.

Он никак не мог найти верный тон, разговаривая с ними, с этими полицейскими из мормонов.

Он даже подумал, не потеплеют ли они в отношении его, если он скажет, что ему нравится их церковный хор. На самом деле он был абсолютно равнодушен к хоровому пению и у него возникло опасение, как бы они не поняли, что он им лжет с целью завоевать их расположение.

Так же равнодушен он был и к пению и танцам Осмондов – главной семьи в шоу-бизнесе мормонов.

Они, безусловно, были талантливы, но не в его вкусе. У Мэри Осмонд были идеальные ноги. Такие ноги Рой мог бы часами гладить и целовать. Он желал бы положить к ним охапки шелковистых красных роз и гладить эти ноги, слегка втирая чудесные лепестки. Но он был совершенно уверен, что полицейские-мормоны не из тех, с кем можно свободно обсуждать подобные вещи.

Рой понимал, что не все копы были мормонами. В полиции придерживались правил, дававших людям разных национальностей и разного вероисповедания равные возможности для работы. Если бы Рой мог вычислить тех копов, которые не были мормонами, он бы сумел установить с ними контакты, чтобы расследование шло быстрее и в нужном ему направлении. Он смог бы этого добиться и выбрался бы отсюда к черту. Но немормонов было невозможно отличить от мормонов, потому что они переняли у последних манеру поведения и речи и стали совершенно неотличимы. Немормоны – кем бы ни были эти чертовы хитрые ублюдки – все вели себя вежливо, чудесно выглядели в отглаженной форме, были трезвыми, с отвратительно чистыми зубами без желтых пятен никотина. Одним из полицейских был чернокожий по имени Харгрейв. Рой был уверен, что нашел наконец хотя бы одного копа, для кого учение Брайгема Янга было не более важным, чем учение Кали – жуткой жестокой Матери-Богини индуистов. Но как выяснилось, Харгрейв оказался самым верным мормоном среди всех когда-либо вставших на путь мормонов. У Харгрейва бумажник был полон фотографий жены и девятерых детей, включая двух сыновей, которые в настоящее время занимались миссионерской деятельностью в диких дальних уголках Бразилии и Тонги.

Разумеется, Рой был возмущен сложившейся ситуацией и жутко расстроен. Он чувствовал себя так, как будто участвовал в фильме ужасов.

До того, как начали прибывать патрульные машины из города – все они содержались идеально и блестели на солнце, – Рой воспользовался «чистым» телефоном, который было невозможно подслушать. Он позвонил из разбитого вертолета и вызвал еще два вертолета из Лас-Вегаса, но Агентство могло прислать ему только один.

– Боже мой, – сказал Кен Хукман. – Вы расправляетесь с вертолетами, как с салфетками «Клинекс»!

Рою предстояло продолжать преследование женщины и Гранта только с помощью девяти человек из его команды. Это было максимальное количество людей, которое он смог запихнуть в новый вертолет.

На починку разбитого вертолета требовалось не меньше полутора суток, чтобы он смог взлететь из торгового центра, и новый, заказанный Роем вертолет уже вылетел из Вегаса и направлялся в Седар-Сити. Спутник нацелили на слежение за украденным вертолетом. Конечно, они были не в выигрыше, но ситуация полностью не вышла из-под контроля. Один раунд проиграли, может, даже и не один, но это совсем не значит, что проигран весь бой!

Роя не успокоил процесс вдыхания персикового аромата и не вернул потерянный покой. Не помогало и выдыхание зеленой желчи ярости и возмущения.

Не действовали и другие способы расслабления, которые обычно вызывали умиротворение. Только одно сдерживало его растущую злобу, которая могла помешать ему в работе. Он думал о Еве Джаммер, о ее почти шестидесятипроцентном совершенстве. Обнаженная, втирающая в кожу крем. Она извивалась. Светлое великолепие на черном фоне.

Новый вертолет ожидали в Седар-Сити не раньше полудня. Рой был уверен, что к тому времени он сможет избавиться от мормонов. Он бродил под их внимательными взглядами. Снова и снова отвечал на их вопросы. Осматривал «Ровер». Все записывал, чтобы дальше можно было работать с этими данными. И все время в его воображении возникал образ Евы, удовлетворявщей себя то своими прекрасными руками, то с помощью разных приспособлений, изобретенных сексуально озабоченными людьми, чей гений изобретателей превосходил способности Томаса Эдисона и Альберта Эйнштейна, вместе взятых.

Рой стоял у кассы супермаркета и проверял компьютер и коробку с двадцатью дискетами, которые достали из «Ровера», и тут он вспомнил о «Маме». Какой-то жуткий момент он пытался уговорить себя, что все в порядке, что он отключил «Маму» или вообще выключил компьютер до того, как покинул вертолет. Ничего подобного! Он видел перед собой горящий экран дисплея в тот момент, когда оставил атташе-кейс с компьютером на сиденье в пассажирском салоне и поспешил покинуть вертолет. На экране в тот момент было изображение торгового центра – вид сверху, со спутника!

