Смертоносная чаша Сазанович Елена

– Хорошо, Вано. И еще раз спасибо. Что бы я без тебя делал? Но все же… Так мало прошло времени, ведь ты не мог целый час покупать свои жалкие сигареты?

– Не мог, – тут же согласился он, – и действительно прошло очень мало времени.

– Значит, ты должен был заметить человека, который спустился по лестнице?

– В том-то и дело, что я никого не видел!

– Хорошо, давай рассуждать логически, благо, меня этому учит жена. Вася живет на последнем, пятом этаже. Лифта в доме нет. Не мог же мой «доброжелатель» испариться в воздухе? В этом подъезде нет даже технического этажа! И ход на крышу давно заколочен, даже лестницу убрали. Как же ты прикажешь это понимать?

Вано нахмурился. И нервно забарабанил толстыми пальцами, явно доставшимися ему в наследство не от музыкантов или художников.

– Я уже думал об этом. Испариться он, конечно, не мог. И никто, абсолютно никто не повстречался мне, когда я поднимался по лестнице. Но…

– Что – но? – От волнения я забыл про свою боль и оторвал голову от подушки.

– Но дело в том, Ник, что, когда я шел к тебе… Я услышал, как хлопнула дверь. По-моему, это было на пятом же этаже. Вначале я подумал, что это была дверь Васиной квартиры. Но потом… Когда думал, куда мог подеваться твой «дружок», понял, что это вполне могла быть и соседская дверь.

– Вот оно! – Я поднял вверх указательный палец. – Уже теплее, а то история с привидениями мне не очень-то по вкусу. На этаже три квартиры. Васину исключаем. Остается совсем немножко – всего две. Их-то мы и проверим.

– Ты хотел сказать – я проверю. Ты, полагаю, еще не настолько здоров.

– Я здоров как бык. – Для убедительности я осторожно поднялся и покачал головой. – Разве что немного ноет голова и болят руки. Но руки мне сейчас не настолько нужны, главное – цела голова.

– Да, – усмехнулся Вано, – что-то ты подозрительно быстро поправился.

– Я вижу, ты не рад за товарища?

Вано не ответил. Он внимательно рассматривал бронзовую фигурку Афродиты со всех сторон. Даже умудрился понюхать. И я еще раз отметил про себя, что он дилетант до неприличия.

– Я не видел у нее раньше этой скульптуры, – наконец сказал я.

– Скажи, Ник, а она действительно ценная?

– Это даже и слону понятно, только, как я вижу, до тебя не доходит.

– А откуда у Васи могла оказаться эта работа? – не ответил он на мой сарказм.

Я пожал плечами.

– Если это вообще ее. Васька живет довольно простенько. Как-то эта вещь не вписывается в ее интерьер.

– Неужели ты думаешь, Ник, что преступник такой идиот? Бабахнул тебя золотом по голове и тут же его бросил в угол, как бы компенсируя причиненное тебе зло? Нет, тут скорее другое. Я, если хочешь знать, склоняюсь к другой версии. Скорее всего, этот парень вообще не связан с убийством Стаса. Скорее, обычный вор. Ну, скажем, сосед Васи, знавший о существовании этой ценной вещицы. Воспользовавшись отсутствием девушки, он проникает в квартиру, но тут некстати появляешься ты…

– Может быть, может быть, – протянул я. – Но, думаю, об этом шедевре легче спросить у Василисы. А нам прежде всего нужно прощупать ее замечательных соседей.

В дверь, находившуюся левее Васиной, мы звонили настойчиво, а в итоге – безрезультатно. Вано даже приложил ухо к замочной скважине. Но за дверью стояла абсолютная тишина, поэтому мы решили попытать счастья у соседей справа. Но звонить нам не пришлось – только мы вплотную приблизились к двери, как она мгновенно отворилась и на пороге появилась Баба-Яга. Иначе ее и назвать было нельзя.

Насколько я помню сказки розового детства, дама на пороге в точности соответствовала этому образу. Крючкообразный нос. Круглые красные глазки. Седые клочья волос, выбивающиеся из-под косынки. Засаленный фартук. И метла в костлявых руках. Я не был знатоком по части определения возраста женщин, но этой меньше ста лет нельзя было дать. Она, казалось, вот-вот рассыплется у нас на глазах. И, уж конечно, трудно было предположить, что она способна треснуть меня по башке со всей силой и тут же вприпрыжку убежать и скрыться в своей избушке. Кроме того, судя по ее внешности, меньше всего в жизни она интересовалась старинными бронзовыми статуэтками, и образ Афродиты, ну, никак не мог ее взволновать.

– Как здоровьице, бабушка? – выпалили мы с Вано почти одновременно. Не знаю почему, но в данный момент нас обоих, ну, очень заинтересовало здоровье Бабки-Ежки.

– Кхе-кхе, – кашлянула она, дыхнув от души водочкой. – Вот, подметала прихожую. Вижу, гости к соседям пожаловали.

– Через дверь увидели? – полюбопытствовал я, поскольку дверного «глазка» не имелось в наличии.

– Я все, сынки, вижу.

Тут инициативу перехватил Вано, изобразив на своем небритом лице уголовника подобие невинности и умиления.

– Мы, бабуль, в гости пришли. Во-от в эту квартирку. – Он указал на дверь, за которой по-прежнему царило молчание. —

– Не знаете, случаем, где хозяин?

– Да как утром ушел, так вроде и не появлялся.

