Темные реки сердца Кунц Дин

– Неужели ваша мать ничего не знала об этом тайнике? – спросила Элли, оглядывая комнату.

– Он владел ранчо еще до того, как они поженились, и переделал флигель тоже до того, как она поселилась здесь. Эта комнатка раньше была частью той, где хранились разные старые бумаги и документы. Он сам установил здесь полки и шкафы, чтобы замаскировать вход в подземелье. Он это сделал после того, как отсюда ушли рабочие. Они не догадывались, что он скрыл вход в подвал. И уже потом он пригласил плотника, который настлал полы из сосны.

Элли повесила «узи» на плечо. Она это сделала, чтобы иметь возможность крепко обхватить себя руками.

– Он все планировал заранее, еще до того, как он женился на вашей матери, до того, как... родились вы?

Ее отвращение было таким, словно она ощущала запах плесени в затхлом воздухе. Спенсер хотел надеяться, что она выдержит все откровения, которые ей еще предстояло услышать, и не перенесет возмущение отцом на его сына.

Он был готов смиренно молиться о том, чтобы в ее глазах оставаться чистым и незапятнанным.

Но сам Спенсер всегда с отвращением замечал в себе любое проявление отцовских черт. Даже если это было совершенно невинное сходство. Иногда, глядя на себя в зеркало, Спенсер вспоминал, что у его отца такие же темные глаза. И с отвращением отвернувшись от своего отражения, он чувствовал, как подкатывает тошнота.

Он сказал:

– Может, тогда он четко не представлял, для чего ему нужен этот тайник. Надеюсь, что это так. Надеюсь, что он женился на моей матери до того, как у него возникли... подобные желания, которые он удовлетворял здесь. Но мне все равно кажется, что он догадывался, для чего ему понадобятся эти помещения в подвале. Просто тогда он еще не был готов использовать их подобным образом. Примерно так же он вынашивал идею какой-нибудь картины. Иногда он обдумывал ее годами, прежде чем начать писать.

Элли выглядела желтой в этом неприятном свете, но Спенсер понимал, что она бледна как смерть. Она смотрела на закрытую дверь, ведущую к лестнице. Показав на нее, она спросила:

– Он думал, что там, внизу, он тоже будет работать?

– Никто ничего не может сказать точно. Он пытался сделать вил, что это так. Возможно, он просто морочил голову копам и психиатрам. Он мог развлекаться по-своему. Это был удивительно умный человек, и он легко мог манипулировать людьми. Ему нравилось заниматься этим. Кто знает, что происходило в его мозгу? Что он думал на самом деле.

– Но когда он начал это... начал это делать?

– Через пять лет после того, как они поженились. Мне тогда было четыре года. И прошло еще четыре, прежде чем она все узнала... и ей пришлось умереть. Полиция определила сроки после того, как идентифицировала... останки ранних жертв.

Рокки протиснулся между ними к входу в подвал. Он нервно принюхивался к узкой щели под дверью. Вид у него был самый несчастный.

– Иногда, – продолжал Спенсер, – когда мне не спится, я вспоминаю, как он качал меня на коленях, боролся со мной на ковре. Мне было лет пять или шесть, он гладил меня по головке...

У Спенсера задрожал голос.

Он глубоко вздохнул и заставил себя продолжать. Он пришел сюда, чтобы все довести до конца, чтобы наконец разобраться с прошлым.

– Он касался меня... этими руками, этими руками, этими самыми руками, которыми он... в подвале... делал такие ужасные вещи.

– О-о-о, – тихо простонала Элли, как будто ее пронзила боль.

Спенсер надеялся, что не ошибся, заметив в ее глазах понимание всего, что ему пришлось перенести за эти годы. И еще он надеялся, что она испытывает сочувствие к нему, но ни в коем случае не отвращение.

Он сказал:

– Меня начинает мутить... когда я вспоминаю, что мой отец касался меня. Нет, еще хуже... Я думаю о том, что он оставлял свежий труп внизу в темноте, мертвую женщину... и мог возвращаться оттуда, из этого подвала, хорошо помня запах ее крови, он поднимался в дом... он шел наверх в спальню моей матери... в ее объятия... касался ее...

– О Боже мой, – простонала Элли.

Она закрыла глаза, как будто не могла больше смотреть на него.

Он понимал, что является частью этого ужаса, хотя ни в чем не виноват. Он был неразрывно связан с чудовищной жестокостью своего отца, и, чтобы люди могли, глядя на него, не видеть в нем того молодого Майкла, который был рядом с развращающим влиянием этой бойни, он отказался от своего настоящего имени.

Его сердце равными потоками гнало в нем кровь и отчаяние.

Элли открыла глаза, у нее на ресницах блестели слезы. Она коснулась его шрама. Она так нежно приложила к нему руку – его никогда так никто не касался. Она сказала всего лишь несколько слов, и Спенсер понял, что в ее глазах он ничем не замаран:

– Боже мой, как мне тебя жаль!