– Черт, дерьмо какое! – воскликнул Рой, и все мормоны, слышавшие его, вздрогнули, как один.

Рой побежал в конец супермаркета, через склад, выбежал в заднюю дверь, мимо стоявших там полицейских и налетчиков, к разбитому вертолету. Только оттуда он мог позвонить по «чистому» телефону, оборудованному скрэмблером, чтобы никто не подслушал.

Он позвонил в Лас-Вегас и вызвал Кена Хукмана. Тот был в центре слежения.

– У нас неприятности... – Не слушая Роя, который начал объяснять ситуацию, Кен заговорил, как напыщенный осел, считающий, что обладает большим весом в Агентстве. – У нас здесь возникли сложности. Полетел бортовой компьютер «Стража Земли-3». Непонятно почему, но он не работает. Мы пытаемся что-то сделать, но мы...

Рой перебил его, потому что понимал, что женщина воспользовалась его компьютером и добралась до «Стража Земли-3».

– Кен, слушайте меня, мой портативный компьютер был в украденном вертолете, и он был соединен с «Мамой».

– Черт, вот дерьмо! – сказал Кен, но в центре спутниковой связи не было полицейских-мормонов, и там его язык никого не шокировал.

– Соединитесь с «Мамой», пусть она отключится от моего компьютера и заблокирует его, чтобы с ней было невозможно связаться. Никогда!

* * *

«Джет-рейнджер» с шумом летел в восточном направлении через Юту.

Он летел на высоте сотни футов над землей. Была надежда, что на таком расстоянии радары не засекут его.

Рокки остался с Элли, когда Спенсер отправился в кабину пилотов, чтобы понаблюдать за их действиями. Элли была сильно занята, пытаясь как можно больше узнать о возможностях «Мамы». У нее не было ни секунды, чтобы погладить собаку или поговорить с ней. Присутствие собаки показывало, что Рокки понемногу начинает доверять Элли и настроен доброжелательно. Элли было приятно ощущать это.

И лучше бы она погладила собаку и разбила эту чертову машину, потому что, прежде чем ей удалось чего-то добиться, все данные на экране дисплея исчезли и ей только светил синий экран. Потом на нем оказался вопрос, набранный буквами красного цвета: «Кто здесь?»

Элли не была поражена этим. Она ожидала, что ее отсоединят задолго до того, как она сможет что-то подпортить у «Мамы». Система была снабжена многими защитными свойствами. Она обладала защитой от компьютерных воришек и хулиганов и от заражения компьютерным вирусом. Чтобы найти возможность проникнуть поглубже на уровень разрушения программы управления, где она могла бы натворить настоящие беды, Элли понадобились бы не часы, а долгие дни упорной работы. Элли и так повезло, что ей удалось обезвредить «Стража Земли-3». Она никогда не смогла бы это сделать без помощи «Мамы». Замысел не только воспользоваться «Мамой», но еще и «набить ей морду» был поистине невыполним.

Тем не менее, хотя Элли понимала сложность задачи, она все равно должна была попытаться решить ее.

Не дождавшись от Элли ответа на вопрос, написанный красными буквами на экране, компьютер отключился. Экран погас. По-видимому, все закончилось, и не имело смысла снова связываться с «Мамой».

Элли выключила компьютер и положила кейс на сиденье рядом с собой. Она протянула руку к собаке. Рокки оживленно завилял хвостом. Нагнувшись к псу, чтобы его погладить, Элли заметила конверт из плотной коричневой бумаги. Он валялся на полу, скрываясь под ее сиденьем.

После того как она энергично погладила и приласкала собаку, Элли подняла конверт с пола. Там было четыре фотографии.

Она узнала Спенсера, хотя на фотографиях он был совсем мал. На этих снимках можно было узнать будущего мужчину, но он утратил не только юность за прошедшие годы. Он расстался с наивностью и невинностью. На лице ребенка и подростка были заметны сияние и радость жизни. Его улыбка была такой светлой. Жизнь украла у него этот свет. Хотя все это было сложно объяснить, но ощущение потери, страшной и обидной, не проходило.

Элли внимательно вгляделась в лицо женщины, которая на двух фотографиях была вместе со Спенсером, и решила, что это его мать.

Если внешность не лжет, а Элли была уверена, что не ошибается, то мать Спенсера была доброй, нежной, милой женщиной, с чудесным, немного наивным юмором.

На третьей фотографии мать была моложе, чем на первых двух. Ей, наверное, было лет двадцать. Она стояла перед деревом, усыпанным белыми цветами. Казалось, что она излучала радость и чистоту. Наивность, свободную от цинизма и испорченности. Может, Элли что-то навоображала себе, глядя на эту фотографию, но мать Спенсера представлялась такой ранимой, что у Элли на глазах показались слезы.