– Не может быть! – Вано настолько естественно удивился, что даже я ему поверил. – Ну, как же, бабуля, может, вы ошибаетесь? Час назад он, точно, был здесь. Может, за сигаретами вышел?

– Я никогда, милки, не ошибаюсь. – Старуха всем видом показала, насколько она оскорблена. Даже так тряхнула своими седыми космами, что косынка сползла на затылок. – Я и сама подивилась. Никогда так ранехонько не убегал. Работенка-то у него, видно, ночная. Как вечерком уходит, так под утречко и заявляется. Все время такой надушенный. Расфуфыренный, будто каждый день женится. И волосы зачем-то маслом мажет. А зачем, спрашивается? Сухие они у него чересчур, что ли? А вот сегодня, вижу, совсем ранехонько встал. Думаю, с чего это? Уволили его, что ли?

– Ох, бабуля. – Вано лукаво пригрозил своим толстым пальцем. – Вы все – вижу да вижу. А как можно через дверь видеть? А? Может, вы просто слышите? Ну, шаги. Или дверей хлопок?

– Ты меня не путай, – совсем рассердилась старуха. – Сказала, вижу – значит, вижу. И вас, стало быть, видела. – И она уставилась своими красными круглыми глазками на наши ботинки. Мы машинально последовали ее примеру. И опустили головы. – Ага, ты, значит, первый зашел. – Она ткнула меня костлявым пальцем прямо в грудь. – В точности, ты. Ботинки, как у солдата. Такие грубые, толстые. Денег не хватает, что ли, на обувь? Раз у солдат берешь. Хотя вроде бы и не служивый по виду.

– Вы гадалка, бабуля? – промурлыкал Вано, насколько позволял его бас.

– Поживешь с мое – сам гадалкой станешь. – И она впилась взглядом в обувь моего друга. – Точно. Ты, стало быть, позже подкатил. Ботиночки-то у тебя будут поприличнее. Остроносые, даже слегка кремом помазанные. В дырочки… А первой она туда зашла.

– Кто??? – вскрикнули мы в один голос.

– Чего так распыхтелись, как чайники? К Ваське-то зачем все хором пожаловали? День рождения у нее, что ли? Хотя нет, вроде она июнем рожденная. Ну да, помню, в прошлом году…

Если вначале я испугался, что своими вопросами мы можем вспугнуть Бабку-Ежку и она не пожелает с нами беседовать, то теперь понял, что глубоко ошибался. Бабульке только и надо было, чтобы кого подловить да поболтать. И я предвидел, что сейчас конца и края не будет этому монологу. Нет уж, лучше пусть обижается, но времени даром я терять не собирался. И поэтому тут же бесцеремонно перебил старушку. Она, как я и предполагал, незамедлительно обиделась.

– Так кто же она, бабушка? Кто до нас успел побывать у Василисы?

– Кто-кто! Может, и не она вовсе! А, к примеру, он!

– Ну, бабуль, нескладно получается. Так хорошо про нас рассказали. А тут не могли определить, кто же был на самом деле – она или он, а?

– А ты поди разбери! Когда и мужики, и бабы – все в одном ходят! Штаны да ботинки!

Я начинал догадываться, как бабуля «видит» через дверь. Похоже, это понял и Вано, поскольку он внимательно рассматривал маленькую дырочку, пробитую в низу двери.

– Так вот где ваш наблюдательный пункт, бабуля.

– Ишь, догадливый какой. – Бабку почему-то обрадовало, что мы не такие уж простофили. И она даже помягчела. – Ну, так попробуй, догадайся, кто был сперва у Васьки, а затем шмыгнул в комнату расфуфыренного соседа. Он или она? Когда ботинки и штаны.

– Но про нас-то вы, бабуля, сразу скумекали, что не тетки мы вовсе, а?

– Хе-хе-хе, – тихонько захихикала старуха. – Да уж, конечно. Размер обуви, поди, сорок пятый. Да и ноги у обоих колесом. Как у кавалеристов. А то… То другое вовсе было. И не разберешь. Штаны широченные и длиннющие. Ботинки-то с трудом и рассмотрела. И вовсе не поняла, ноги мужика или бабы. Хотя…

– Что – хотя?! – вновь воскликнули мы в один голос.

– Хотя похоже, она это была. Она любит такие широченные штаны носить.

– Ну, кто? Кто она-то? – Мы сгорали от нетерпения, и медлительность старухи нас раздражала.

– Она-то? Да краля эта.

– О Боже! Да какая краля?

– А вы, милки, Бога не поминайте запросто, иначе вообще ничего не скажу. Мне-то до этого вовсе дела нет. А вы, видать, очень уж любопытные!

Наконец до меня дошло, как можно побыстрее вытянуть всю информацию из старухи. Я мигом скрылся в Васиной квартире и через минуту явился с рюмочкой коньяка, которым совсем недавно приводил меня в чувство Вано.

Глаза Бабы-Яги радостно заблестели – я попал в десятку.

– Вот так-то лучше будет, да и повеселее, – удовлетворенно крякнула она, опрокинув рюмашку, как заправский выпивоха, и промокнув губы засаленным фартуком. – Так про что это я? Ах, да. Краля эта все время к нашему расфуфыренному соседу заходит. Тоже все время разряженная. А губищи раскрасит так, что и глядеть тошно. И штаны широкие носит, как у матроса. И волосы распущенные, чернющие, ну, прямо как у Бабы-Яги. Вот-вот, на ведьму-то и похожа, – торжественно заключила старуха, явно решив, что она по сравнению с этой девицей царевна прекрасная.

