Темные реки сердца Кунц Дин

Ему это удалось до некоторой степени, хотя, конечно, происходило медленное разложение. Доминировал кладбищенский запах, запах потустороннего мира, возникающий после того, как живые попрощались с покойником и забили крышку гроба. Но еще присутствовал резкий запах аммония и свежий запах лимонов. Он сочетал в себе оттенки горечи, сладости и кислоты – все вместе создавало такую странную гамму ароматов, что только от одного этого, даже если забыть про ужасные фигуры, мое сердце дико колотится в груди, и моя кровь стынет, как стынут реки в январе.

В той стене, которая еще не до конца заполнена телами, приготовлена ниша для следующего «экспоната»! Он вытащил оттуда кирпичи и сложил их рядом. Снаружи, за стеной, он вынул еще почву. Подле выемки стояли пятидесятифунтовые мешки с готовым гипсом, длинное деревянное корыто для размешивания гипса, внутри обитое железом, две канистры фиксирующего раствора на дегтярной основе, инструменты, необходимые каменщику и скульптору, кучка деревянных кольев, мотки проволоки и многое другое, что я не смог разглядеть в темноте.

Он был готов. Ему была нужна только женщина, которая могла стать следующей фигурой в его выставке ужасов. Но и она уже была у него. Именно она помочилась там в фургоне от страха, и ее руки бились стаей испуганных птиц о дверь наверху.

Что-то двинулось, быстро и осторожно, вылезая из дыры в стене. Оно двигается между инструментов, через тени и отсветы огня, прозрачные, как лед. Увидев меня, оно застывает, как застыл я при виде замученных женщин в нишах.

Это – крыса, но необычная. Ее череп совершенно деформирован. Один глаз расположен ниже другого, рот скорчен в постоянную изломанную усмешку. За первой крысой следует вторая. Она также застывает при виде меня. Но прежде она поднимается на задние лапы. Она тоже не похожа на обычную крысу, но отличается и от первой – у нее странно длинные и искривленные конечности и небывало широкий нос на узкой морде.

Это, видимо, члены семьи паразитов, которые живут и питаются в катакомбах. Они прорыли туннели позади этих ниш и жрали останки, обильно пропитанные химикатами и веществами, консервирующими плоть несчастных жертв. Каждый год новое поколение паразитов производило новые виды мутантов, и они с каждым годом становились все ужаснее и ужаснее. Животные очнулись от столбняка и побежали обратно к норе, откуда появились. Я никак не могу прийти в себя.

* * *

Шестнадцать лет спустя эта длинная комната уже не была такой, какой она была в ночь сов и крыс. Гипс сорвали со стен и убрали. Жертв освободили из их ниш на стенах. Между колоннами из красно-черных кирпичей, которые отец Спенсера оставил между нишами как подпорки, была видна темная земля. Полиция и судебные патологоанатомы, работавшие долгие недели в этой комнате, попросили добавить вертикальные столбы между этими кирпичными колоннами. Казалось, они не верили подпоркам, которые установил Стивен Акблом.

В холодном сухом воздухе сейчас немного пахло землей и камнем, но это был чистый воздух. Резкие выделения химикатов и запах разложения уже исчезли.

Стоя снова в этой комнате с низким потолком, рядом с Элли и собакой, Спенсер помнил тот испуг, который охватил его, когда ему было всего четырнадцать лет. Но его поразило, что он ощущал не только испуг. Да, был и ужас, и отвращение, но сильнее ощущались жуткая злоба и жалость к мертвым. Сочувствие к тем, кто их любил, и вина за то, что он не смог никого спасти.

Еще он ощущал грусть оттого, что у него уже никогда не будет той жизни, которая открывалась перед ним до сегодняшней ночи.

Кроме того, его охватило неожиданное благовестие, которое чувствуешь в любом месте, где погибли невинные люди, начиная с Голгофы и кончая Дахау и Бабьим Яром. Такое происходит на безымянных полях, где Сталин погубил миллионы душ, и в комнатах, где жил Джеффри Дамер, и в камерах пыток инквизиции.

Почва в месте любого убийства осквернена грехами убийц, творящих там свои мерзкие дела. Такие люди часто считали себя избранными, но на самом деле они подобны навозным мухам, а ни один навозный жук или муха не могут превратить даже квадратный сантиметр почвы в священную землю.

Святые становятся их жертвами, погибающие вместо кого-то, кому судьба повелела продолжать жить. Хотя многие, зная или не зная об этом, умирают вместо других людей – эта жертва не менее священна, раз судьба выбрала для них такую долю.

Если бы в этих опустевших катакомбах были жертвенные свечи, Спенсер хотел в зажечь их и смотреть в их пламя, пока не ослепнет. Если бы здесь был алтарь, он бы стал молиться у этого алтаря. Если бы представилась возможность пожертвовать своей жизнью и взамен получить жизнь сорока одной жертвы и жизнь его матери, он ни секунды не колеблясь покинул бы этот мир, чтобы проснуться уже в ином. Но он мог сделать только одно – никогда не забывать, как люди страдали и умирали в этом месте. Такую жертву он приносил им. Он обязан был оставаться свидетелем. Если он забудет, то обесчестит тех, кто погиб здесь и вместо него тоже. Ценой памяти была его душа.

Рассказав про эти подвалы, какими они были, когда он пришел сюда на крик женщины, разбудивший его, Спенсер не мог дальше продолжать рассказ. Он продолжал говорить, по крайней мере ему так казалось, но потом понял, что слова застревают у него в горле. Его губы двигались, но не было слышно ни звука, в комнате царила тишина.

Наконец он издал высокий, резкий, короткий, почти детский вскрик страдания, похожий на тот крик, который вырвал его из сна в ту далекую июльскую ночь. И таким же стал следующий крик, встряхнувший его и освободивший от паралича. Он спрятал лицо в ладони и стоял, сотрясаясь от горя. Его горе было настолько сильным, что он не пролил ни слезинки и не мог рыдать. Спенсер ждал, когда пройдет этот приступ отчаяния.

Элли понимала, что его не утешит ни прикосновение, ни слова.

Рокки, обладая радостной собачьей невинностью, считал, что горе можно облегчить, если как следует помахать хвостом, приласкаться или ласково лизнуть грустного хозяина. Он начал тереться о ноги Спенсера и махать хвостом. Потом он отошел в сторону – его старания оказались напрасны.

Неожиданно Спенсер снова заговорил. Слова возникли так же спонтанно, как минуту назад замерли у него на губах.

– Я снова услышал женский крик. Он доносился из глубины подвала. Крик не был слишком громким, это был не вопль, а скорее жалоба Богу. – Спенсер направился к последней двери в конце подвала. Элли и Рокки шли за ним. – Проходя мимо женщин в нишах, я вспомнил что-то, что случилось шесть лет назад, когда мне было восемь лет, – другой крик. Крик моей матери. В ту весеннюю ночь я проснулся, проголодавшись, и вылез из кровати, чтобы взять что-нибудь перекусить. На кухне в стеклянной банке с крышкой лежали свежие шоколадные печенья. Я отправился за ними вниз. В некоторых комнатах горел свет. Я думал, что увижу маму или отца. Но никого не было.