Если даже он проживет сто лет, понял Спенсер, он не сможет ее любить больше, чем любит теперь. Ее ласковое прикосновение именно в этот тяжкий для него момент было величайшим проявлением доброты, с которым он никогда прежде не сталкивался.

Единственным желанием Спенсера было так же верить в свою невиновность, как в нее верила Элли.

Ему необходимо восстановить в памяти все, он пришел сюда ради этого. Он молился Богу и взывал к своей погибшей матери, чтобы они были милосердны к нему. Больше всего он боялся узнать, что был во всех отношениях сыном своего отца.

Элли давала ему силу, чтобы пройти до конца весь путь.

Прежде чем у него могла улетучиться решительность, он повернулся к двери, ведущей вниз.

Рокки посмотрел на него и заскулил. Спенсер нагнулся и погладил пса.

Дверь теперь стала грязнее, кое-где с нее слезла краска.

– Она была закрыта, но тогда все было по-другому, – сказал Спенсер. Ему снова вспомнился тот далекий июль. – Кто-то, наверное, отмыл все отпечатки рук.

– Отпечатки рук?

Спенсер показал на дверь.

– Начиная от ручки вверх... шли десять или двенадцать отпечатков ладоней. Они накладывались друг на друга. Это была женская ладонь с пальцами, растопыренными в стороны... как крыло птицы... и кровь была свежая, все еще влажная и такая красная. – Спенсер провел рукой по холодному дереву и увидел, как на нем снова появились эти отпечатки, они блестели при мрачном желтоватом свете. Они казались реальными, как в ту далекую ночь. Спенсер понимал, что это птицы памяти снова старались завладеть его сознанием. Их видел только он, Элли ничего не заметила. – Меня эти следы просто загипнотизировали, я не мог оторвать от них глаз. В них отражался ужас, охвативший женщину... ее отчаяние... она пыталась сопротивляться, когда ее тащили отсюда в тайный... страшный мир внизу. – Спенсер почувствовал, что взялся за ручку двери. Ладонь ощущала холод. Дрожь словно стряхнула с него годы, и его голос стал юношеским. – Я смотрел на кровь... понимая, что ей нужна помощь... моя помощь... но я не мог двинуться вперед. Просто не мог. Боже ты мой! Я не хотел идти вперед. Я был всего лишь мальчик. Господи Иисусе! Я был босой, безоружный, и я боялся. Я не был готов к тому, чтобы узнать всю правду. Но даже будучи испуганным, стоя здесь в нерешительности, я... я каким-то образом открыл красную дверь.

Элли вскрикнула:

– Спенсер!

Изумление, звучащее в ее голосе, и то, как она произнесла его имя, – все это заставило Спенсера вернуться из прошлого.

Он боялся неожиданности, но они были одни по-прежнему.

– Ночью в прошлый вторник, – сказала Элли, – когда вы искали бар... почему вы вошли туда, где я работала?

– Это был первый попавшийся мне бар.

– Только поэтому?

– Я никогда там раньше не бывал. Меня всегда тянет в новое место.

– А его название?!

Спенсер продолжал непонимающе смотреть на нее.

Элли сказала:

– "Красная дверь"!

– Милосердный Боже!

Пока Элли не подсказала ему, он не улавливал связи.

– Вы назвали эту дверь «красной дверью», – сказала Элли.

– Потому что... там было все в крови... и эти кровавые отпечатки руки.

Целых шестнадцать лет он набирался мужества вернуться в кошмар за красной дверью. Когда дождливым вечером он увидел бар в Санта-Монике с выкрашенной красной краской дверью и неоновой надписью сверху «Красная дверь», он не мог проехать мимо. Это была возможность открыть символическую красную дверь, пока он еще не был готов вернуться в Колорадо и открыть другую – самую главную – красную дверь его жизни. Его подсознание не смогло сопротивляться этой возможности, хотя сознание ни о чем не напомнило.

Именно после того как он вошел в ту символическую дверь, он сумел проникнуть в эту комнату за шкафом из сосны, и здесь он должен повернуть холодную медную ручку, которую не согрело прикосновение его руки, открыть настоящую красную дверь и спуститься вниз, в подвал. Туда, где осталась какая-то его частица более шестнадцати лет назад.

Его жизнь была скорым поездом, мчащимся по параллельным рельсам свободного выбора и судьбы. Хотя судьба ощутимо согнула рельсы выбора, чтобы сегодня доставить его сюда, он должен верить, что теперь выбор сможет повернуть рельсы судьбы и вынести его отсюда в будущее, окончательно освободив от прошлого. В противном случае выяснится, что он верный сын своего отца. С таким клеймом он не сможет жить. Ему следовало все узнать про себя.