Но в любом случае показания старухи уже кое-что значили, и нам не мешало встретиться с хозяином этой квартиры.

– Хорошо, бабуля, – ласково пробасил Вано. – Но ведь и дружок этой ведьмы может носить такие широкие штаны. Это теперь, в общем-то, модно.

– Дурацкая мода! Глядеть противно, – махнула костлявой рукой старуха. – Он и носит такие штаны. У него вообще на каждый вечер новый костюм. И чего он только не надевает! Но я вам скажу, что этим утречком он вышел в «дудочках». Брючки такие еще во времена царя Гороха носили. Я-то помню! Славненькое было времечко! Да… Вышел он, говорю вам, в узеньких брючках, до косточек. И носки бордовые видны были. Значит, потом не он это был. Значит, краля эта и заходила. Сперва к Ваське. А потом – шмыг к соседу. Ключик у нее всегда при себе имеется. Уж я-то знаю!

– Ну, бабушка, спасибо за ценную информацию, – торжественно произнес Вано, сообразив, что все, что можно, мы уже вытянули из бабули. Он крепко пожал руку ей, да, видно, не рассчитал силы. Бабуля восприняла это как величайший знак почестей.

– Ну, куда вы так спешите, милки? Может, еще по рюмашечке? За рюмашечкой и разговор поскладнее будет.

– Нет, бабуля, – уже более строго ответил Вано, – нас ждут дела.

– Понимаю, понимаю, – хитро подмигнула она красным глазом. – Я-то сразу скумекала, из милиции вы.

Мы удивленно переглянулись.

– Да не пугайтесь вы так. Я милицию, ох, как уважаю. Поэтому все вам без утайки и выложила. От чистого сердца. К тому же не по вкусу мне этот тип и его краля. Я-то свое пожила. Уж знаю, что в этой квартирке что-то нечисто. Так что на меня можете рассчитывать. Уж теперь я постараюсь побольше увидеть. И дырочку в дверях поболее сделаю. Где вас-то найти, когда будет важная информация?

– Где? – Вано откашлялся. – Мы сами, если надо, вас разыщем, бабушка. Но вы не переусердствуйте, пожалуйста. Живите, как и жили, понятно?

– А как же! Чтоб не спугнуть злодеев. Мне все понятно. Конспирация, так, милки? – И, вновь хитренько подмигнув, она исчезла за своей дверью.

А мы еще некоторое время чувствовали, как из дверной щелочки смотрят на нас круглые любопытные глазки, поэтому поспешили скрыться в квартире Васи, чтобы как следует переварить информацию.

Мы сидели на Васином диване. Пили Васин кофе. И молчали. А за Васиным окном светило тоже, наверно, Васино солнце. Осень нам дарила последнее тепло, от этого становилось еще грустнее. Мне очень не хватало девушки, но я понимал, что печальные мысли надо запрятать глубоко-глубоко. И сосредоточиться на фактах, которые могут привести к истине.

– Да-а-а, – нарушил молчание мой друг. – Старуха хоть и пьяница, но не принимать во внимание то, что она нам рассказала, нельзя. Без сомнения, хотели украсть эту скульптуру. И это наверняка был сосед. Или его девица. Но, скорее, они вместе запланировали кражу. Думаю, теперь не важно, кто именно ударил тебя по голове, он или она. Главное – дождаться этого типа.

– Если он работает по ночам, мы можем прождать его до рассвета. Не проще ли сходить в домоуправление и узнать, кто здесь проживает?

– Не думаю, что нам с радостью начнут выкладывать информацию, – возразил Вано. – Мы же не из милиции, которую так боготворит бабуля. К тому же не хотелось бы спугнуть этого парня.

– В таком случае, Вано, ты можешь здесь торчать до утра. Но мне это не светит. Я должен отнести Васе кое-какие вещи. А до этого переговорить с Оксаной.

Я собрал вещи по списку и направился к выходу. Вано последовал за мной. Открыв дверь, мы моментально поняли, что опять повезло: к нам спиной стоял высокий стройный человек в брюках-«дудочках», из-под которых выглядывали бордовые носки. Его волосы были тщательно смазаны гелем. Он неторопливо открывал свою дверь ключом. На звук наших шагов он резко повернул голову и, потрясенный, вскрикнул:

– Вы?

Мы, в свою очередь, не менее удивленно уставились на него. Вообще этим утром мы все делали одновременно и были чертовски похожи на сиамских близнецов.

– Да уж, – первым нашелся Вано, – вот так сюрприз. А я и не знал, что вы, господин Толмачевский, сосед Василисы.

Толмачевский явно нервничал, пощипывая свои тоненькие усики.

– Собственно говоря, что вы тут делаете? – некстати сказал он. – Насколько мне известно, Василисы в данное время нет. И, возможно, еще долго не будет.

– А вот это – как сказать, – ответил я. – Думаю, с вашей помощью нам удастся освободить ее из тюрьмы.

– С моей помощью? – Он удивленно вскинул черные густые брови. – Что вы этим хотите сказать, Ник?

Мне вообще-то хотелось не говорить, а просто врезать по этой физиономии. Я уже понимал, что он играет не последнюю роль в этой криминальной драме. Но ни говорить, ни бить его мне не пришлось, потому что я почувствовал легкий шорох за дверью и вспомнил, что мы не одни: бабуля, вообразив себя великим сыщиком, неотступно следит за движениями наших ног, и ее зоркий глаз прилип к глазной скважине. Мне это не совсем нравилось, поэтому я предложил продолжить беседу в квартире управляющего «КОСА». Он некоторое время колебался, но отказ пригласить нас оказался бы не в его пользу. И он, широко распахнув дверь, предложил нам войти.