Она зажмурилась и прикусила губу, стараясь не расплакаться, но ей пришлось вытереть глаза тыльной стороной руки. Ее растрогала не только мысль о той, кого потерял Спенсер. Глядя на женщину в летнем платьице, она думала о своей матери, с которой ей пришлось расстаться в такой страшный момент.

Элли словно оказалась на берегу теплого моря воспоминаний, но оно не ласкало и не успокаивало ее. Каждая волна, независимо от того, насколько невинным было наплывавшее воспоминание, будто разбивалась об один и тот же темный прибрежный камень. Какой бы момент из прошлого ни представал перед мысленным взором Элли, лицо матери она видела таким, каким оно было в момент ее гибели – все в крови, изуродованное пулями. На этом лице застыло выражение ужаса.

Казалось, что умершая мать в последний момент смогла заглянуть далеко за пределы того мира и увидела только холодную огромную пустоту.

Элли, дрожа, отвела взгляд от снимка и посмотрела в иллюминатор. Синее небо казалось таким же неприятным и враждебным, как и синее ледяное море. Внизу мелькали расплывчатые очертания скал, зелени и следов человеческой цивилизации, но было сложно что-либо разобрать как следует.

Когда Элли смогла взять себя в руки, она снова взглянула на фотографию.

Потом она увидела последнюю из четырех фотографий. Элли уже обратила внимание на сходство между матерью и сыном, но теперь она была уверена, что сын больше похож на мужчину, которого она увидела на четвертой фотографии. Она подумала, что это скорее всего его отец. Она не узнала печально известного художника.

Сходство с мужчиной наблюдалось в темном цвете волос и глаз, форме подбородка и еще в некоторых чертах. Однако в лице Спенсера не было высокомерия и способности к жестокости. Его отец выглядел очень холодным и надменным.

Может, она разглядела все эти черты в Стивене Акбломе только потому, что знала, какой это монстр. Если бы она увидела фотографию, не зная, кто на ней изображен, или встретила бы человека со снимка в жизни – на улице или где-то в гостях, – она не увидела бы в нем ничего неприятного. Он не показался бы ей более зловещим, чем Спенсер или кто-то другой.

Элли сразу же пожалела об этой мысли, потому что та подтолкнула ее к размышлениям о том, действительно ли Спенсер такой добрый и славный, каким она его считает, или это иллюзия, а возможно, полуправда. К своему удивлению, Элли поняла, что ей не хочется ошибаться или сомневаться в Спенсере. Ей хотелось ему верить безоговорочно, как она уже давно не верила никому и ничему.

Если бы я был слепым и никогда не видел вашего лица, я все равно знал бы, что вы можете разбить мое сердце.

Эти слова прозвучали настолько искренне, они так ярко выразили его чувства к Элли, в них проявилась такая ранимость, что Элли ничего не смогла сказать ему в ответ. У нее не хватило смелости показать Спенсеру, что и она может испытывать подобные чувства к нему.

Дэнни погиб всего лишь четырнадцать месяцев назад. Элли считала, что она еще не выплакала полностью свою скорбь. Так скоро прикоснуться к другому мужчине, заботиться о нем и любить его – ей казалось, что этим она предаст мужчину, которого любила и продолжала бы любить, если бы он был жив.

С другой стороны, четырнадцать месяцев одиночества казались ей вечностью.

Если быть до конца честной с собой, Элли пришлось бы признать, что ее колебания скорее вызваны сомнениями – удобно ли уже снять траур. Дэнни был чудесным и любящим, но он никогда так не открыл бы перед ней свое сердце, как это не раз делал Спенсер после того, как она увезла его из пустыни. Нельзя было сказать, что Дэнни не был романтиком, но никогда открыто не выражал своих чувств. Он мог быть добрым, не скупился на подарки, но был весьма сдержан в словах. Казалось, что он боялся сглазить их отношения словами «Я тебя люблю». Ей было непривычно слышать, как Спенсер прямо говорил о своей любви, и кроме того, она не знала, как к этому относиться. Впрочем, это неправда. Ей нравилось, когда Спенсер признавался в своей любви. И даже больше чем нравилось. Элли была поражена, обнаружив в своем заледеневшем сердце отклик на признания Спенсера. Она желала, чтобы он еще и еще раз повторял слова любви. Желание было подобно долгой жажде путешествующего в пустыне. Элли начала понимать, что эта жажда достигла критического уровня.

Она так сдержанно реагировала на откровенность Спенсера прежде всего потому, что не хотела признать, что первая большая любовь в ее жизни не была величайшей любовью. Она считала себя обязанной по-прежнему грустить из-за безвременной смерти Дэнни и родителей, боясь, что способность любить вновь означает предательство. И еще она боялась полюбить кого-то сильнее, чем любила своего погибшего мужа.