Спенсер повернул ручку.

Рокки попятился назад, убираясь с его дороги.

Спенсер открыл дверь.

Желтоватый свет из вестибюля осветил первые ступеньки, ведущие вниз, в темноту.

Спенсер протянул руку направо и нащупал выключатель. На потолке зажглась синяя лампочка. Он не знал, почему отец выбрал синий свет. Его неспособность рассуждать, как его отец, понимать такие странные детали, казалось, подтверждала, что он отличался от этого отвратительного человека в самом главном.

Спенсер начал спускаться по крутым ступенькам вниз, выключив фонарь. Теперь освещение будет таким, каким было в ту июльскую ночь и во всех его кошмарах, которые ему пришлось выдержать после нее.

За Спенсером следовал Рокки, а потом – Элли.

Подвал был не таким обширным, как сам флигель, наверное, футов двадцать на двадцать. Сверху находились печь и бойлер, поэтому комната была совсем пустой. В синем свете бетонные стены и пол странно напоминали металл.

– Здесь? – спросила Элли.

– Нет. Здесь он хранил подборки фотографий и видеозаписи.

– Нет...

– Да. Все... он снимал, как они умирали. Все, что он с ними делал, шаг за шагом.

– Боже милостивый, спаси и помилуй нас!

Спенсер ходил по подвалу. Он видел его таким, как в ту ночь, когда он впервые вошел в красную дверь.

– За черным занавесом хранились пленки, разные приспособления и реактивы для проявления фотографий. В конце комнаты еще были телевизор на простой черной металлической подставке и видеомагнитофон. Перед телевизором стоял единственный в этой комнате стул. Абсолютно простой деревянный стул. Одни прямые линии, без мягкого сиденья, цвета незрелого яблока. Рядом со стулом стоял маленький круглый стол лилового цвета. На нем – стакан с каким-то напитком. Стул был просто покрашен зеленой краской, но стол блестел – его покрыли лаком. Бокал был хрустальным, чудесной огранки, и синий свет искрился в нем.

– Где он... – Элли увидела дверь того же цвета, что и стены. Она отражала синий свет так же, как и они, поэтому ее было трудно заметить на их фоне. – Здесь?

– Да.

Его голос прозвучал так же тихо и отдаленно, как крик, от которого он проснулся в ту июльскую ночь.

Ему казалось, что он больше не выдержит, что почва уходит у него из-под ног.

Элли подошла к нему, взяла за руку и крепко ее сжала:

– Давайте сделаем то, ради чего мы пришли, а потом быстро выберемся отсюда.

Спенсер кивнул. Он не мог вымолвить ни слова.

Он отпустил ее руку и толкнул тяжелую серую дверь. С их стороны на ней не было запора, она запиралась только изнутри.

В ту ночь, когда Спенсер подошел к этому месту, его отец, пришедший незадолго до него, еще только приковывал цепями женщину к каменному ложу, где ей было суждено встретить смерть. Поэтому дверь не была заперта. Когда его жертва будет прочно прикована, художник вернется в комнату наверху, чтобы закрыть дверцы шкафа изнутри. Потом он должен поставить на место заднюю стенку шкафа, запереть дверь комнатки наверху, а потом уже дверь этой камеры пыток изнутри.

Только тогда он может вернуться к своей жертве, будучи уверенным, что ее вопли, какими бы пронзительными и громкими они ни были, никто не услышит во флигеле, а тем более снаружи.

Спенсер переступил высокий бетонный порожек. На стене висела панель с проводами, они уходили отсюда в темноту. Спенсер щелкнул выключателем, и загорелись гирлянды огней. Лампочки держались на петлях проводов, свисавших с потолка, и вели по закруглявшемуся проходу.

Элли прошептала:

– Спенсер, подождите!

Когда он глянул назад, то увидел, что Рокки вернулся на лестницу. Собака сильно дрожала, глядя назад в комнату за шкафами. Как всегда, у Рокки было опущено одно ухо, а второе стояло. Он не поджал хвост, а просто опустил его вниз и не вилял им.

Спенсер вернулся в первую комнату и вытащил пистолет из-за пояса.

Элли быстро сняла «узи» с плеча и крепко ухватила его двумя руками. Она протиснулась мимо собаки и встала на лестнице.

Она тихо двигалась вверх и постоянно прислушивалась. Так же осторожно двигался Спенсер.

* * *

В комнате за шкафами художник стоял рядом с открытой дверью. Рой был подле него. Они тесно прижались к стене и внимательно прислушивались к тому, что происходило внизу. Лестничный колодец приглушал голоса, но можно было разобрать каждое слово.

Рой надеялся услышать что-то объясняющее связь Спенсера с женщиной, получить хоть какую-то информацию о заговоре против Агентства, возможно, о какой-то неизвестной организации, о которой он говорил Стивену несколько минут назад в галерее. Но внизу говорили только о том, что происходило шестнадцать лет назад.