Спенсер остановился у черной двери в конце подвала, который для него всегда был катакомбами – подземным кладбищем, и им останется навсегда, несмотря на то, что отсюда убрали все тела.

Элли и Рокки стояли рядом с ним.

– В кухне было темно. Я собирался забрать с собой побольше печенья, гораздо больше того, что мне разрешали съесть за один раз. Я полез в банку, когда услышал крик. Он доносился снаружи. Из-за дома. Я подошел к окну, возле которого стоял стол, и раздвинул занавески. Моя мама бежала по газону от сарая к дому. Он... он бежал за ней и догнал ее во внутреннем дворике у бассейна. Резко повернул к себе и ударил ее. Он бил ее по лицу, она снова закричала. Он бил ее. Бил, бил, бил! Еще и еще раз. Резкие, короткие удары. Мою мамочку. Он бил ее кулаком. Она упала. Он ударил ее по голове. Он ногой ударил мою маму по голове. Она замолчала. Все закончилось так быстро. Все закончилось слишком быстро. Он глянул в сторону дома. Он не видел меня в темной кухне через узкую щелку между занавесками. Он поднял маму и понес ее во флигель. Я все это время стоял у окна. Потом я высыпал печенье в банку, закрыл ее крышкой и пошел наверх. Лег в постель и накрылся с головой...

– И ничего не вспоминали в течение шести лет? – спросила Элли.

Спенсер покачал головой:

– Я далеко запрятал это воспоминание. Именно поэтому я не мог спать при включенном кондиционере. Глубоко подсознательно, не догадываясь об этом, я боялся, что он может прийти за мной ночью и я не услышу его шагов из-за шума кондиционера.

– И в ту ночь, спустя шесть лет, окно в вашей комнате было открыто, и вы услышали другой крик...

– Он взволновал меня сильнее, чем я понимал это сам. Крик поднял меня с постели, привел к флигелю и сюда, вниз. И когда я шел к этой черной двери, на этот крик...

Элли протянула руку к ручке двери, но он удержал ее.

– Нет, не сейчас, – сказал он. – Я еще не готов снова войти туда.

* * *

...Стою босиком на ледяном камне, потом подхожу к черной двери, переполненный страхом от всего, что я видел здесь сегодня. Но во мне еще живет и страх, рожденный той весенней ночью, когда мне было восемь лет. Этот страх подавлялся так долог, но вдруг он вырвался из моей души. Однако я нахожусь в том состоянии, когда уже не чувствуешь страха. Словами нельзя описать мои чувства. Я стою у черной двери, я ее касаюсь. Она такая черная, блестящая, как ночное небо без луны, отраженное на плоском безглазом лице пруда. Мне страшно, и я многого не понимаю. Мне одновременно восемь лет и четырнадцать, и я открываю дверь, чтобы спасти женщину, которая оставила кровавых птиц на двери. Но я еще хочу спасти и мою мать. Прошлое и настоящее слились воедино, и я вхожу в бойню.

Я открываю дверь в глубину, вокруг меня только ночь. Потолок над головой черный, как стены, а стены – черны, как пол. Пол похож на дорогу в ад. Обнаженная женщина в полубессознательном состоянии, окровавленная, с разбитыми губами, мотает головой, как бы пытаясь что-то отрицать. Она прикована к стальной плите. Кажется, что эта плита просто парит в темноте, потому что ее подпорки тоже черные. Единственная лампочка освещает только плиту. Лампочка в черном патроне плывет в пустоте, отражаясь в стальной плите мелкими точками, как какое-то небесное тело или луч резкого света, направляемый инквизитором, вообразившим себя богом. Мой отец весь в черном. Видны только его руки и лицо. Кажется, что они существуют отдельно от его тела, ведут свою собственную жизнь. Все напоминает последний этап создания нового существа. Из ниоткуда он достает тонкий блестящий шприц. На самом деле рядом с плитой находится шкафчик. Его не различишь в полной черноте – черное на черном.

Я кричу:

– Нет, нет, нет!

И бросаюсь на него, чем сильно удивляю отца. Шприц исчезает в темноте, из которой и появился. Я отталкиваю отца от импровизированного стола, из света в страшную темноту, пока мы не врезаемся в стену в конце вселенной. Я кричу и бью его, но мне четырнадцать лет, и я очень худой. Отец находится в расцвете сил, он сильный и мускулистый.

Я пытаюсь ударить его ногой, но я босиком, и толку от удара мало. Отец легко поднимает меня, разворачивается – я словно парю в воздухе – и бьет меня спиной о твердую черноту. У меня захватывает дух. Он ударяет меня еще раз. У меня возникает жуткая боль в спине. Я чувствую дурноту, перед глазами расплывается темнота. Она поднимается откуда-то изнутри, и она чернее, чем темнота вокруг меня. Но женщина кричит еще раз, и ее голос помогает мне прогнать внутреннюю темноту, хотя я и не могу справиться с отцом.

Он прижимает меня к стене своим телом, он приподнимает меня над полом, его лицо прямо предо мной, пряди черных волос падают ему на лоб. Его глаза настолько темные, что походят на дыры, через которые я как будто вижу черноту позади отца.

– Не бойся, не бойся, не бойся, мальчик. Мой малыш, мальчишка. Я тебя не обижу. Ты – моя кровь, мое семя, мое создание, мое дитя. Я тебя никогда не обижу. Все хорошо? Ты понимаешь меня? Да? Ты меня слышишь, сынуля, мой милый мальчик, мой милый малыш Мики, ты меня слышишь? Я рад, что ты здесь. Все должно было случиться рано или поздно. Лучше, что все уже случилось. Милый мальчик, мой милый мальчик! Я знаю, почему ты здесь, я знаю, почему ты пришел.

Я ошеломлен и растерян, и не могу ориентироваться здесь, в этой темноте. Я в ужасе от всего увиденного в этих катакомбах и из-за того, что отец ударил меня спиной о стену.

В том состоянии меня убаюкивает его голос. Я боюсь отца, но в голосе звучат убаюкивающие нотки, я почти верю, что он не причинит мне вреда. Может, я неправильно понял то, что увидел. Он продолжает говорить со мной таким же гипнотизирующим голосом. Слова льются мутным потоком, он не дает мне возможности подумать. Боже мой, у меня голова идет кругом, он продолжает прижимать меня к стене. Лицо, как огромная луна, нависает надо мной.