Может, ничего подобного и не случится. Если она откроется этому, все еще таинственному мужчине, то, возможно, постепенно поймет, что он никогда не согреет ее сердце, никогда не займет в нем то место, которое занимал и всегда будет занимать Дэнни.

Она боялась, что постоянные страдания и воспоминания о Дэнни и прошлом сделают ее лишь сентиментальной. Конечно, люди не могли любить только один раз в жизни, даже те, у кого безжалостная судьба забрала первую любовь в могилу. Если подчиняться строгим правилам, то надо признать, что Бог создал для нас мрачную и суровую землю. Элли приходила к мысли, что любовь и все остальные эмоции подобны мышцам – если их тренировать, они станут только крепче, но если нет – они быстро слабеют. Любовь к Дэнни после его смерти дала ей эмоциональную силу еще сильнее полюбить Спенсера.

Если честно, то Дэнни вырос с отцом, у которого полностью отсутствовала душа.

Мать Дэнни была слишком занята собой, и в их холодных объятиях он научился сдерживаться. Он дал Элли все, на что был способен. Элли была счастлива с ним. Она была настолько счастлива, что не могла представить себе, как проживет оставшуюся жизнь, не получая ни от кого подарка, который первым принес ей Дэнни.

Кто из женщин мог так подействовать на мужчину, чтобы после одного разговора он бросил нормальную жизнь и, несмотря на ужасную опасность, стремился быть с ней?

Элли была поражена, и ей льстила преданность Спенсера. Она чувствовала себя особенной, глупенькой, бесстрашной и почти влюбленной девчонкой.

Помимо своего желания, она была покорена.

Элли нахмурилась и продолжила изучать фотографию отца Спенсера – Стивена Акблома.

Она понимала, что преданность Спенсера и все, что он сделал, чтобы ее найти, может означать не любовь, а скорее наваждение. Если он был сыном жестокого маньяка, который совершил целую серию убийств, любой признак наваждения должен был насторожить ее, напоминая о сумасшествии его отца.

Элли снова убрала все четыре фотографии в конверт и положила его на сиденье.

Она решила, что в главном Спенсер не пошел по стопам отца. Он был для нее не более страшен, чем мистер Рокки-собака. За трое суток в пустыне, постоянно слыша его бред, когда он балансировал между сознанием и темной бездной забытья, Элли достаточно много узнала о нем.

Она была уверена, что на этот раз яблочко от яблоньки упало далеко.

Если даже Спенсер и представлял для нее какую-нибудь опасность, ему было не сравниться с Агентством, которое охотилось за ними.

Ей бы только спастись от убийц из Агентства, а потом суметь насладиться волнующей близостью с этим непростым и загадочным человеком. Как ей признался сам Спенсер, у него в душе таилось еще много секретов. Ради него, а не для себя, Элли нужно было раскрыть их прежде, чем они со Спенсером заговорят о будущем, которое у них может быть общим. Это было необходимо потому, что, не освободившись от груза прошлого, он не обретет покой в душе и не сможет уважать себя. Это было необходимо, чтобы расцвела их любовь.

Элли снова взглянула на небо.

Они пересекали Юту в черном сверкающем вертолете. Они стали изгоями в своей собственной стране. Солнце оказалось позади них. Они направлялись к востоку, к горизонту, откуда через несколько часов придет ночь.

* * *

Гарри Дескоте принял душ в серой с лиловым душевой для гостей в доме своего брата. Но все равно ему казалось, что он не смог смыть с себя запах тюрьмы. Когда их выселяли из дома в Бербанке, Джессика уложила в чемодан какую-то его одежду.

Выбор был скромным. Гарри надел серые вельветовые брюки, кроссовки «Найк» и темно-зеленую трикотажную рубашку с длинными рукавами.

Он сказал Джессике, что хочет пройтись, и она попросила, чтобы он подождал ее, пока она не закончит с пирогами. Дариус, занятый телефонными переговорами, тоже попросил, чтобы Гарри отложил прогулку на тридцать минут, когда Дариус освободится и сможет пройтись вместе с ними. Гарри понимал, что они волнуются за него и не хотят оставлять одного.

Он уверил их, что не собирается бросаться под грузовик, однако ему следует пройтись после пятидесяти восьми часов, проведенных за решеткой. Он еще сказал, что хочет побыть один и кое о чем поразмышлять. Он взял с вешалки кожаную куртку Дариуса и вышел в холодное февральское утро.

Улицы Вествуда были неровными и холмистыми. Пройдя несколько кварталов, Гарри понял, что, просидев без движения в камере, он действительно нуждался в разминке.

Он сказал своим родственникам неправду, заявив, что хочет поразмышлять один. На самом деле он не хотел ни о чем думать. Третий день его мысли ходили по кругу. Все размышления ни к чему не привели, и Гарри только стало еще хуже.