Я вовсе не удивился, что он жил именно так, а не иначе. Меньше всего я представлял его живущим в убогой хижине и довольствующимся картошкой и чаем. Его квартира была отделана на западный манер. Интерьер создавал впечатление роскошного простора и одновременно изысканной простоты. Типичная эстетская стильность. Безупречное чувство пропорций. Даже дверные ручки были не просто ручками, а непременно в форме листа. А стены в прихожей были непременно белыми, тем самым создавая иллюзию большого пространства. Зеркало в коридоре отражало гостиную. Сама гостиная выглядела нарочито «холодной», и эту строгость подчеркивала черная мебель: легкие стулья, один овальный и два маленьких круглых стола. Белые жалюзи, длинный белый светильник и небольшая коллекция работ современных художников, чья абстрактная живопись, несомненно, повлияла на стиль всей квартиры.

А еще в интерьер неожиданно вписалось покрывало на диван, сделанное из белого льна с фетровыми аппликациями. Здесь не было ничего лишнего и ничего дешевого, начиная от сделанных из африканских масок светильников в прихожей и напольных ваз, расписанных восточными узорами. Заканчивая коллекцией картин и старых икон.

Я, конечно, понимал, что управляющий ночного клуба, где нас до отвала бесплатно кормили самыми деликатесными блюдами и поили до умопомрачения самыми изысканными винами, не может жить иначе. И все же… Я чувствовал, что это не все имеющиеся ценности и Толмачевский намеренно ютится в скромненьком доме, путь и в центре столицы. Еще я чувствовал, что количество денег, сосредоточенных в руках администрации «КОСА», достигает космических размеров, и, без сомнений, следствие нужно вести именно в этом направлении. Разгадка – в «КОСА».

Толмачевский достал из стеклянного бара бутылку неизвестного нам напитка и улыбнулся, и даже причмокнул языком.

– Это ратафия. Не слыхали? Иначе – сладкая водка. Мне приготовили ее по старинному рецепту. Замечательный вкус! Не откажите, попробуйте.

Мы с Вано сидели, как круглые болваны, не зная, как себя вести. Но на всякий случай решили не отказываться от выпивки, чтобы почувствовать себя свободнее в этих хоромах. Васин жалкий коньячок, от которого все время першило в горле, не шел ни в какое сравнение. Мягкое, нежное тепло сразу разлилось по телу, и мои глаза наполнились слезами.

– Удивительный напиток, не правда ли? – продолжал Толмачевский, желая протянуть время. – И делается ратафия из толченых персиковых косточек. Представляете, как просто! Ими нужно наполнить штоф до половины, залить (по горлышко) старой французской водкой, поставить на солнце недели на четыре или пять, потом слить и на бутылку этой водки всыпать один фунт сахара. А пить ратафию лучше всего из таких вот рюмочек, сделанных из тончайшего богемского стекла, чтобы хорошо был виден золотисто-янтарный цвет напитка. Не правда, ли, здорово?

Мы с Вано пили молча. Мы не были приучены к ратафиям, но наслаждались чудной водкой не меньше Толмачевского, при этом отлично помня, что вовсе не за этим сюда явились.

А Игорь Олегович уже совершенно взял себя в руки и стал предельно спокоен. Пожалуй, это спокойствие вернулось к нему именно в его роскошном доме. Поглядывая на нас, людей сомнительной внешности, он понял, что ему нечего бояться: деньги и власть всегда сумеют его защитить. Я же, изучая его холеную внешность, его безупречный интерьер, поклялся, что наказания на сей раз ему не удастся избежать.

– Ратафия действительно прекрасна, – сухо сказал я, – но нас прежде всего интересует, что вы делали сегодня утром, между одиннадцатью тридцатью и двенадцатью тридцатью.

Он удивленно вскинул брови, а потом неожиданно рассмеялся во весь голос.

– Ник! Не будьте смешным! На такие вопросы я вам отвечать не обязан. Или у вас имеется лицензия на содержание частного сыскного агентства?

– Не имеется, – в тон ему ответил Вано, – и, безусловно, на этот вопрос вы будете отвечать в прокуратуре, после того как мы там расскажем, что сегодня в указанное время кто-то проник в квартиру Василисы Вороновой, кстати, вашей ближайшей соседки. Проник с целью кражи и покушался на жизнь Задорова, по необходимости оказавшегося в этой квартире.

На сей раз этот красавчик Толмачевский не на шутку встревожился: его широкие, восточного типа скулы напряглись, а восточного типа, узкие глаза расширились.

Казалось, он действительно удивлен.

– Ник, на вас покушались? О Боже! Неужели! Здесь! Но кто? Зачем? Я не понимаю… Какой смысл?

– Это мы и хотим выяснить.

Толмачевский закурил длинную тонкую сигару, после чего вновь взял себя в руки.

– Странно одно, что все это вы почему-то желаете выяснить у меня. Смею вас заверить, господа, что в указанный вами промежуток времени я отсутствовал.

– Хорошо, допустим, – кивнул Вано, – вас не было. Тогда, скажите, Игорь Олегович, кто в это время имел возможность открыть дверь вашим ключом? Есть неоспоримые доказательства, что в эту квартиру заходили.