– Я знаю, почему ты пришел. Я понимаю тебя, я тебя чувствую. Я знаю, почему ты здесь. Ты – моя кровь, мое семя, мой сын. Ты похож на меня, как мое отражение в зеркале. Ты меня слышишь, Мики, мой милый маленький мальчик, ты меня слышишь? Я знаю, каков ты, почему ты сюда пришел, почему ты здесь, что тебе нужно. Я знаю, что тебе нужно. Я знаю, я знаю. И ты тоже знаешь это. Ты это знал, когда проходил через дверь и увидел ее на столе, увидел ее груди, увидел то, что находится у нее между ног. Ты знаешь, да, о да, ты знаешь, ты этого хочешь. Ты знал, ты знал, что ты хочешь, что тебе нужно и кто ты такой. Все правильно, Мики, все нормально, мой малыш, мой мальчик. Все нормально. Ты такой же, как я. Мы родились такими, каждый из нас, мы такими должны были быть.

Потом мы очутились у стола, я не знаю, как мы там оказались. Женщина лежит передо мной. Мой отец прижимается к моей спине и толкает меня к столу. Он крепко схватил мою правую руку и прижимает ее к груди женщины и тянет вниз по ее обнаженному телу. Женщина почти ничего не чувствует.

Потом она открывает глаза. Я смотрю в них. Я умоляю ее, чтобы она поняла меня, а он силком тянет мою руку к ее телу, касается ею везде. И говорит, говорит, не умолкая. Он мне объясняет, что я могу делать с ней все, что угодно. Все, что мне хочется. Все нормально, я рожден, чтобы делать это. Она здесь только для того, чтобы я делал с ней все, что угодно.

Я немного пришел в себя и начинаю сопротивляться, резко, но несильно, у меня не хватает сил для настоящего сопротивления. Его рука ухватила меня за горло, он душит меня и прижимает к столу своим телом. Левой рукой он меня душит, душит. Я чувствую во рту кровь и снова становлюсь таким слабым. Он знает, когда отпустить меня, чтобы я не потерял сознание. Он не хочет, чтобы я терял сознание. У него другие планы. Я привалился к нему и плачу. Мои слезы попадают на обнаженную кожу прикованной женщины.

Он отпускает мою правую руку. У меня почти не остается сил, чтобы отнять ее от тела женщины. Слышен звук металла. Рядом со мной. Я поворачиваю голову одной рукой, действующей будто сама по себе, – отец перебирает серебристые инструменты, которые тоже словно плавают в темноте. Он выбирает скальпель среди защипов и пинцетов, лезвий и игл, мерцающих во тьме. Хватает мою руку и вкладывает в нее скальпель. Стискивая мою руку своей, больно прижимает суставы пальцев, он заставляет меня взять скальпель. Женщина снизу видит наши руки и сверкающую сталь, она молит нас не причинять ей боль.

– Я понимаю тебя и знаю, каков ты, – говорит отец. – Я знаю тебя, милый мальчик, мой родной мальчик. Знаю, все знаю. Ты расслабься и будь самим собой. Она тебе не кажется прекрасной? Ты не считаешь, что она самое прекрасное существо, которое ты когда-нибудь видел? Ты подожди, мы покажем ей, как стать еще прекраснее. Папочка покажет тебе, кто ты есть и что тебе нужно, что тебе понравится. Разреши мне показать тебе, как хорошо быть самим собой. Слушай, Мики, слушай меня. Те же самые мутные потоки рождает твое сознание, одна и та же темная река течет через твое и мое сердце. Прислушайся, и ты все услышишь. Ты услышишь, как глубокая темная река ревет там, она быстра и стремительна, и сильно грохочет. Позволь этой реке нести тебя вместе со мной, только со мной. Мы рядом. Высоко подними это лезвие. Ты видишь, как оно сияет? Пусть она увидит его. Ты видишь, что она увидела его? Она уже не отводит от него глаз. Лезвие высоко в воздухе сверкает в твоей и в моей руке. Почувствуй силу, которой мы обладаем, властвуя над нею, над всеми слабыми и глупыми, над всеми, кто никогда нас не поймет. Оставайся со мной, подними лезвие высоко...

Он уже не сжимает мне шею, а держит мою правую руку с лезвием. Левая рука у меня свободна. Вместо того чтобы протянуть руку назад или попытаться ударить его локтем – это не помогло бы мне, – я упираюсь рукой в стальной стол. Мне придают силы страх и ужас, и отчаяние. Напрягшись, я отталкиваюсь от стола. Потом упираюсь ногами. Я отталкиваюсь от стола двумя ногами и ударяю этого ублюдка, он теряет равновесие. Он покачнулся, все еще не отпуская руку со скальпелем, и пытается снова сжать мое горло. Но потом он падает на спину, а я падаю сверху на него. Скальпель летит в темноту. Оттого, что я рухнул на него, у отца перехватывает дыхание. Я свободен. Свободен. Я спотыкаюсь и бегу через черную дверь. Правая рука болит. Я ничем не могу помочь женщине. Я могу привести помощь, полицию. Кого угодно. Ее еще можно спасти. Я спотыкаюсь, но сохраняю равновесие, выбегаю в катакомбы, бегу, бегу мимо всех этих белых гипсовых женщин, пытаюсь кричать. Мое горло кровоточит внутри. Мне больно, и я не могу исторгнуть ни звука, только шепот. Но на ранчо меня никто не услышит. Здесь только я, он и обнаженная женщина. Но я бегу, бегу, кричу шепотом, и меня некому услышать.

* * *

Выражение лица Элли поразило Спенсера.

Он сказал:

– Мне не нужно было приводить тебя сюда, нельзя было подвергать тебя подобному испытанию.

Она казалась серой в беловатом свете лампочек.

– Нет, ты должен был это сделать. Если у меня были какие-то сомнения, они сейчас исчезли. Ты никогда не мог... сделать ничего подобного. Тебе нельзя было продолжать жить с таким грузом на сердце.

– Но мне от этого не отделаться. Мне всегда придется жить с этим. Теперь я не знаю, почему я поверил, что могу нормально жить. Я не имею права перекладывать часть этого веса на тебя.

– Ты можешь продолжать нормальную жизнь... Но тебе нужно все вспомнить. Мне кажется, что теперь я знаю, что произошло в те минуты, которые ты не помнишь.

Спенсер не мог смотреть ей в глаза. Он смотрел на Рокки. Собака сидела в полном отчаянии – голова была опущена, уши тоже. Рокки сильно дрожал.

Спенсер перевел глаза на черную дверь. От того, что он найдет за нею, зависит, какое будущее его ждет – с Элли или без нее. Может, у него вообще нет будущего.