Он немного поспал, но этот короткий отдых ему не помог. Ему снились безликие люди в черной форме и сверкающих черных высоких ботинках.

В его кошмарах они надевали на Джессику, Ондину и Виллу ошейники с поводками, словно на собак, и уводили их прочь, оставляя Гарри одного.

Он и во время сна не мог избавиться от переживаний, и в компании Дариуса или Джессики тоже волновался. Его брат без устали разрабатывал методы защиты от свалившейся на них несправедливости, или обдумывал новую стратегию, или пытался предугадать, что предпримет обвинение.

Присутствие Джессики, так же как и Ондины, и Виллы, когда они вернутся, будет постоянно напоминать ему, что он подвел свою семью и не смог защитить от бед. Конечно, никто из них никогда не скажет ему этого, и Гарри прекрасно понимал, что даже подобные мысли никогда не придут им в голову. Он не сделал ничего, что могло бы вызвать катастрофу. Но хотя он был безгрешен, все равно винил во всем себя. Где-то, когда-то, во время неизвестной ему встречи он кого-то так обидел, что тот стал его врагом. И реакция этого человека была несравнима с той обидой, которую Гарри по недоразумению нанес этому психу. Если бы Гарри что-то сделал по-иному, смог бы удержаться от какого-то обидного заявления или действия, может, тогда с ними ничего и не случилось бы. Каждый раз, когда он думал о Джессике или о своих дочерях, его великая и неизвестная вина казалась ему еще большим грехом.

Люди в черных ботинках, хотя они существовали только в его кошмарах, мешали его общению с близкими, и для этого даже не потребовалось надевать на них ошейники и куда-то уводить.

Его злость и полная беспомощность, и непонятное чувство вины прочнее, чем кирпичи и бетон, отгородили Гарри от тех, кого он любил. И видимо, этот барьер со временем станет еще непреодолимее.

Он шел один по извивающимся, взбирающимся в гору и сбегающим вниз улицам Вествуда. Кругом росло много пальм, и фикусов, и сосен, и поэтому даже в феврале здесь все было в зелени. Но не меньше стояло обнаженных платанов, кленов и берез. Гарри заставил себя смотреть на интересную игру света и тени в листве деревьев, колыхавшейся от ветра. Он старался довести себя до состояния полугипноза, чтобы избавиться от всех мыслей. Ему хотелось просто шагать и ни о чем не думать.

Он даже достиг какого-то успеха в этой игре. В состоянии полутранса он почти не обратил внимания на ярко-голубую «Тойоту», которая проехала мимо него и, резко затормозив, остановилась у тротуара за целый квартал от Гарри. Из нее вышел человек и открыл капот, но Гарри думал только об игре солнечного света и листвы, света и тени, которые образовывали причудливый узор у него под ногами.

Когда Гарри проходил мимо «Тойоты», ее владелец повернулся к нему и сказал:

– Сэр, я могу подкинуть вам одну мысль, над которой стоит поразмышлять?

Гарри прошел еще пару шагов, прежде чем понял, что мужчина обращался к нему. Он остановился, повернулся, потом, очнувшись от своего гипноза, спросил:

– Простите?

Незнакомец был высоким темнокожим мужчиной лет тридцати. Тощий, как четырнадцатилетний подросток, но его сдержанные манеры напоминали старика, который слишком много пережил и слишком много страдал. На нем были черные легкие брюки, черная водолазка и черный пиджак. Казалось, что он хочет выглядеть зловещим. Но, если он к этому стремился, его подводили огромные очки с очень толстыми стеклами, неестественная худоба и сильный глубокий голос.

Голос был бархатным и приятным.

– Я могу вам подбросить кое-что, о чем стоит подумать, – снова повторил он. И потом добавил, не дождавшись ответа: – То, что случилось с вами, не может случиться с сенатором Соединенных Штатов.

Улица была странно тихой для такого района. Почудилось, что и солнечный свет стал не таким, каким был несколько секунд назад. Блестящие зайчики, которые играли на полированной поверхности «Тойоты», показались Гарри неестественными.

– Многие люди не подозревают, – продолжал незнакомец, – но в течение десятилетий политики освобождали настоящих и будущих членов Конгресса США от подчинения большинству законов, которые они принимают. Например, конфискация имущества. Если копы застукают сенатора, когда он в своем «Кадиллаке» будет торговать кокаином на школьном дворе, его машину нельзя будет у него забрать, как это сделали с вашим домом. – Гарри решил, что он настолько хорошо загипнотизировал себя, что этот человек в черном был просто видением. – Вы можете судить его за торговлю наркотиками и даже признать его виновным, однако коллеги просто отругают его и выведут из состава Конгресса, постаравшись в то же время вообще не допустить суда. Но в любом случае у него не заберут имущество за то, что он торговал наркотиками или совершил еще хоть двести преступлений.