Толмачевский вплеснул руками. И на указательном пальце блеснул перстень с рубином.

– Это исключено! Ключ имеется только у меня. И у моей дамы.

– Кто она?

– На этот вопрос я не обязан отвечать. Это сугубо интимные вещи. Но в любом случае в это время она не могла присутствовать в этой квартире, поскольку я лично встречался с ней в отдаленном от этого дома месте.

Мы переглянулись. Это становилось любопытным. Они, видимо, решили состряпать друг другу железное алиби. Что ж, достойная попытка заморочить наши головы.

– И где вы встречались? Наверняка в загородном лесу, где ни души. И вас, без сомнений, никто не видел.

– Напротив. – Толмачевский в упор смотрел на меня. И на его лице не дрогнул ни один мускул. – Напротив, Ник. Мы встречались в самом многолюдном месте, в ресторане «Плаза». Не думаю, что вы там бывали, – язвительно добавил он, – но смею вас уверить, что там всегда полно интуристов и «новых русских».

При словосочетании «новые русские» я невольно заскрежетал зубами. Я терпеть не мог этого определения. Подобных Толмачевскому я всегда причислял к неким неполноценным гибридам, которые ни к России, ни к Западу не имеют никакого отношения. Они старательно делали вид, что возрождают Россию, жалко копируя Запад, начиная с трусов и кончая идеями. В итоге превращаясь в уродов, по несчастливой случайности родившихся в нашей стране и, к счастью для заграницы, туда не смотавшихся.

Я не мог понять, откуда они появились, каким дьяволом рождены, какой чудовищной мыслью выкормлены. Продавшие Россию. Крикливо молящиеся за нее и одновременно пьющие из нее кровь. Такого мерзкого цинизма, пожалуй, не знала ни одна страна. И ни одна страна не позволила бы себя так опозорить, заплевав свое прошлое и настоящее.

После таких гладковыбритых рож «западного образца», после таких гладковымытых блестящих квартир «западного образца» мне всегда хотелось сбежать в чисто поле, встретить на пути какого-нибудь старичка, старого русского. Поболтать ни о чем – о погоде, о неурожае, о старых фильмах и о старых подвигах. Он наверняка понятия не имеет, что такое модернизм и абстракционизм – и слава Богу! Плевать хотел он на все это. Зато он прекрасно знает цену другому. Цену, которую может знать только старый русский. Цену того, что бесценно.

За своими размышлениями я не услышал, что еще раз сболтнул Толмачевский на своем высокопарном наречии. Но, думаю, я немного потерял. В любом случае алиби всегда прекрасно. Толмачевский же умело выкручивается. Но я поклялся, что до конца выкрутиться я ему не позволю.

Управляющий поднялся с места, ненавязчиво дав понять, чтобы мы поскорее убирались ко всем чертям.

– Ну, что ж, до вечера? – улыбнулся он, приглаживая свои тоненькие усики. – Надеюсь вновь встретиться с вами в клубе.

– И не надейтесь, мы умирать не собираемся, – довольно грубо ответил я. – Если судьба и заведет в «КОСА», то, скорее, по другой причине.

– В жизни всякое случается. – Он пожал искусственными плечами. – И вам ли об этом не знать? Кто хоть раз прикоснулся к гармонии, проповедуемой нашим клубом, как знать, может, и захочет вернуться.

– Скажите, Игорь, вам было известно, что у Василисы есть бронзовая скульптурка Афродиты, очень ценная? – вдруг в упор, ну, прямо выстрелил Вано.

Молодец парень! Ловко он того подловил! Толмачевский вздрогнул, и его спесь мигом улетучилась – он не на шутку встревожился, узкие глазки забегали, губы пересохли.

– Афродиты? Нет, не припомню. Нет, не знал… Прошу извинить, но меня ждут дела. Всего доброго. – И он поспешно выпроводил нас за дверь.

Мы вышли на улицу. Я с удовольствием глотнул свежий воздух, пахнущий осенней листвой и сентябрьским дождем. Все-таки здорово жить, когда рядом нет таких толмачевских.

– Фу, какая гадость, – поделился я с Вано своими глубокими впечатлениями от встречи.

– Ты зря так горячился, Ник. С этими типами нужно вести себя осторожно.

– Да мы и так вели себя, как дураки. Все ему выложили за просто так. И ничего из него не выудили. Разве что помогли этому деграданту тщательно подготовить алиби.

– Все нормально, Ник, – не согласился с моими доводами Вано. – Кое в чем нам все-таки удалось застать его врасплох. К тому же его алиби можно проверить. Таких ярких бизнесменов обычно знают в ресторанах. Он вряд ли сможет выкрутиться.

– В таком случае, его алиби пусть проверяет Порфирий.

Вано улыбнулся. Видимо, он тоже окрестил Стеблова Порфирием. Как схожи человеческие мысли. Значит, и поступки не менее похожи – отсюда и надо плясать.

– Где тебя искать, Вано? Надеюсь, ты уже не собираешься накладывать на себя руки? Мир, может, и жесток, но не настолько, чтобы умирать, радуя тем самым таких вот толмачевских. Уж я его, точно, переживу и постараюсь побольше пронюхать про это сомнительное заведение. Так какой у тебя номер? – Я приготовился записать телефон, вытащив ручку и блокнот из спортивной сумки.

– У меня нет телефона. – Вано почему-то смутился. – В общем, и квартиру я снимаю… временно. Давай, Ник, для связи будем приходить в «КОСА».