Казалось, Стивена забавляло, что они подслушивали разговор именно об этом. Он пару раз поворачивался к Рою с улыбкой на устах и один раз поднял палец, как бы призывая того к молчанию.

В художнике было что-то от малого ребенка, какая-то игривость, которая могла сделать из него хорошего компаньона. Рою так не хотелось возвращать Стивена обратно в тюрьму. Но он никак не мог придумать способ тайно или в открытую освободить художника, особенно в той сложной политической ситуации, которая сложилась в стране. И снова у доктора Сабрины Пальма окажется ее даритель и благодетель. Рой только надеялся на то, что сможет придумать достаточно веские основания, чтобы время от времени навещать Стивена Акблома или даже снова получить право на временную опеку над ним, якобы для консультации по поводу других случаев, встречающихся в работе.

Когда женщина тихо сказала Спенсеру: «Спенсер, подождите!», Рой понял, что собака почувствовала их присутствие. Они не шумели, поэтому учуять их могла только эта чертова собака!

Рой подумал, не стоит ли протиснуться возле художника к открытой двери и попытаться выстрелить в голову тому, кто первый покажется на лестнице.

Но это мог оказаться Грант. Рой не хотел убивать Гранта, не получив от него ответов на несколько вопросов. А если первой появится женщина, то Спенсер может вообще отказаться отвечать на вопросы. И Стивен не станет помогать Рою допрашивать Гранта, поскольку, убив женщину, Рой лишит Стивена возможности довести ее до состояния ангельской красоты. У художника просто не будет стимула.

Вдыхаем персики, выдыхаем ядовитую зелень.

Еще один вариант: если предположить, что эта парочка все еще вооружена «узи», с помощью которого они разнесли стабилизатор вертолета в Седар-Сити на мелкие кусочки, и что первый из них появится наверху лестницы с оружием в руках, то Рою и Стивену не поздоровится в этом узком пространстве. Если Рой промахнется, стреляя в них, то ответная очередь из «узи» изрешетит его и Акблома.

Видимо, лучше подождать и оставаться пока незаметным.

Рой коснулся плеча Стивена и показал ему, что следует отступить подальше. Они не могли сразу пройти снова в шкаф и через него в архив. Чтобы туда пробраться, им придется мелькнуть в дверном проеме у лестницы. Если даже парочка внизу не сможет их увидеть, когда они будут пересекать комнату прямо под этим желтоватым освещением, то тени выдадут их. Им пришлось плотнее прижаться к стене, чтобы не было никаких теней в комнате. Они попятились от двери к стене, противоположной входу в шкаф. Рой и Стивен с трудом втиснулись в узкое пространство за задней стеной шкафа, которую Грант откатил по металлическим рельсам. Эта подвижная секция была семи футов высотой и более четырех футов шириной. Между ней и бетонной стеной было пространство шириной в восемнадцать дюймов, где только и можно было спрятаться. В этом пространстве Роя и Стивена было трудно заметить.

Если Грант, или женщина, или они оба войдут в комнату и прокрадутся к открытому проходу в задней стене шкафа, Рой сможет выглянуть из укрытия и попытается выстрелить им в спину. Если и не убьет их, то хотя бы ранит.

Попытайся они заглянуть в узкое пространство за стеной шкафа, он все равно выстрелит в них первым.

Персик – в себя, зелень – наружу.

Он чутко прислушался, держа пистолет в правой руке. Ствол был направлен в потолок.

Рой услышал осторожные шаги по бетонной лестнице. Кто-то поднялся к самому ее верху.

* * *

Спенсер еще был внизу. Он бы хотел, чтобы Элли дала ему возможность подняться первым.

Она же остановилась, когда до верха оставались три ступеньки, и прислушивалась, наверное, целую минуту, потом начала снова подниматься. Она постояла тихо, и ее силуэт был видел в ореоле желтоватого света, падавшего из верхней комнаты. Но ее также подсвечивал синий свет из нижнего помещения. Ее фигура напоминала странные изображения художников-модернистов.

Рокки больше не интересовался комнатой наверху. Собака отошла от Спенсера и стояла у серой двери.

Элли переступила порог и остановилась прямо в верхней комнатке. Она прислушивалась, поворачивая голову вправо и влево.

В подвале Спенсер снова посмотрел на Рокки. Тот поднял одно ухо вверх, наклонил голову и весь дрожал. Рокки заглядывал в проход, ведущий в катакомбы и в самое сердце ужаса.

Спенсер сказал, обращаясь к Элли:

– Кажется, у нашего лохматика снова сильный приступ страха. – Элли глянула вниз. Рокки заскулил. – Теперь он стоит у следующей двери и, наверное, сделает лужу, если я отвернусь.