– Кто вы? – спросил Гарри.

Не обращая внимания на вопрос, незнакомец продолжил своим мягким тихим голосом:

– Политики не платят налоги по социальному страхованию. У них имеется свой собственный пенсионный фонд. Им не нужно брать из этого фонда деньги, чтобы финансировать другие программы, как это случается с вашим фондом социального страхования. Их пенсии никогда не пострадают.

Гарри боязливо осмотрелся, нет ли здесь других машин или людей, которые сопровождали этого человека и теперь наблюдают за ними. Хотя незнакомец не казался ему угрожающим, сама ситуация представлялась неприятной и зловещей. Он почувствовал, что рискует попасть в ловушку, цель которой толкнуть его на какое-нибудь неразумное и ненужное заявление, после чего его можно будет арестовать, судить и посадить в тюрьму.

Это был ничем не обоснованный страх. Еще никто не отменял свободу слова. Нигде больше в мире люди не могли так открыто и честно высказывать свое мнение, как в его стране. То, что с ним случилось, видимо, спровоцировало у него приступ паранойи, с которой ему еще предстояло бороться.

Но, думая так, он все равно боялся что-либо сказать.

Незнакомец говорил:

– Они освободили себя от налогов на развитие здравоохранения, но они собираются навязать их вам. И когда-нибудь вам придется ждать долгие месяцы, чтобы удалить желчный пузырь. Но зато их обслужат по первому требованию. Иногда мы разрешаем самым жадным и завистливым людям управлять нами.

Гарри собрался с силами, чтобы заговорить. Но он лишь смог повторить свой вопрос, чуть многословнее:

– Кто вы и что от меня хотите?

– Я только хочу вам сказать то, о чем вам следует подумать до нашей следующей встречи, – ответил ему человек в черном. Потом он отвернулся и захлопнул капот «Тойоты».

Гарри, глядя в его спину, расхрабрился, сошел с тротуара и схватил его за руку:

– Послушайте...

– Мне нужно ехать, – сказал человек. – Мне кажется, что за нами никто не следит. Но всегда есть один шанс на тысячу. При новейшей технологии вы не можете быть уверены на все сто процентов в отсутствии слежки. Пока вы выглядели человеком, который, увидев, что у водителя какие-то сложности с машиной, подошел и предложил свою помощь. Но, если мы останемся здесь и будем продолжать разговор, тот, кто, возможно, за нами наблюдает, может приблизиться к нам и включить направленные микрофоны. – Он подошел к дверце «Тойоты». – Будьте терпеливы, мистер Дескоте. Просто плывите по течению, плывите по волнам и вы все узнаете.

– Какие волны?

Открыв дверцу, загадочный незнакомец улыбнулся в первый раз.

– Ну-у-у, мне кажется... микроволны, волны света, волны будущего.

Он сел в машину, включил мотор и уехал, оставив Гарри в угнетенном состоянии.

Микроволны. Световые волны. Волны будущего.

Какого черта, что случилось?

Гарри Дескоте повернулся вокруг своей оси и внимательно огляделся. Все было на месте. Небо и земля. Дома и деревья. Газоны и тротуары. Солнечный свет и тени. Но в ткань дня вплелись нити тайны, которых раньше не было. Они темнели и переливались.

Гарри пошел дальше. Но теперь он время от времени оглядывался через плечо.

* * *

Рой Миро пребывал в империи мормонов. После того как он пообщался с полицией Седар-Сити и заместителями шерифа, на что ушло почти два часа, Рой получил столько «приятных» впечатлений, что ему их хватит до первого июля! Он теперь понимал цену улыбки, вежливости и постоянного дружелюбия. Он пользовался подобными обезоруживающими методами в своей работе. Но полицейские-мормоны явно перестарались. Рою уже не хватало холодного равнодушия полицейских Лос-Анджелеса, жестокого эгоизма полицейских из Лас-Вегаса, даже враждебности и неистовости полиции Нью-Йорка.

Его настроение совсем упало, когда он узнал, что «Страж Земли-3» не работает, и уж совсем разозлило Роя известие о том, что украденный вертолет летит низко над землей и две военные установки, которые пытались за ним следить (они были задействованы, как считали военные, по настоятельной просьбе Агентства по борьбе с наркотиками), потеряли вертолет из вида. И не могли снова его отыскать. Беглецы удрали, и только Бог и парочка захваченных пилотов знали, где они находятся в данный момент.

Рой Миро боялся сообщить обо всем Тому Саммертону.

Через двадцать минут должен был появиться вертолет из Лас-Вегаса, но Рой не знал, что ему теперь с ним делать. Оставить его на парковке этого чертова торгового центра, сидеть в нем и ждать, пока кто-то преподнесет беглецов на тарелочке?