– Если нас туда впустят. Но в любом случае – звони мне. – Я крепко пожал Вано руку и побежал к своей остановке. Мне нужно было поскорее добраться домой: я еще надеялся застать Оксану и многое ей рассказать. И о многом спросить.

Когда я перешагнул порог своего родного дома, он мне показался раем по сравнению с модерновой, эстетской квартирой Толмачевского. Моя квартира не сияла, не отличалась высокохудожественным стилем. В ней не хотелось думать о вещах, в ней просто хотелось думать.

Я бесшумно приблизился к спальне и распахнул дверь. Оксана сидела на кровати, поджав ноги, и читала. На ней были простенькая мужская рубашка в крупную клетку и традиционные джинсы. Светлые глаза, обрамленные скромной круглой оправой, впились в страницы, и она даже не слышала, как я подошел. Когда же я прикоснулся к ее плечу, она вздрогнула.

– Ник? Фу, как ты меня напугал. Что-нибудь случилось?

– Почему ты так решила?

Она встала. В джинсах и рубашке она казалась моложе своих лет. Этакая девчонка из соседнего двора, еще не познавшая роковой страсти. И я не преминул отметить, какая милая у меня жена.

– Ник! Что с твоими руками! О Боже!

Я посмотрел на свои руки. Конечно, в данный момент руками скрипача их назвать было нельзя. Им пришлось выдержать сильный удар Афродиты. Они распухли, покраснели, уже покрылись темными синяками. К тому же они сильно болели. Но это было гораздо лучше, чем раскалывающаяся голова. С головой же в данный момент у меня все было в порядке.

– Поздравь меня лучше с новым рождением, – улыбнулся я в ответ. – Иначе ты могла бы совсем скоро стать молоденькой и хорошенькой вдовушкой.

– Не шути так, Ник. – Оксана не улыбалась. И ее глаза встревоженно бегали по моему лицу.

– Все печали уже позади, успокойся, милая.

Я усадил Оксану на кровать и поведал ей обо всех злоключениях, случившихся со мной сегодняшним утром, начиная с разговора с Порфирием и заканчивая встречей с управляющим «КОСА». Оксана внимательно слушала меня, широко раскрыв большие светлые глаза. И, когда я закончил свой монолог, она тяжело вздохнула.

– Если бы ты знал, Ник, как мне все это не нравится. Ну, зачем ты ввязался в это дело? Скажи, зачем? Ведь это опасно. Ты хочешь знать мое мнение? Оно однозначно. Ты должен остановиться. Ты не должен больше рисковать. Поверь, Порфирий далеко не дурак, он и без тебя разберется. И, если девушка не виновна, ее оправдают и без твоей помощи.

Я нахмурился. Меня ее мнение не устраивало.

– Честно говоря, Оксана, я пришел к тебе за помощью. За советом, если хочешь. Ты многое просекаешь. От тебя не ускользают даже малейшие детали. А ты… Но в любом случае я постараюсь узнать правду. Даже без твоей помощи.

И я встал, собираясь уходить. Оксана удержала меня за руку.

– Не торопись, Ник. Не будь ребенком. Я всего лишь боюсь за тебя. И это вполне нормально. Но, если ты решил окончательно… Хорошо, я постараюсь тебе помочь. Но, думаю, тебя это не обрадует.

– Ты о чем, Оксана?

Она помолчала, словно собираясь с мыслями, словно раздумывала, с чего начать разговор. Потом встала, приблизилась к окну, за которым уже не светило сентябрьское солнце. Небо покрылось густыми тучами. Ветер раскачивал из стороны в сторону ветки продрогших деревьев. Вот-вот должен был хлынуть дождь. И от этой резкой перемены погоды моя тревога усилилась.

– Что ты хочешь сказать, Оксана?

Она, повернувшись ко мне спиной и вглядываясь в почерневшее небо, ответила:

– Ник, когда ты ушел, я долго думала. Что-то во всей этой истории мне не давало покоя. Какое-то смутное предчувствие, словно я что-то знаю, с чем-то уже сталкивалась. И наконец вспомнила! Ник, прошу тебя быть терпеливым. И выслушать меня до конца, как бы тебе ни было больно.

– Я слушаю. – Во рту у меня пересохло, и мне страшно захотелось выпить. Но я поборол это желание. – Я тебя внимательно слушаю, Оксана.

– Да… Я вспомнила. Имя! Ник, я вспомнила, что уже сталкивалась с таким именем – Василиса. Конечно, я могла и ошибиться. Но все же… Это довольно редкое имя сегодня. И женщин Василис не так уж много на свете. Василиса… – Оксана грустно улыбнулась. И, повернувшись ко мне вполоборота, продолжала: – Да, я вспомнила, что девушка с таким именем фигурировала в моем досье. Ее фамилия Воронова. Да, Ник? – Она резко повернулась ко мне и посмотрела в упор.

– Да, – только и мог выдавить я.

– Я так и думала. Впрочем, этого ты мог и не говорить. По твоим описаниям это была именно она. Я ее хорошо помню. Волосы такие крашеные, пепельные. Чем-то лисичку напоминает.

Мое сердце бешено забилось, и я никак не мог его успокоить. Мне осталось смириться и слушать,

– Я ее хорошо помню. Она выглядела такой несчастной. В общем, как бы тебе проще объяснить… Ее диагноз был однозначен – суицидальный синдром. Девушка уже несколько раз, начиная, по-моему, с шестнадцати лет, делала попытки к самоубийству. Она, если мне не изменяет память, рано осталась без родителей. Возможно, именно этот фактор повлиял на ее психику. Она была подвержена глубокой депрессии. Частым, почти безосновательным стрессам.