– Кажется, здесь все в порядке, – сказала Элли и спустилась вниз.

– Его просто пугают призраки этого места, – сказал Спенсер. – Мой лохматый дружок всегда пугается новых мест. Но на этот раз у него для этого есть чертовски веские причины.

Он поставил пистолет на предохранитель и снова сунул его за пояс.

– Трусит не только Рокки, – добавила Элли, вешая «узи» на плечо. – Давайте наконец доведем все до конца.

Спенсер снова переступил порог – это был переход в потусторонний мир. С каждым шагом вперед он все дальше пятился назад в прошлое.

* * *

Они оставили автобус там, где им посоветовал человек, с которым Гарри говорил по телефону. Дариус, Бонни и Мартин пошли вместе с Гарри, Джессикой и девочками через соседний парк по направлению к пляжу, расположенному в полутора сотнях ярдов отсюда.

В кругах света от фонарей никого не было видно, но из темноты доносились странные взрывы смеха. Гарри слышались голоса, непонятные отрывки разговоров. Они неслись со всех сторон и даже перекрывали шум и плеск волн. Послышался женский голос, не совсем трезвый, он все время повторял:

– Ну, малыш, ты настоящий котяра. Нет, ты просто настоящий кот, клянусь тебе!

Темноту ночи пронзил резкий высокий мужской смех. Он раздался чуть в отдалении от невидимой женщины. В другой стороне другой мужчина, судя по голосу, старик, рыдал от горя. Еще один невидимый мужчина с чистым юным голосом повторил три слова, как будто читал мантру:

– Глаза в языках, глаза в языках, глаза в языках...

Гарри начало казаться, что он ведет свою семью сквозь сумасшедший дом, разместившийся на свежем воздухе. Это был настоящий Бедлам, но без крыши – над головой были только кроны пальм и ночное небо.

Бездомные, безработные алкоголики и сумасшедшие жили здесь в разросшихся кустах. Они прятались там в больших картонных коробках, в которые для тепла набивали газеты и старые одеяла, подобранные на помойке. При солнечном свете эта толпа бродяжек расползалась по закоулкам, и день был наполнен загоревшими любителями серфинга и подростками, которые катались на роликах по асфальтовым дорожкам. Настоящие жильцы этих пляжей, вылезая на свет Божий, проверяли содержание мусорных бачков, попрошайничали и отправлялись по делам, известным им одним. Ночью парк снова принадлежал только им – зеленые поляны, скамейки и площадки для игры в мяч были удивительно опасными местами. В темноте отчаявшиеся души выползали из укрытий, готовые напасть на любого, кто попадется под руку. Они с большой охотой нападали на беспечных отдыхающих, которые считали, что парк – достояние общественности в любое время суток.

Конечно, это было не место для женщин и девочек. Даже вооруженные люди чувствовали себя здесь неуютно, но дорога через парк была самой короткой, ведущей к старому пирсу. На лестнице у пирса их должен был встретить какой-то человек, который поведет их отсюда в новую жизнь. Они двигались к ней вслепую.

Они думали, что им придется ждать. Но из темноты у лестницы навстречу им вышел мужчина.

Несмотря на то, что рядом не было ни одного фонаря и огни города освещали только линию берега, Гарри узнал человека, который пришел за ним. Это был тот самый мужчина с азиатской внешностью в свитере с оленем, заговоривший с ним в мужском туалете кинотеатра в Вествуде несколько часов назад.

– Фазаны и драконы, – сказал тот человек, как будто он не был уверен, что Гарри сможет запомнить азиата.

– Да, я вас знаю, – ответил ему Гарри.

– Вам говорили, чтобы вы пришли одни, – недовольно заметил мужчина, но сказал это не очень сердито.

– Мы хотели попрощаться, – объяснил ему Дариус. – И мы не знали... Мы хотели знать... как мы сможем связаться с ними там, куда они отправляются.

– Вы не сможете этого сделать, – сказал мужчина с оленем. – Вам будет тяжело с этим смириться, но вы, наверное, никогда больше не увидите их.

В автобусе, еще до того, как Гарри позвонил, и потом, пока они брели по парку, они уже допускали, что, вероятно, им придется расстаться навсегда. Но, услышав это сейчас, какое-то мгновение никто не мог вымолвить ни слова. Они просто смотрели друг на друга, словно парализованные.

Человек в свитере с оленем отошел от них на несколько шагов, чтобы они могли попрощаться, но заметил им:

– У нас очень мало времени.

Хотя Гарри потерял свой дом, счета в банке, работу и вообще все, кроме одежды, которая была сейчас на нем, все эти потери представлялись теперь не самыми страшными.