– Я не пытался бежать к дому, – сказал он, снова возвращаясь к прошлой ночи. – Он поймал бы меня на полпути. Прежде чем я смог бы воспользоваться телефоном. Вместо этого я, выскочив через шкаф, пробежал по комнате с документами и повернул направо в переднюю часть строения, в галерею. Сбегая по ступенькам в его студию, я слышал, как он из темноты бежал за мной. Я знал, что у него был пистолет в нижнем левом ящике стола. Я видел его там однажды, когда что-то искал в столе по его поручению. Вбежав в студию, я зажег свет и пробежал мимо его мольбертов и шкафов с красками, кистями и холстами. Стол в форме буквы L стоял в конце студии, я перепрыгнул через него, свалил стул и, дернув ящик, выдвинул его. Пистолет был там. Я не знал, как из него стрелять, и не знал, стоит он на предохранителе или нет. У меня сильно болела правая рука. Я с трудом удерживал эту чертову штуку двумя руками. Отец сбежал по лестнице и ворвался в студию – он пришел за мной. Поэтому я прицелился и нажал курок. Пистолет не стоял на предохранителе. Отдача почти усадила меня.

– Ты попал в него?

– Я, наверное, дернул пистолет, когда нажимал курок, и пуля попала в потолок. Но я не выпускал пистолет из рук, и отец приостановился. Он стал двигаться гораздо медленнее. Но он был таким спокойным, Элли, удивительно спокойным. Как будто ничего не случилось. Просто мой отец, милый старый папочка, немного волновался из-за меня. Понимаешь, он повторял мне, что все будет хорошо. Он пытался заговорить меня, как он это делал в той черной комнате. Все было так искренне. Он меня гипнотизировал. Он был уверен, что ему это удастся, я должен был только поверить ему.

Элли сказала:

– Он же не знал, что ты видел, как он бил твою мать и понес ее в сарай шесть лет спустя. Он мог предполагать, что ты свяжешь ее смерть с тем, что увидел в тайных комнатах, когда перестанешь паниковать, но до тех пор, он считал, у него еще было время, чтобы манипулировать тобой.

Спенсер не сводил взгляда с черной двери.

– Да, может, он думал именно так. Я не знаю. Он мне сказал, что, если я буду похож на него, я смогу постичь, в чем смысл жизни, узнать всю полноту жизни, без всяких правил и ограничений. Он обещал, что мне понравится то, что он мне покажет. Он еще сказал, что мне уже начало нравиться там, в черной комнате, но я боялся позволить себе насладиться этим чувством, однако скоро я привыкну и смогу получать от всего этого удовольствие.

– Но тебе это не понравилось, ты испытывал отвращение.

– Он повторил, что мне понравилось, что он видел, как мне это понравилось. Он снова говорил, что в моей крови его гены, они текут во мне, как река. Они текут через мое сердце. Наша общая река судьбы, темная река наших сердец. Когда он подошел к столу так близко, что я уже не мог промахнуться, я в него выстрелил. Он упал назад. Было ужасно видеть струю крови. Я был уверен, что убил его. Но до этой ночи я не видел кровь и показавшуюся струйку принял за кошмарный поток крови. Он упал на пол и перевернулся лицом вниз. Он лежал очень тихо. Я выбежал из студии и спустился вниз. Черная дверь все еще ждала его.

Она некоторое время молчала. Спенсер не мог говорить.

Потом Элли сказала:

– И в этой комнате с женщиной... это те минуты, которые ты не можешь вспомнить?

Дверь. Ему следовало взорвать эти старые подвалы. Чтобы все превратилось в пыль и грязь и было замуровано навечно. Ему не следовало оставлять эту черную дверь, чтобы не было возможности снова открыть ее.

– Когда я вернулся обратно, – с трудом продолжал он, – мне пришлось держать пистолет в левой руке, потому что он смял мне все суставы правой руки, когда сжимал ее. Рука просто пульсировала от боли. Но я чувствовал в ней... не только боль. – Он посмотрел на свою руку. Тогда она была более тонкой, юношеской рукой четырнадцатилетнего мальчика. – Я все еще ощущал... гладкую кожу женщины после того, как он силой приложил мою руку к ее телу. Я чувствовал округлости ее грудей. Их упругость и мягкость. Помнил ее плоский живот. Жесткость волос на лобке... и ее жар. Все эти ощущения сохранила моя рука. Они все еще присутствовали так же реально, как и моя боль.

– Ты в то время был мальчиком, – сказала она. В ее тоне не было отвращения к нему. – Ты в первый раз видел обнаженную женщину и в первый раз коснулся женщины. Боже мой, Спенсер, в такой экстремальной обстановке – она была не только страшной и эмоционально насыщенной, все ощущения соединились тогда – многое для тебя в тот момент произошло впервые. То, что ты касался ее, сильно подействовало на тебя. Так могло случиться и при нормальных условиях. Твой отец прекрасно понимал это. Он был умный сучий сын! Он пытался, используя твое смущение и волнение, манипулировать тобой. Но это все ничего не значит!

Она была такой понимающей и всепрощающей. В этом искореженном мире те, кто был слишком милосерден, расплачивались за свое милосердие.

– Я вернулся сюда через катакомбы, прошел мимо всех мертвецов в нишах. Кровь моего отца стояла перед моими глазами, а моя рука помнила ощущение ее грудей. Мне ярко припоминалось ощущение ее твердых, словно резиновых, сосков, когда они упирались в мою ладонь...

– Прекрати истязать себя.

– Никогда не лги собаке, – сказал Спенсер.

На этот раз в высказывании не содержалось даже намека на юмор. В его словах слышались горечь и ярость, пугавшие его.

В его сердце кипела ярость, она была чернее пола в этой комнате и чернее двери перед ними. Он уже не мог избавиться от этой ярости, как не мог в ту жаркую июльскую ночь избавиться от ощущения тепла и округлости женской груди, жившего в его руке, и бархатистости женской кожи. Его ярость не имела выхода и в течение шестнадцати лет лишь росла. Его подкорка хранила ее все эти годы. Он не был уверен, что знает, против кого она направлена – против отца или его самого. У нее не было цели, и он отрицал присутствие этой ярости в себе и глубже загонял ее внутрь. Теперь она конденсировалась в крепкий настой чистейшего гнева, и тот разъедал его, как настоящая кислота.

– ...Я продолжал ощущать ее соски на своей ладони, – продолжал он. Его голос дрожал от страха и гнева. – И вернулся сюда, к этой двери. Открыл ее. Вошел в черную комнату... И потом я помню только, как я уходил отсюда и за мной закрывалась эта дверь...