Но, что самое страшное в истории ее болезни, – это какое-то целенаправленное, почти сознательное желание смерти. Понимаешь, Ник, все жизненные неурядицы, неудачи она превращала в глобальную трагедию. И они становились для нее удобным и, как бы дико это ни звучало, удачным поводом для ухода из жизни. Я не назову ее случай редким. Но здесь…

Понимаешь, пациенты, которые ко мне обращаются, ищут помощи. Как бы они ни ждали смерти, подсознательно они хотят жить. И хотят, чтобы их вернули к жизни. В любом случае у каждого из этих больных – чаще всего они вовсе и не больные, а просто несчастные люди, оказавшиеся в тупике и ищущие выход в смерти, – у каждого из них есть не один шанс на полное выздоровление, на полное возвращение к нормальной жизни. А Василиса…

Ее случай был далеко не простым. В том-то и дело, что она сама искала повода для смерти. У нее была навязчивая идея о смерти. Она словно была рождена для нее, словно ее единственной целью в жизни была – смерть.

– Боже, как это страшно. – Я обхватил голову руками, сдавив пульсирующие виски.

– Ты сам этого захотел, Ник. Ты захотел узнать все. Мне продолжать?

Я поднял на Оксану тяжелый взгляд. Я не хотел этого слушать, но и не слушать не имел права. Я уже не был прежним Ником, шарахающимся от трудностей и от слова «смерть». За последнее время я много уже пережил, со многим столкнулся и многое понял. Но главное, что я смог понять, – это необходимость в любой ситуации знать всю правду, какой бы она ни была. Только тогда можно избежать страха, закалиться и смириться с трудностями жизни. А попросту значит, научиться жить.

– Продолжай, Оксана, я тебя внимательно слушаю,

– Как знаешь, Ник. Самое неприятное еще впереди. Эта девушка… Она была предельно откровенна со мной. Как на исповеди. А психиатры так же, как и священники, обязаны хранить тайну. Может, поэтому нам пациенты безоговорочно доверяют. Мы не имеем права обманывать их доверие, поэтому всю правду тебе не обязательно знать, но главное я обязана сказать, поскольку речь идет об убийстве и подозревают именно мою пациентку. К тому же ты не сыщик. Ты мой муж, которому я безгранично верю. Ты не станешь использовать информацию в своих целях, против меня.

– Не волнуйся, Оксана. Я не допущу, что бы ты осталась без работы. И если прибегну к этой информации, то крайне осторожно. И только с единственной целью – спасти девушку от несправедливого наказания.

– Да… – неопределенно протянула Оксана. – Несправедливого. Дай Бог, чтобы именно так и было.

– Ты в чем-то сомневаешься? – нахмурился я. – Ну же!

– Как я уже говорила, девушка мне безгранично доверяла. Она подробно рассказала, как ее бросил какой-то парень. Теперь я понимаю, что это был именно Стас. Они вроде бы были артистами какой-то известной танцевальной группы и танцевали в паре. Я пыталась с ней побольше говорить о профессии, настроить на иной лад. Я отлично знаю, что любимая работа часто помогает благополучно избежать крайних решений. Но она и слушать меня не хотела. В общем-то, в тот момент она ничего и не хотела, кроме одного – умереть. Что с ней бывало и раньше, по другим или схожим причинам. Ты понимаешь, Стас был не единственным парнем, с которым она жила и с которым рассталась…

У меня неприятно засосало в груди. Я понимал, что Оксана не имела права рассказывать полную правду, но я так же понимал, что она имела в виду и на что намекает. Вася ей наверняка поведала, что Стас не единственный в жизни, из-за которого она хотела покончить с собой. Стас – это всего лишь один из героев ее любовных романов и приключений. Оксана давала понять, что у девушки явные нарушения психики, а это становилось серьезным.

– Но, Ник, на что я хочу обратить внимание и что конкретно имеет отношение к делу. В случае со Стасом она не раз заявляла, что мечтает увидеть его мертвым. Понимаешь? Себя и его тоже!

– Оксана! О Боже! Этого не может быть!

– К сожалению, может. Более того, ты это можешь узнать у нее, конечно, ссылаясь только не на меня. Как-нибудь спроси при случае. Но и это еще не все. Самое страшное в этой истории – цианистый калий.

– Что??? – выкрикнул я, вскочив с места.

Оксана жестом руки остановила меня, дав понять, чтобы я успокоился.

– Ты сам этого захотел, и теперь нет смысла останавливаться на полпути. Да. Ты не ослышался. Именно цианид, которым и был отравлен несчастный парень. Но я начну с предыстории. Дело в том, что одним из моих методов лечения является страх. Не понимай буквально. Я не запугиваю пациентов. Я как бы проигрываю с ними смерть. Понимаешь? Я узнаю, каким способом они хотят рассчитаться с жизнью.

Безусловно, любой из способов страшен, и я ненавязчиво, но довольно убедительно описываю симптомы этой смерти. Привожу случаи, отчасти реальные, отчасти вымышленные, случаи смерти моих пациентов, которые все же покончили с собой именно таким способом.