Из своего горького опыта Гарри вынес, что права на собственность составляют основу всех прав человека и его гражданских прав. Но его переживания по поводу того, что у него украли все, чем он владел, нельзя было сравнить с одной десятой, да что там – одной сотой страданий, которые приходилось пережить, теряя любимых, родных людей. Для него было ударом кража дома и всех сбережений, но эта последняя потеря оказалась подобна внутренней ране, как будто у него вырезали кусок сердца. Эту боль почти невозможно было вынести.

Они попрощались и сказали друг другу совсем немного слов – никакие слова не выразили бы их боль.

Все крепко обнимали друг друга, зная, что, вероятно, они прощаются навсегда, пока не встретятся на дальних берегах, лежащих за краем могилы. Их мать верила в эти дальние и прекрасные берега. Повзрослев, они отошли от тех представлений, которые она привила им. Но в этот момент, на этом месте, они снова пытались обрести веру. Гарри крепко обнял Бонни, потом Мартина и наконец подошел к брату. Тот только что со слезами попрощался с Джессикой.

Гарри обнял Дариуса, прижал его к себе и поцеловал в щеку. Он уже давно не целовал своего брата, даже не мог припомнить, когда это было в последний раз-. Они уже давно были слишком взрослыми для подобных нежностей. Теперь Гарри недоумевал, что за глупые правила у взрослых людей, не позволяющие им высказывать нежность друг к другу. Этим последним поцелуем они старались выразить, как сильно любят друг друга.

Волны разбивались об опоры пирса, но их рев казался Гарри тише, чем громкий стук его сердца. Он наконец выпустил Дариуса из объятий. Ему не хватало света, он в последний раз посмотрел в лицо брата, чтобы запомнить его навсегда.

Он желал запечатлеть это мгновение в памяти, потому что расставался с Дариусом, даже не имея ни одной его фотографии.

– Пора идти, – сказал человек в свитере с оленем.

– Может, еще не все потеряно, – сказал Дариус.

– Мы надеемся на это.

– Может, мир еще придет в себя.

– Будьте осторожны, когда пойдете через парк, – сказал Гарри.

– Не беспокойся за нас, – сказал ему Дариус. – Здесь нет никого страшнее меня. Вспомни, я же адвокат.

Смех Гарри больше напоминал рыдания.

Вместо слов прощания он произнес:

– Мой маленький братишка.

Дариус кивнул головой. В какой-то момент казалось, что он не сможет вымолвить ни слова, но потом он сказал:

– Большой брат.

Джессика и Бонни оторвались друг от друга, прижимая к глазам бумажные салфетки.

Девочки и Мартин тоже попрощались.

Человек в свитере с оленем повел одно семейство Дескоте вдоль пляжа. Вторая семья Дескоте стояла у пирса и смотрела им вслед. Все вокруг было бледным и призрачным, как во сне. Фосфоресцирующая пена волн впитывалась в песок с шуршанием и шипением, как будто властные голоса шептали неразборчивые предупреждения из тьмы ночного кошмара.

Гарри три раза оборачивался и смотрел на оставшихся родственников, но потом у него уже не было сил оглядываться назад.

Они продолжали шагать по пляжу на юг даже после того, как закончился парк. На пути попалось несколько ресторанов. Поскольку был понедельник, в этот вечер они все были закрыты. Потом миновали мотель и жилые кварталы. Из окон домов, стоявших на берегу, лился теплый свет. Там продолжалась жизнь, как будто люди за окнами не боялись наступившей темноты.

Пройдя, наверное, мили полторы, а может быть, и две, они снова приблизились к ресторану. Там горели огни, но большие окна были расположены высоко над землей, и Гарри не мог увидеть, есть там посетители или нет. Мужчина в свитере с оленем провел их мимо ресторана к парковке. Они подошли к белому с зеленым домику на колесах, рядом с которым все машины казались маленькими.

– Почему мой брат не мог подвезти нас прямо сюда? – спросил Гарри.

Их проводник ответил:

– Вашему брату лучше не знать про этот домик на колесах и не видеть его номер. Ради его же собственного спокойствия.

Они вошли в домик через боковую дверцу.

Внутри была крохотная прихожая, за ней виднелась кухня. Проводник отступил в сторону и показал, что им нужно пройти дальше внутрь.

Там их ждала женщина-азиатка. Ей было чуть за пятьдесят. На ней были черный брючный костюм и красная блузка с высоким китайским воротничком. Она стояла у стола в комнате за кухней. У нее было чудесное лицо и удивительно милая улыбка.

– Я рада, что вы пришли, – сказала она, как будто они заглянули к ней в гости. – Здесь за столом умещается семь человек, так что нам впятером места хватит. По пути мы сможем поговорить. Нам нужно многое выяснить.

Они все уселись за стол.

Человек в свитере сел за руль и завел мотор.

– Вы можете называть меня Мэри, – сказала женщина. – Вам лучше не знать моего настоящего имени.