* * *

...Босиком шагаю через катакомбы, в моей памяти провал более черный, чем комната позади меня. Я не помню, где я сейчас был и что случилось. Прохожу мимо женщин в нишах. Женщины, девочки, матери, сестры. Их молчаливые вопли. Постоянные крики. Где же Бог? Волнует ли все совершенное здесь Бога? Почему Он оставил их здесь? Почему Он оставил меня? Огромная тень паука ползет по их гипсовым лицам, среди петель, провода, на котором укреплены лампочки. Когда я прохожу мимо ниши в стене, приготовленной для женщины, лежащей в черной комнате, мой отец выходит из этой дыры, из темной земли, покрытый кровью, качаясь и хрипя в агонии, но так быстро, слишком быстро, быстро, как паук. Яркий блеск стали разрывает тени. Нож:. Он иногда писал натюрморты и на них изображал ножи. Они у него сверкали, как священные реликвии. Блеск стали и рвущая боль на моем лице. Пистолет падает, и я прижимаю руки к лицу. Кусок щеки болтается до самого подбородка. Я чувствую обнаженные зубы под пальцами. Эта ухмылка идет вдоль всего лица с этой стороны. Язык бьется о пальцы сквозь открытую рану. Отец пытается снова нанести мне удар. Размахивается, падает. Он слишком слаб и не может подняться. Я прячусь от него, прикладываю кусок щеки на место. Кровь льется между пальцами вниз по горлу. Я пытаюсь соединить свое лицо. О Боже, я стараюсь, чтобы мое лицо не распадалось, и бегу, бегу отсюда прочь. Позади меня он не может подняться с пола от слабости, но у него хватает сил, чтобы кричать мне вслед:

– Ты убил ее, ты убил ее, малыш, мой мальчик, ты убил ее, ты убил ее?

* * *

Спенсер не мог смотреть Элли в лицо. Пожалуй, он уже никогда не сможет смотреть ей прямо в глаза. Он смотрит на нее искоса, он видит, что она тихо плачет. Она оплакивает его, слезы льются градом, и лицо блестит от слез.

Он не может поплакать о себе. Он даже не смог выпустить из себя свою боль и очиститься от нее. Он не знал, заслужил ли он слезы – свои, ее или чьи-то еще.

Он ощущал в себе только ярость, но не знал, на кого ему нужно ее направить.

Он сказал:

– Полиция нашла мертвую женщину в черной комнате.

– Спенсер, он убил ее, – сказала Элли. Голос у нее дрожал. – Это обязательно должен был сделать он. Полиция сказала, что это сделал он. Ты был геройским мальчиком.

Глядя на черную дверь, он покачал головой:

– Элли, когда он мог убить ее? Когда? Он уронил скальпель, когда мы оба повалились на пол. Потом я побежал, и он устремился за мной.

– Но там были и другие скальпели, другие острые инструменты лежали в этом ящике. Ты же говорил об этом сам. Он схватил один из них и убил ее. На это ему потребовались секунды. Всего несколько секунд, Спенсер. Этот ублюдок был уверен, что ты не сможешь убежать далеко, что он все равно поймает тебя. Он был настолько взволнован после схватки с тобой, что не мог больше ждать, он трясся от возбуждения, ему было нужно убить ее, быстро и жестоко!

– Позже он валялся на полу, после того как ранил меня. Я убегал отсюда, и он кричал, спрашивая – убил ли я ее, понравилось ли мне убивать ее.

– О, он все знал. Он знал, что она была мертва до того, как ты вернулся сюда, чтобы освободить ее. Может, он был ненормальным, а может, и нет. Но как верно то, что существует ад, так безусловно и то, что он был живым воплощением зла. Разве ты этого не понимаешь? Он не мог совратить тебя и не смог тебя убить, поэтому он решил испортить тебе всю жизнь, если ему это только удастся, посеять семена сомнения в твоем мозгу. Ты был еще мальчиком и почти ничего не видел от ужасного потрясения, у тебя все перепуталось в голове. Он прекрасно понимал твое волнение. Он все знал и постарался использовать его против тебя. Для него в этом заключалось удовольствие – больное, извращенное удовольствие!

В течение большей половины своей жизни Спенсер пытался убедить себя, что все происходило, как в том сценарии, который Элли только что представила ему, но провал в его памяти оставался. Продолжавшаяся амнезия, казалось, доказывала, что правда на самом деле была иной, хотя он так старался убедить себя в обратном.

– Иди, – хрипло сказал он. – Беги в машину и уезжай отсюда. Поезжай в Денвер. Мне не следовало привозить тебя сюда. Я не стану тебя просить остаться со мной.

– Я уже здесь и не собираюсь уходить отсюда.

– Я сказал, уезжай скорей!

– Ни за что!

– Уходи и забери с собой собаку.

– Нет.

Рокки визжал, трясся, прижимаясь к колонне из темного, кровавого кирпича. Он так мучился, Спенсер никогда прежде не видел его таким.

– Возьми его с собой, ты ему нравишься.

Сквозь слезы она сказала:

– Я не уеду. Черт возьми, это мое решение, и ты не можешь ничего решать за меня.

Он повернулся к ней, схватил ее за лацканы кожаной куртки и приподнял над полом. Он добивался, чтобы она наконец поняла его. В ярости и страхе, испытывая отвращение к самому себе, ему удалось посмотреть ей в глаза.

– Бога ради, после всего, что ты слышала и видела, неужели ты ничего не поняла? Часть меня осталась в этой комнате, на этом столе, где он кромсал женщин, как мясник. Я оставил здесь то, с чем не могу дальше жить. Бога ради, что это может быть, а? Что-то еще похуже, чем эти проклятые катакомбы? Хуже, чем все остальное? Наверное, это самое ужасное, потому что все остальное я был в состоянии вспомнить. Если я вернусь сюда и вспомню, что сделал с ней, я этого уже никогда не забуду. Я не смогу спрятаться от этого. И эта память... она как огонь. Огонь, обжигающий меня. Все, что осталось, что еще не сгорело, – это уже не я. Элли, после того, как я узнаю, что я сделал с ней... И тогда с кем же ты останешься? С кем ты останешься здесь, в этом Богом забытом месте? С кем, я спрашиваю тебя?

Она подняла руку к его лицу и нежно провела пальцами вдоль линии его шрама. Спенсер попытался отпрянуть от нее. Она сказала:

– Если бы я была слепой и никогда не видела твоего лица, я все равно достаточно хорошо тебя знаю, и ты можешь разбить мое сердце.

– О, Элли, не нужно!

– Я никуда не пойду.

– Элли, пожалуйста.

– Нет!

Он не мог злиться на нее. Особенно на нее. Спенсер отпустил Элли и уронил руки. Ему снова было четырнадцать лет. Он стал слабым после своей вспышки. Он боялся и был один.

Она положила руку на ручку двери.

– Подожди. – Он достал пистолет из-за пояса, сдвинул предохранитель, дослал пулю и протянул его Элли. – Лучше, чтобы все оружие было у тебя. – Она начала протестовать, но он ее прервал: – Держи пистолет в руках и не подходи ко мне слишком близко.

– Спенсер, что бы ты ни вспомнил, ты не станешь себя вести, как твой отец. Это не может случиться в одно мгновение, как бы ужасно все ни было.

– Откуда ты все знаешь? Я провел шестнадцать лет, пытаясь что-то выяснить. Подходил к этой тайне и так и эдак. Я старался освободиться из темноты, но мне это не удалось. Но если что-то случится... – Она поставила пистолет на предохранитель. – Элли...

– Я не хочу, чтобы раздался случайный выстрел.