У меня даже есть видеопленки – конечно, там почти всегда в роли смертников подставные утки, всего лишь артисты, но для больных это не имеет значения. Эти видеофильмы являются как бы кульминационным моментом моей психотерапии. И они действительно боятся, когда реально, воочию видят ужас смерти, видят мертвое тело, агонию и, естественно, не видят рая, в который их должна унести смерть. Рая нет – есть смерть. И она страшна, Ник. Я до сих пор удивляюсь, как ты, здоровый, умный мужик, пожелал себе такого. Поддался на провокацию прохвостов из «КОСА». Хотя, я думаю, это была для тебя всего лишь игра. Актерская игра.

– Не обо мне пока речь, Оксана. Что ты хотела сказать о яде?

– Да… О яде. Когда я спросила Воронову, каким способом она решила умереть, девушка просто ответила: с помощью цианистого калия. Я показала ей пленку, где была заснята именно такая смерть. Но на нее этот розыгрыш не произвел никакого впечатления. Она сказала, что поздно ее пугать, что этот яд у нее уже есть и он нужен ей. Именно он дает ей еще силы жить, потому что она знает, что в любой момент можно прибегнуть к его помощи. Единственное, что никогда не поздно сделать. Поэтому она в силах оттягивать этот момент, зная, что у нее в доме есть все, чтобы в один миг рассчитаться с жизнью. Потом…

Потом она как-то неестественно рассмеялась. И добавила: «К тому же я могу уйти не одна – я могу и забрать кого-нибудь с собой…» Вот тогда… Тогда, Ник, я поняла, что мне одной трудно изменить ее психику, что я бессильна. Один из немногих случаев в моей практике, когда я совершенно бессильна. Я умею признаваться в своем поражении, Ник. И не боюсь его. У меня, как и у любого врача, просто обязаны быть ошибки. Иначе нас бы просто приравнивали к богам. Мы не боги, Ник. И я это всегда это помню.

– И что потом случилось с девушкой? – сухо спросил я. – Ты умыла руки, а ее отправила домой, за цианидом?

– Боже, как ты слабо разбираешься в медицине и к тому же плохо обо мне думаешь, Я не заслуживаю такого отношения. Думаю, ты как никто знаешь меня. Я борюсь за человека до конца. До конца! Но, проиграв в этой борьбе, я обязана отправить пациента на более серьезное лечение, где есть и нужные медикаменты, и хорошо оборудованная лаборатория, технологически совершенные аппараты, к тому же – должный покой и все условия для такового.

Поверь, Ник, лично моя профессия в основном заключается в душеспасительной беседе и в нетрадиционных методах лечения. Когда нет сил идти в церковь и не хватает веры, идут ко мне. И, если я бессильна… Я отправила эту девушку в Суицидальный реабилитационный центр. Это прекрасная организация для реабилитации подобных больных. Они помогли очень многим несчастным. У них в запасе тысячи блестящих врачей, много опыта, миллион связей с подобными же организациями за рубежом.

– Значит, в их ведомстве и «КОСА»? И скорее всего, они и направили туда Васю как безнадежно больную, чтобы помочь ей безболезненно уйти из жизни?

Оксана пожала плечами.

– Честно говоря, я не слышала о «КОСА». Но, возможно, это один из новейших экспериментов Центра.

– И, думаю, не из самых удачных. Впрочем, не мешало бы об этом побольше узнать.

То, что сообщила Оксана, было ужасно. Мои мысли путались, и я долго не мог привести их в порядок. Во-первых, в этой истории мне не нравилась сама Василиса. Я, конечно, любил ее. Но история, рассказанная Оксаной, слегка отдалила меня от Васи.

По-видимому, сработала типичная реакция, свойственная только мужчинам, на больных людей. Мы боимся болезни. И не желаем про это слышать. Я испугался. Но со своими страхами решил разобраться позднее. В первую очередь меня интересовала история с цианистым калием. Значит, он был у Василисы. Конечно, об этом я спрошу ее сам. Но Оксане я доверял как самому себе, а может, и больше. Она за время нашей жизни никогда не подводила меня и никогда бы не опустилась до мелких пакостей из-за ревности.

Значит, яд все-таки был. К тому же – неуравновешенная девушка, способная на большую страсть, которая не раз, как свидетельствует история, приводила к… Стоп, Ник. Ты опять за старое. И все же… Кто-то вполне мог проникнуть в дом и взять у девушки яд, чтобы потом отравить им Стаса. Но этот кто-то, значит, должен был знать, что он у Васи есть. Фу, я уже ничего не соображал. Безусловно, прежде всего нужно расспросить девушку. Но в данный момент меня интересовало мнение Оксаны.

– Ну, и что ты думаешь, Оксана? Что это все может значить?

Оксана глубоко вздохнула.

– Что все это может значить?.. Или кто-то просто-напросто решил подставить девушку. Или…

– Или?

– Или это ее рук дело. Довольно подходящий выдался момент. Ваш спектакль, где в паре играют Василиса и Стас, бывшие партнеры по танцу, бывшие любовники, а теперь, возможно, враги. Есть вариант, что она не только хотела покончить со Стасом, но и с собой. Ромео и Джульетта. Но в последний момент, видя наяву искаженное лицо Стаса, его мучительную агонию, она испугалась. Это вполне возможно. Одно дело – решить, другое – исполнить столь чудовищный замысел. Это не так просто. И потом… Скажи, Ник, ведь ты не сразу понял, что Стас по-настоящему умирает? Ты, думал, он просто вошел в роль. Но Василиса… Она, судя по твоему рассказу, поняла это мгновенно, как только он упал. Почему? Откуда она могла знать точно, что это не игра?