Гарри хотел промолчать, но он не умел лгать:

– Боюсь, что я вас узнал, и уверен, что моя жена тоже знает вас.

– Это так, – подтвердила Джессика.

– Мы несколько раз обедали в вашем ресторане, – сказал Гарри. – Он расположен в Западном Голливуде. Очень часто вы или ваш муж встречали гостей у двери.

Она кивнула и улыбнулась:

– Я рада, что вы смогли меня узнать вне... как бы лучше выразиться, вне обычной обстановки.

– Вы и ваш муж такие приятные люди, – заметила Джессика. – Вас не так легко забыть.

– Вам нравилось у нас в ресторане?

– Там просто чудесно.

– Спасибо, вы очень добры. Мы всегда стараемся угодить нашим гостям. Но я не встречалась с вашими прелестными девочками, хотя и знаю, как их зовут, – сказала хозяйка ресторана. Она пожала руку каждой девочке. – Ондина и Вилла, меня зовут Мей Ли. Я рада познакомиться с вами. Я хочу, чтобы вы ничего не боялись. Теперь ваша жизнь в надежных руках.

Домик на колесах выехал со стоянки на улицу и двинулся дальше.

– Куда мы едем? – спросила Вилла.

– Сначала нам нужно выбраться из Калифорнии, – ответила Мей Ли. – Мы едем в Лас-Вегас. В этих местах много людей путешествуют в таких же домиках на колесах. Мы всего лишь одни из них. Потом я вас покину, и вы отправитесь дальше с другими людьми. Некоторое время фотографии вашего отца будут появляться в газетах, и пока о нем будут рассказывать разные небылицы, вы уже окажетесь в безопасном и спокойном месте. Вам придется изменить свою внешность и научиться помогать таким же людям, как вы. У вас появятся новые имена и фамилии. Вы поменяете прически. Мистер Дескоте, вам, видимо, придется отрастить бороду. Вам еще предстоит поработать с хорошим педагогом, чтобы расстаться с карибским акцентом, хотя его очень приятно слышать. О, вас ждет так много дел и изменений. Но вам будет достаточно приятно, хотя сейчас в это трудно поверить. У вас будет важная работа. Ондина, мир не пропал. Вилла, я повторяю тебе то же самое. Он просто проходит через край темного облака. Нам нужно многое сделать, чтобы это облако не поглотило нас окончательно. Я вам обещаю, что этого не случится. Перед тем как мы начнем, я могу предложить вам чай, кофе, вино, пиво или, может, лимонад?

* * *

...Раздетый до пояса, босой, я так замерз в эту жаркую июльскую ночь. Пройдя мимо зеленого стула и лилового столика, я останавливаюсь в конце комнаты, освещенной синим светом. Я стою перед открытой дверью. Я не желаю продолжать это странное путешествие. Мне хочется поскорее выбежать в теплую темную ночь, где мальчик снова может стать мальчиком. Туда, где правда, которую я, как мне кажется, не знаю, может оставаться вечно неизведанной.

Я не успел моргнуть и глазом, как будто меня перенесло с помощью волшебного заклинания, но я уже покинул синюю комнату и оказался в подвале строения, которое раньше было настоящим сараем и располагалось рядом с тем местом, где теперь стоит этот новый флигель. Старый сарай был полностью разрушен, землю разровняли и посеяли там траву. Но подпол остался нетронутым и был соединен с самыми глубокими подвалами нового флигеля.

Снова против моей воли меня потянуло вперед. Или, может, мне кажется, что помимо моей воли. Хотя я дрожу от страха перед какой-то неизвестной мне темной силой, которая увлекает меня, на самом деле мною движет скрытое желание все узнать, обрести и понять правду.

Я пытался подавить это желание с той ночи, когда была убита моя мать.

Я нахожусь в коридоре шириной футов шесть, с наклонным полом.

Со сводчатого потолка петлями свисает электрический провод. Неяркие лампочки, как на рождественской елке, висят на расстоянии фута одна от другой. Стены сложены из обычных красно-черных кирпичей, заляпанных цементом. В некоторых местах на кирпичах заплаты грязной белой штукатурки, гладкой и сальной, как жир на куске мяса.

Я стою в этом крохотном коридорчике, чувствуя, как колотится мое сердце. Я прислушиваюсь к звукам в комнатах подо мной, пытаясь понять, что меня может ожидать впереди. Я прислушиваюсь к звукам в комнатах, которые я уже миновал. Я хочу, чтобы меня кто-нибудь позвал и я мог бы вернуться в спокойный мир наверху. Но не слышно ни звука ни впереди, ни позади, только стук моего сердца. Хотя мне не хочется прислушиваться к тому, что оно шепчет мне, я понимаю, что сердце уже знает все ответы. В глубине души я понимаю, что правда о моей дорогой мамочке ждет меня впереди и что позади остался мир, который уже никогда больше не будет прежним для меня. Мир, который изменился раз и навсегда, и в худшую сторону. И случилось это тогда, когда я вошел во флигель.