Так можно сидеть здесь до будущего Рождества. И эти проклятые мормоны-полицейские будут таскать Рою кофе и пончики и стараться помочь ему скоротать время.

Ему повезло, и он избавился от ужаса навязанного ему безделья, когда из Колорадо позвонил Гэри Дюваль. Рой снова смог продолжать работу по розыску двух беглецов.

Звонок был по «безопасному» телефону со скрэмблером, находившемуся в разбитом вертолете.

Рой прошел в конец кабины и надел наушники.

– Вас не так легко разыскать, – сказал ему Дюваль.

– У нас возникли осложнения, – мрачно ответил Рой.

– Вы все еще в Колорадо? Мне казалось, что к этому времени вы уже должны быть на пути в Сан-Франциско. Меня заинтересовало дело Акблома. Меня всегда интересовали эти убийцы, которые совершали серии убийств. Дамер, Банди и Эд Гейн, с которым это случилось несколько лет назад. Странные и неприятные вещи. Я стал думать, почему сын убийцы связался с этой женщиной?

– Мы все думаем об этом, – ответил ему Рой.

У Дюваля была такая манера – он выдавал небольшими порциями все, что ему удалось узнать.

– Пока я здесь, я решил пролететь из Денвера в Вэйль и заглянуть на ранчо, где все это происходило. Лететь совсем недалеко. Мы больше времени садились и поднимались.

– Вы все еще там?

– На ранчо? Нет, я только что вернулся оттуда. Но я пока в Вэйле. Вы подождите, я вам сейчас расскажу, что я там узнал.

– Да, мне, наверное, придется подождать.

– А-а-а?

– Жду, – ответил ему Рой.

Дюваль или не обратил внимания на иронию, или просто не почувствовал ее. Он продолжал:

– Я получил две информации, которые заинтересуют вас. Информация номер один: как вы думаете, что случилось с ранчо, когда оттуда забрали все тела и Стивен Акблом был приговорен к пожизненному заключению?

– Там поселились монашки-кармелитки, – ответил Рой.

– Откуда вы это знаете? – спросил его Дюваль. Ему даже в голову не пришло, что Рой попытался сострить. – Там нет никаких монашек. На ранчо живут только двое – Поль и Анита Дресмунд. Они живут там целых пятнадцать лет. Все в Вэйле считают, что это место принадлежит им, а они и не спорят. Им сейчас по пятьдесят пять лет. Но они выглядят и живут как люди, которые могли позволить себе оставить работу в сорок лет – именно так они и говорят, или вообще никогда не работали и проживали наследство. Словом, они идеальная парочка для этого.

– Для чего?

– Чтобы присматривать за этим местом.

– А кто его хозяин?

– Это и есть самая странная вещь.

– Я в этом и не сомневался.

– От Дресмундов требуется играть роль хозяев и держать в тайне, что им платят за то, что они там живут и присматривают за ранчо. Им нравится кататься на лыжах и вообще жить как обеспеченные люди. Им все равно, что у этого места такая репутация. Поэтому они никогда ничего не болтали.

– Но почему они рассказали все вам?

– Ну, вы понимаете, люди иногда более серьезно, чем нужно, реагируют на удостоверения ФБР и на некоторые угрозы, – ответил ему Дюваль. – Еще могу сказать, что до позапрошлого года им платил адвокат из Денвера.

– У вас есть его имя?

– Бентли Лингерхолд. Но мне кажется, что он нам не пригодится. Как я уже сказал, еще полтора года назад чеки Дресмундам приходили из трастового фонда «Мемориальный траст Вэйля», с которым работал этот адвокат. У меня был компьютер, и я связался с «Мамой», она проследила этот фонд. Его уже не существует, но записи о нем сохранились. Он управлялся другим трастом, который все еще существует, – «Активный траст Спенсера Гранта».

– Вот так! Боже мой! – воскликнул Рой.

– Потрясающе, да?

– Значит, ранчо все еще принадлежит сыну?

– Да, и он контролирует дела с помощью других людей и фондов. Полтора года назад право собственности было передано от «Мемориального траста Вэйля», которым владеет сын, в оффшорную корпорацию на острове Гранд-Кайман. Это просто рай в Карибском бассейне, где можно не платить налоги и...

– Да, да, я все знаю. Продолжайте.

– С тех пор Дресмунды получают чеки от какой-то компании под названием «Венишмент интернешнл». С помощью «Мамы» я проник в банк Гранд-Каймана, где у компании имеется счет. Я не смог узнать размер этого счета или что-то по поводу разных действий с ним, но мне удалось выяснить, что «Венишмент» контролируется холдинговой компанией, расположенной в Швейцарии, – «Амелия Эрхарт энтерпрайзес». – Рой заерзал на сиденье. Он жалел, что у него не было с собой ручки и блокнота, чтобы зафиксировать все детали. Дюваль добавил: – Родители матери Спенсера Гранта – Джордж и Этель Порт пятнадцать лет назад организовали «Мемориальный траст Вэйля», через полгода после того, как разразился скандал со Стивеном Акбломом. Они через этот траст могли управлять собственностью, и их имена не упоминались в связи с этим трастом.