– Мой отец боролся со мной на ковре, щекотал меня и корчил мне рожи, когда я был маленьким. Он играл со мной в мяч. Когда я захотел научиться рисовать, он терпеливо учил меня. Но до и после ... он приходил сюда, тот же самый человек, и мучил женщин и девочек, час за часом, и иногда даже по нескольку дней. Он легко переходил от этого мира к тому, который находился наверху...

– Я не собираюсь держать тебя под прицелом. Я не боюсь, что ты обратишься в какого-то монстра. Я знаю, что это невозможно. Пожалуйста, Спенсер, не проси меня об этом. Нам нужно довести дело до конца.

В тишине катакомб он остановился на мгновение, чтобы подготовить себя к следующему шагу. В этой длинной комнате ничто не двигалось. Никакие крысы, изуродованные, или какие бы то ни было другие твари здесь больше не жили. Дресмунды получили инструкции избавиться от них, прибегнув к яду.

Спенсер открыл черную дверь.

Зажег свет.

Помедлил на пороге, потом вошел внутрь.

Собака с несчастным видом последовала за ним. Может, она боялась оставаться одна в катакомбах. Но может, в этот раз ее страдания были полностью связаны с настроением хозяина. Значит, она понимала, что тому была нужна компания. Рокки не отходил от Спенсера.

Элл и вошла последней, и тяжелая дверь закрылась за ней.

Место бойни было таким же неприятным, как в ночь ножей и скальпелей. Исчез стол из нержавеющей стали, и комната была пуста. В полной черноте не на чем было задержать взгляд. В какой-то момент комната словно сузилась до размеров гроба, а потом вдруг показалась гораздо больше, чем была на самом деле. Единственным источником света оставалась лампочка в черном патроне под потолком.

Дресмундам приказали, чтобы свет был во всех помещениях. Им не говорили, чтобы они убирали в этой комнате, но здесь было совсем мало пыли.

Видимо, потому, что комната была плотно закрыта и в ней не было вентиляции.

Это было хранилище времени, запертое на шестнадцать лет. Здесь хранилась не память о прошлом, а потерянные воспоминания.

На Спенсера комната подействовала неожиданно сильно. Сейчас, спустя шестнадцать лет, он ясно представлял блеск скальпеля под лампой.

* * *

...Босиком, держа в левой руке пистолет, я спешу вниз из студии, где я стрелял в своего отца. Я пробираюсь сюда через дверцу шкафа, в мир, не похожий на тот, что остался там, наверху, а напоминающий мир из книг Льюиса Кэрролла. Я бегу через катакомбы и боюсь взглянуть направо или налево, потому что мне кажется, что все эти мертвые женщины пытаются освободиться от гипса и из своих ниш. Меня вдруг обуял дикий страх, что они смогут выбраться оттуда – как будто гипс еще не застыл, – они дотянутся до меня и заберут меня с собой в одну из этих ниш. Я сын своего отца, и будет справедливо, если я задохнусь под холодным мокрым гипсом. Он просочится в ноздри и польется вниз в мое горло, и я превращусь в одну из фигур этой выставки, перестану дышать и стану прибежищем для крыс.

У меня так сильно бьется сердце, что после каждого удара немного темнеет в глазах. Это происходит на короткое время, как будто прилив крови разрывает сосуды в глазном яблоке. Я ощущаю каждый удар сердца в своей правой руке. У меня пульсируют от боли фаланги – «лаб-даб», три маленьких сердечка в каждом пальце. Но мне приятна эта боль. Мне нужно почувствовать сильную боль. Там, наверху, и спускаясь вниз, в комнату с синим светом, я несколько раз бил распухшими костяшками по пистолету, зажатому в левой руке. Теперь я бью по нему еще сильнее, чтобы у меня не осталось никаких ощущений, кроме боли. Потому что... потому что вместе с ощущением боли, Господи ты Боже мой, у меня в руке, как грязь на бинтах, остается ощущение гладкой женской кожи. Мягкие округлости и теплая упругость ее плоти, твердые соски, трущиеся о мою ладонь. Плоский живот, напрягшиеся мышцы, когда она борется с наручниками. Влажный жар, в который он силой заставляет меня сунуть пальцы, хотя я сопротивляюсь и женщина даже в полуобмороке просит не делать этого. Она не отводит от меня глаз. Ее глаза молят меня о помощи. В них выражение скорби. Но у предательской руки своя память, от которой невозможно отделаться, и от этого мне становится плохо. Все ощущения в моей руке неприятны мне. То же я могу сказать и о чувствах, переполняющих мое сердце.

Я сам себе неприятен, меня охватывают отвращение и боязнь самого себя.

Но существуют и другие – нечистые – эмоции, они связаны с возбуждением моей отвратительной руки. Я останавливаюсь перед черной дверью черной комнаты, приваливаюсь к стенке, и меня начинает рвать. Я весь покрыт потом и дрожу. Я отворачиваюсь от стены, очистился только мой желудок. Я приказываю себе взять ручку двери своей израненной рукой. Боль пронзает всю руку, когда я резко открываю дверь. И вот я внутри черной комнаты.

Не смотри на нее. Не смотри! Не смотри! Не смотри на обнаженную женщину. Ты не имеешь права смотреть на нее. Нужно, не глядя на нее, подойти к столу. Пусть она будет для тебя формой телесного цвета. Ты можешь найти дорогу и не взглянуть на женщину.

– Все нормально, – говорю я ей, голос у меня хриплый оттого, что отец меня душил. – Все нормально, леди, он – мертв; лежи, я его убил. Я вас сейчас развяжу и выпущу отсюда, не бойтесь. – Потом я понимаю, что не знаю, где искать ключи от наручников. – Леди, у меня нет ключей, нет ключей, мне нужно пойти за помощью, позвать полицейских. Но все в порядке, он – мертв.

Она не издает ни звука. Краешком глаза я вижу, что она не шевелится.

Она, наверное, не пришла в себя после ударов по голове, она, может быть, в полубессознательном состоянии, а может, сейчас потеряла сознание. Но мне не хочется, чтобы она пришла в себя после того, как я уйду: ей будет страшно, она останется одна. Я помню выражение ее глаз – наверное, в глазах моей матери в самом конце тоже было такое же выражение. Мне не хочется, чтобы она боялась, когда придет в себя. Она может подумать, что он вернется к ней. Все, все кончено. Я не хочу, чтобы она боялась. Мне нужно привести ее в сознание, потрясти ее, чтобы она проснулась. Она должна понять, что он мертв, и что я приду, и ей помогут. Я иду к столу, стараясь не видеть ее тела, я собираюсь смотреть ей только в лицо. Меня останавливает запах. Ужасный запах бьет мне в нос. Меня начинает мутить. Голова кружится. Я выставляю одну руку вперед, к столу, чтобы удержаться за него. Это правая рука, она все еще помнит округлость ее груди. Я опускаю руку в теплую, вязкую, скользкую жидкость, которой не было здесь раньше. Я смотрю ей в лицо. Рот открыт. Глаза. Мертвые пустые глаза. Он добрался до нее. Две глубокие раны, резкие и жестокие. Вся его жуткая сила была вложена в эти удары. Раны на горле и на животе. Я отпрянул от стола, от женщины и натолкнулся на стену. Вытирая свою правую руку о стену, я зову Иисуса и мою мать и повторяю:

– Леди, пожалуйста, леди, пожалуйста.