Пол здесь каменный, и мне он кажется ледяным под моими босыми ногами.

Пол довольно круто идет под уклон, но коридор заворачивает широкой петлей, поэтому при необходимости можно толкать тачку вверх без особого усилия или спускать ее вниз, не рискуя, что она потащит тебя за собой.

Испуганный, я шагаю босиком по этому ледяному полу, поворачиваю и попадаю в помещение длиной в тридцать футов и шириной в двенадцать. Пол здесь ровный, спуск закончился. Низкий ровный потолок. Как бы припорошенные снегом тусклые елочные лампочки на петляющем проводе дают недостаточно света. В прежние дни, до того как на ранчо провели электричество, здесь хранили фрукты и овощи, собранный в августе картофель и сентябрьские яблоки. Подвал достаточно глубок, чтобы было прохладно летом и ничего не замерзало зимой. Здесь полки были заставлены домашними заготовками фруктов и овощей.

Какой бы ни была эта комната раньше, сейчас она выглядит совершенно иначе. Я просто примерзаю к полу и не могу двигаться дальше. Вдоль одной длинной стены и захватывая половину следующей, стоят фигуры людей в натуральную величину, изготовленные из белого гипса. У каждого своя ниша, и кажется, что люди пытаются выбраться из этих стен. Здесь фигуры взрослых женщин и девочек лет по десять-двенадцать. Все обнажены. Их, должно быть, двадцать, тридцать, а может, и сорок. Некоторые стоят в отдельных нишах, другие составляют группы в два или три человека. Они склонились голова к голове, раскинув руки и иногда соприкасаясь ими. Он нагло заставил одну группу схватиться за руки в безмерном отчаянии, ища спасения друг в друге. На лица невозможно смотреть. Чувствуется, что люди кричали, молили, агонизировали, боролись, корчились от невыносимой боли, страдали от такого кошмара, который было невозможно выдержать. Как правило, их позы выражали униженность. Они пытались защититься, вскинув руки, или умоляюще простирали их, или старались прикрыть ими грудь и гениталии. Одна женщина выглядывала сквозь растопыренные пальцы, прижав руку к лицу. Все они умоляли, плакали. Было видно, что они охвачены ужасом. Даже с первого взгляда можно было понять это. И если первое, что пришло на ум: это всего лишь гипсовые скульптуры, извращенное выражение помутившегося разума, – то тут же я понимаю, что на самом деле все гораздо хуже. Даже в полутьме их незрячие белые глаза зачаровывали меня. Под их взглядами я не мог сдвинуться с места.

Так всякий, взглянувший на лицо Медузы Горгоны, превращался в камень. Но ее лицо было ужасно, а лица передо мной были не такими.

Они пугают потому, что эти женщины могли быть матерями, напоминавшими мою мать, молодыми девушками, которые могли быть мне сестрами, если бы Бог послал мне сестру. Это были люди, которых кто-то любил, и они тоже любили кого-то. Они ощущали у себя на лицах тепло солнца и прохладу дождя. Они смеялись и мечтали о будущем. Они волновались и надеялись. Они превратили меня в камень, потому что я разделял с ними общечеловеческие черты, потому что я делил с ними их ужас и страшился его. Выражение измученных лиц было настолько страшным, что их боль стала моей болью, а их смерть – моей смертью. Их чувство покинутости и страх от того, что они были одиноки в последний час, передались мне.

Выносить это зрелище просто невозможно. Но мне необходимо смотреть на них, потому что хотя мне четырнадцать лет, всего лишь четырнадцать, я понимаю, что те муки, которые они перенесли, требовали сострадания и злости, потому что каждая мать могла быть моей матерью, сестры могли быть моими сестрами. Все они жертвы, подобно мне.

Можно подумать, что кругом всего лишь гипс, которому придали такую странную форму. Но гипс – только оболочка, материал, который помог сохранить выражение муки и ужасные молящие позы. На самом деле это не естественные позы женщин в момент смерти – им придали эти позы, выражающие муку, уже после их смерти. Даже в этой милосердной полутьме, в мерцающем свете лампочек я мог различить места, где гипс потерял свою первоначальную окраску. Его чистоту нарушили ужасные выделения, которые просочились изнутри, – серый цвет и цвет ржавчины, зеленовато-желтые отметины, биологическая плесень, анализ которой даст возможность установить дату появления фигур в нишах.

Запах в помещении невозможно описать – он настолько интенсивен и включает столько разных оттенков, что мне становится дурно. Позже выяснится, что он использовал колдовские отвары и химические составы, чтобы сохранить тела в их гипсовых саркофагах.