– Почему они не продали владение?

– Ничего не знаю. Но годом позже они организовали «Активный траст Спенсера Гранта» для мальчика, своего внука. Это было сделано здесь, в Денвере, через Бентли Лингерхолда, сразу после того, как мальчику официально поменяли имя и фамилию. В то же самое время они обязали траст заниматься делами «Мемориального траста Вэйля». Но «Венишмент интернешнл» начал свою работу только полтора года назад, когда дедушка и бабушка уже давно умерли. Поэтому нужно считать, что сам Спенсер основал этот «Венишмент» и что он большую часть своего состояния вывел из США.

– Все началось примерно в то время, когда он начал стирать свое имя из всех файлов, – заметил Рой. – Теперь скажите мне еще кое-что... когда вы говорили об этих трастах и разных оффшорных компаниях, вы упоминали о больших суммах денег, не так ли?

– Да, они действительно значительные, – подтвердил Дюваль.

– Откуда они взялись? Я хочу сказать, что отец был знаменитым...

– Вы знаете, что с ним случилось после того, как он признал себя виновным?

– Расскажите мне.

– Он был осужден на пожизненное заключение в заведении для ненормальных криминальных личностей. У него не было никакой возможности заслужить прощение и освобождение из-под стражи. Он с этим и не спорил, и не посылал прошение о помиловании. Он был абсолютно спокоен с того момента, как его арестовали. Так же он себя вел и во время суда. Никаких вспышек гнева, никаких сожалений.

– Они не имели смысла. Он понимал, что ему ничего не поможет. Он же не сумасшедший!

– Нет? – Дюваль был поражен услышанным.

– Ну, он не отличался иррациональным поведением, он ничего не болтал, не бушевал, или что-то еще. Он понимал, что ему оттуда не выйти. Он реально воспринимал ситуацию.

– Наверное, вы правы. Ну а родители жены объявили его сына законным владельцем всей собственности Акблома. По просьбе Портов суд сразу же разделил ликвидированную собственность, за исключением ранчо, между мальчиком и семьями жертв, где имелись дети погибших или супруг. Попробуйте угадать, каковы были эти суммы?

– Не берусь, – ответил ему Рой.

Он выглянул в иллюминатор и увидел, что парочка местных полицейских идет вдоль вертолета и внимательно его рассматривает.

Дюваль не обратил никакого внимания на ответ Роя. Он продолжал выдавать новые подробности:

– Так вот, деньги поступили от продажи коллекции картин других художников, которой владел Стивен Акблом. Но большую часть суммы составила прибыль от продажи его собственных работ. Тех самых, которые он никогда не хотел продавать. Всего получилось более двадцати девяти миллионов долларов.

– После уплаты налогов?

– Ну, понимаете, цена на его картины подскочила после этого жуткого скандала. Кажется странным, что кто-то захотел повесить у себя дома работы художника, о котором известно такое. Можно было бы предположить, что их никто не станет покупать. Но на рынке картин царило безумие. Цены на картины были «запредельные»!

Рой вспомнил цветные репродукции работ Акблома, которыми он любовался будучи мальчиком, когда стала известна эта история, и про себя не согласился с Дювалем. Работы Акблома были восхитительными. Если бы Рой был в состоянии купить их, он с удовольствием украсил бы дом дюжиной полотен.

Дюваль сказал:

– Все эти годы цены на его картины росли, хотя уже медленнее, чем раньше. Конечно, семейству стоило бы придержать его работы. Но тем не менее мальчику после выплаты налогов осталось четырнадцать с половиной миллионов. Если только он не транжира, то за все эти годы его состояние значительно увеличилось.

Рой вспомнил домик в Малибу, дешевую мебель и ничем не украшенные стены.

– Нет, он жил весьма скромно.

– Вот как? Ну, вы понимаете, его старик жил не так шикарно, как мог бы себе позволить. Он отказывался строить более вместительный дом. Не желал держать слуг. К ним только приходила горничная, и один человек следил за домом и садом, но оба они покидали дом в пять часов. Акблом говорил, что ему нужна спокойная и простая жизнь, чтобы ему не приходилось расходовать впустую свою творческую энергию, – захохотал Гэри Дюваль. – Он просто не желал, чтобы кто-то находился дома ночью и мог поймать его за играми в подвале флигеля.

Мормон-полицейский снова прошел мимо вертолета, глянув через иллюминатор на Роя. Рой помахал рукой.

И полицейские в ответ тоже помахали ему.

Они махали и улыбались.