Как будто она сможет прийти в себя, если прислушается к моей мольбе. И все будет нормально, если она проявит свою волю. Я вытираю, вытираю, вытираю руку, сверху и снизу, тру ее о стену. Я стираю не только то, чего я коснулся, но вытираю все, что рука ощущала, когда женщина была живой. Вытираю и сильно прижимаю руку к стене. Сильно, еще сильнее. Вытираю со злостью, тру так, что мне становится больно, пока у меня не начинает гореть рука, пока в ней не остается ничего, кроме боли. Тогда я некоторое время стою спокойно. Я даже не осознаю, где нахожусь. Я помню, что здесь есть дверь, и иду к ней. Прохожу через нее. Да, дальше идут катакомбы.

* * *

Спенсер стоял посредине черной комнаты, держа правую руку перед глазами. Он не сводил с нее взгляда под резким источником света. Казалось, он сомневался, что это была его собственная рука.

Он заявил с удивлением:

– Я пытался ее спасти.

– Я это знала, – сказала Элли.

– Но я никого не смог спасти.

– Это не твоя вина.

В первый раз после того страшного июля он подумал, что, может, не сразу, но постепенно он сможет допустить, что на нем не лежит страшный груз вины. Он был виновен не больше, чем любой другой человек.

Он мог страдать от темных воспоминаний, от того, что знал, какое зло могут творить люди, знал такие вещи, с которыми не захочет столкнуться ни один нормальный человек, а ему пришлось с ними столкнуться, но он не был ни в чем виноват...

Рокки залаял громко, два раза.

Спенсер был поражен и сказал:

– Он никогда не лает.

Элли быстро повернулась к двери, снимая пистолет с предохранителя, но момент упустила. Дверь резко открылась.

Добродушный мужчина, тот самый, который ворвался в домик Спенсера в Малибу, влетел в черную комнату. В правой руке у него была «беретта» с глушителем. Он улыбался и палил из пистолета, вбегая в комнату.

Элли получила пулю в правую руку и взвизгнула от боли. Рука дернулась и выпустила пистолет. Элли отшвырнуло к стене. Она откинулась на эту черноту, еле дыша от шока и от боли в руке. Она видела, что «узи» сползает у нее с плеча. Она пробовала схватить его левой рукой, но он выскользнул из ее пальцев и упал на пол в стороне от нее.

Пистолет тоже проехал по полу по направлению к мужчине с «береттой». Но Спенсер рванулся за «узи» в тот миг, когда автомат падал на пол.

Продолжая улыбаться, человек выстрелил еще раз. Пуля высекла искры из стены в миллиметре от руки Спенсера. Тот был вынужден попятиться, а пуля пронеслась рикошетом по комнате.

Казалось, что стрелок не обратил внимания на визг пули, как будто он был заговорен и его безопасности ничего не могло угрожать.

– Я предпочитаю не стрелять в вас, – сказал он. – Я также не хочу убивать Элли. У меня относительно вас совершенно другие планы. Но одно только неверное движение – и у вас не останется никакого выбора. Бросайте мне «узи».

Вместо того чтобы выполнить приказание, Спенсер подошел к Элли. Он прикоснулся к ее лицу и посмотрел на плечо.

– Как твоя рана?

Она зажимала плечо, не желая выдавать, насколько ей больно, но он мог прочитать правду в ее глазах.

– Нормально, у меня все нормально. Это ерунда, – сказала она.

Но Спенсер видел, что, солгав ему, она покосилась на скулившую собаку.

Тяжелая дверь в «мясницкую» осталась приоткрытой. Кто-то придерживал ее и не давал закрыться. Стрелок отступил в сторону, чтобы некто мог войти. Вторым человеком был Стивен Акблом.

* * *

Рой был уверен, что эта ночь будет одной из самых интересных в его жизни. Такая же выдающаяся, как та, которую он провел с Евой сразу после знакомства. Он, правда, считал, что не предает Еву, надеясь, что сегодняшняя ночь даже превзойдет прежнюю. Здесь было удивительное сочетание событий: наконец он поймал эту женщину; появилась возможность узнать, обладал ли Грант сведениями об организованной оппозиции Агентству; Рой предвкушал удовольствие, которое испытает, когда измученного Спенсера освободит от его бед; возбуждала уникальная возможность быть рядом с одним из величайших художников столетия, когда тот вновь займется делом, которое прославило его; и еще, когда все закончится, может быть, ему удастся сохранить великолепные глаза Элеоноры. Космические силы приложили все старания, задумав такую ночь.

Когда Стивен вошел в комнату, выражение лица Спенсера Гранта окупило для Роя потерю двух вертолетов и одного спутника. Лицо Спенсера потемнело от злобы, черты исказились. Это была ярость в чистом виде, поэтому в ней была видна удивительная красота.

Хотя Грант был в ярости, он отошел к женщине.

– Привет, Мики, – сказал Стивен. – Как у тебя дела? – Сын – раньше Мики, а теперь Спенсер – был не в состоянии вымолвить ни слова. – У меня в порядке, но... обстоятельства... весьма сложные, – продолжал художник.

Спенсер Грант по-прежнему молчал. Рой похолодел, увидев глаза бывшего копа.

Стивен огляделся. Он посмотрел на потолок, черные стены, пол.

– Они обвинили меня и в гибели той женщины в ту ночь. Это ты прикончил ее тогда, но я взял на себя твою вину. Сделал это ради тебя, мой малыш-мальчиш!

– Он к ней не прикасался! – сказала Элли Саммертон.

– Разве? – спросил художник.

– Мы знаем, что это так.

Стивен с огорчением вздохнул.

– Ну конечно, он этого не делал. Но он мог бы это сделать. – Акблом поднял руку и показал расстояние в полсантиметра указательным и большим пальцами. – Еще бы чуть-чуть...

– Ничего подобного, – снова сказала женщина.

Но Спенсер молчал. Он не мог ничего сказать.

– Почему вы так считаете? – опять спросил Стивен. – А мне кажется, я прав. Я думаю, если бы он был немного умнее и я уговорил бы его снять штаны и сначала влезть на нее, то потом он с удовольствием взял бы в руки скальпель. Понимаете, он в то время уже был почти готов к этому.

– Ты – не мой отец, – отсутствующим голосом произнес Спенсер.

– Мальчик мой дорогой, вот тут ты ошибаешься. Твоя мать твердо верила в нерушимость брачных клятв. Я был ее единственным мужчиной. Я уверен в этом. Перед концом, в этой комнате, она не могла скрыть от меня ни единого секрета. – Рой подумал, что Грант полетит через всю комнату с яростью быка, не обращая внимания на пули. – Какая жалкая маленькая собачонка, – продолжал Стивен. – Посмотрите, как она дрожит и повесила голову. Мики, этот красавец как раз для тебя. Он мне напоминает, как ты себя вел здесь тогда. Когда я дал тебе шанс возвыситься, ты оказался слюнтяем и не смог его использовать.

Женщина была вне себя от злости, казалось, что ее злость даже сильнее, чем страх, хотя она, конечно, боялась. Ее глаза никогда не были прекраснее.

– Мики, как давно все это было, и какой это новый мир, – сказал Стивен, делая шаг к сыну и женщине и оттесняя их назад. – Я опередил свое время и был близок к авангарду, не понимая этого. Газеты писали, что я ненормальный. Я должен потребовать, чтобы они отказались от своих слов, ты со мной согласен? Сейчас на улицах полно людей, которые более опасны, чем я в то время. Банды устраивают стрельбу везде, где им заблагорассудится. Детишек расстреливают прямо на игровой площадке в детском саду, и никто ничего не предпринимает. Грамотных людей больше волнует, как бы вы не съели консерванты, которые украдут у вас три с половиной дня вашей жизни. Вы читали об агентах ФБР в Айдахо – они расстреляли там беззащитную женщину. У нее на руках был ребенок. Они выстрелили в спину ее четырнадцатилетнему сыну, когда тот попытался убежать. В газетах постоянно пишут о подобных вещах, Мики! Люди, подобные Рою, занимают высокое положение в правительстве. Ты знаешь, я бы сегодня мог стать весьма видным человеком в политике. У меня есть все, что нужно для этого. Мики, я совершенно нормальный человек. Папочка у тебя абсолютно нормальный и никогда не был ненормальным. Безнравственный, да. Я согласен с этим. С самого раннего детства у меня были предпосылки для этого. Я всегда любил получать удовольствие. Мальчик мой, я не сумасшедший. Вот Рой. Он охраняет безопасность людей, является защитником республики. Мики, дорогой, он же буйно промешанный!

Рой улыбался Стивену. Ему было интересно, какую шутку придумал художник. Тот был удивительно забавным. Но Стивен прошел в комнату, и Рой не мог видеть его лицо, только затылок.

– Мики, ты бы слышал, как Рой разглагольствует о жалости и сочувствии. О том, как плохо живут многие люди, и значит, им не следует мучиться. Необходимо уменьшить население на девяносто процентов, чтобы спасти окружающую среду. Он любит всех и понимает, как они страдают. Он плачет об этих людях. И когда появляется шанс, он их убивает, чтобы сделать общество немного лучше. Мики, это же просто чушь! Ему предоставляют вертолеты и лимузины, и денег без счета, и убийц с большими автоматами и пистолетами. Разрешают бродить, где ему угодно, и строить лучший мир. И это человек, Мики, я подчеркиваю, у которого в мозгу ползают черви.

Рой решил ему подыграть и сказал:

– Черви у меня в мозгу, огромные скользкие черви в моих мозгах.

– Видишь, – сказал Стивен. – Это Рой, он забавный парень. Он хочет всем нравиться. Многие люди похожи на него. Я прав, Рой?

Рой почувствовал, что сейчас последует самое главное заявление.

– Ну, Стивен, мне не хочется хвалиться...

– Понимаешь, – продолжал Стивен, – он еще и скромник. Скромный и добрый человек и всегда кому-то сочувствует. Ты нравишься всем, Рой, не так ли? Давай, не будь таким скромным.

– Ну да, я нравлюсь многим людям, – признался Рой. – Но только потому, что я с уважением отношусь к ним.

– Вот это правда! – сказал Стивен. Он засмеялся. – Рой ко всем относится с глубоким уважением. Почему? Он – киллер-убийца, использующий любые и равные возможности. Равные возможности для всех, начиная от помощника президента, погибшего в парке Вашингтона, – они постарались, чтобы его смерть походила на самоубийство, – и кончая обычным инвалидом, которого расстреляли, чтобы прекратить его ежедневную борьбу за жизнь. Рой не понимает, что такие вещи можно делать ради удовольствия. Только ради удовольствия. Иначе они приобретают оттенок сумасшествия. Правда, это так. Нельзя убивать ради благородной цели. Он относится к этому так серьезно и считает себя мечтателем, идеалистом. Но он поддерживает только свои идеалы. Тут я не стану с ним спорить. Для него нет авторитетов, и у него отсутствуют предрассудки. Для него все равны. Он самый бешеный лунатик из всех живущих на земле. Вы со мной согласны, мистер Ринк? У него от убеждения изо рта брызжет пена.

Ринк? Рой не желал, чтобы Ринк или Фордайс присутствовали здесь. Ради Бога, им не нужно ничего подобного видеть. Они обычные исполнители, лишенные высоких идей.

Он повернулся к двери, удивляясь, почему не слышал, как ее открывали. Рой увидел, что у двери никого нет. И тут же услышав, как царапнул «узи» по цементу, когда Стивен Акблом поднимал автомат с пола, Рой понял, что здесь происходит.

Слишком поздно.

В руках Стивена загрохотал «узи». Пули пронзили тело Роя. Он упал, перевернулся и попытался выстрелить. Хотя у него в руках все еще был пистолет, он не мог заставить свой палец нажать на курок. Парализован. Он был парализован...

На фоне выстрелов и визга отлетавших рикошетом пуль раздалось грозное рычание – это был звук из фильма ужасов. Он эхом отозвался в черных стенах и показался более ужасным, чем свист пуль. От него кровь застывала в жилах. Секунду Рой не мог понять, что это такое и откуда шел ужасный звук. Он почти решил, что это Грант – на лице у человека со шрамом была написана такая ярость. Но в следующий миг он увидел, как зверь летел по воздуху к Стивену. Художник пытался повернуться, чтобы обороняться от обезумевшей собаки. Но это исчадие ада уже налетело на него и вдавило его в стену. Пес грыз его руки. Стивен уронил «узи».

Собака лезла на него, пытаясь добраться до его лица и горла.

Стивен закричал.

Рой хотел объяснить ему, что самые опасные люди, и, наверное, собаки тоже, это те, кого сильно били и унижали. Когда у них отняли гордость и надежду, когда их загнали в последний угол, когда им уже было нечего терять... Необходимо позаботиться, чтобы не было таких отчаявшихся людей, следует проявлять к ним жалость как можно раньше. Только это им требуется. В этом настоящее благородство и самая большая мудрость. Но Рой не сумел поделиться своими соображениями с художником, потому что обнаружилось, что он не только обездвижен, но не может вымолвить ни слова.