Смертоносная чаша Сазанович Елена

– А ты поди докажи! Вот так-то… И потом, все это наталкивает на мысль, что в этих бутылках изначально были наркотики. Иначе они могли просто затаиться и какой-то срок не подсыпать их в вино. А они поспешили вообще убрать «Реквием ночи». Эти бутылки, видимо, доставлялись прямиком из-за границы. Впрочем, нужно это проверить. Возможно, нам только сегодня не подали этого вина в наказание за распивание крепких спиртных напитков.

Вано обвел взглядом переполненный зал и у входа заметил скучающего маленького Варфоломеева. Вано поманил его пальцем. Тот не горел желанием подходить к нашему столику, но пришлось подчиниться долгу, и он медленным шагом приблизился к нам, наклонив голову.

– Добрый вечер, – пробасил худенький Варфоломеев, и я с грустью заметил, что он не вырос за это время, и не пополнел, и даже не потерял голоса. – Чем могу быть полезен?

– Не могли бы вы вызвать господина Толмачевского, хотя он такой же господин, как я статский советник при министре финансов. И тем не менее… Он нам нужен по важному делу, – вежливо пробасил Вано.

– К сожалению, господина Толмачевского сегодня не будет. Он предупредил, что неважно себя чувствует…

Мы с Вано одновременно усмехнулись. Ах, наше высочество неважно-с себя чувствуют-с. Это вполне проясняет дело: на сегодня он подозреваемый номер один. Но разыскать его – дело трудолюбивого Порфирия, нас же в данный момент интересует другой человек, почему мы и околачиваемся в этой малине, давясь иноземными блюдами.

– Скажите, – Вано вновь обратился к швейцару, – а почему нам не подали прекрасное ароматное вино, кажется, оно называется «Реквием ночи», так?

– К сожалению, – спокойно отчеканил Варфоломеев, – поставки этого вина прекращены. Я не в курсе дела, но господин Толмачевский упомянул о том, что наши западные партнеры прервали с нами договор по причине его нецелесообразности.

– Весьма актуальная и веская причина.

Мы с Вано многозначительно переглянулись. Значит, наши опасения оказались верными: это дело рук Толмачевского. Но самое страшное, что ни его, ни Василисы не было в клубе, и не исключено, что… Мне стало страшно, но я ничего не мог изменить. Оставалось самое мучительное – ждать и надеяться, что у Васи хватит ума здесь появиться.

Варфоломеев покинул нас, и Вано ободряюще похлопал меня по плечу.

– Не волнуйся, Ник! Вася неглупая девушка и понимает, что за ней могут следить. Она так просто не сдастся и обязательно разыщет нас. Ты должен потерпеть, Ник. Должен. Нам уже почти все известно. Осталась самая малость. Ты должен быть сильным, Ник, как и тогда, когда в лицо мне бросал гневный монолог правдолюбца.

Я выдавил из себя улыбку. Если честно, я устал быть сильным.

– Что ж, Вано, ты теперь должен скрасить наше ожидание красочным объяснением. Я подозревал, что такие яркие мохеровые шарфы не носят представители нашей благородной богемы, тем более крест-накрест. Но додуматься до того, что ты – представитель закона… Нет, мои мозги не дотянули. К тому же ты так искренне переживал свою незаслуженную отсидку, что даже меня, искушенного артиста, сумел обвести вокруг пальца. Я и не подозревал, что наша прокуратура славится такими блестящими талантами!

Вано невесело усмехнулся и залпом выпил бокал терпкого вина, после чего глубоко затянулся сигаретой.

– Дело не в таланте, Ник, а в том, что мне фактически ничего и не приходилось играть. Я переживал искренне…

Я вопросительно молчал.

– Пойми, этот парень действительно существовал. И его звали, по иронии судьбы, так же, как и меня. Только все его звали не Иваном, а Вано. И жена у него была…

– Но ты-то тут при чем, Вано? Или как тебя, Ваня, Иван?

– Нет, – он отрицательно покачал головой. – Я привык к Вано, но это не главное. Ты помнишь, я тебе рассказывал про следователя, который вел дело этого парня и который до конца защищал его, а в итоге отступился, фактически подписав ему приговор? Ты это помнишь, Ник? Ты еще тогда заявил, что тот следователь – самый некрасивый персонаж в моей драме, что можно понять отца Стаса: он защищал сына, понять даже самого Стаса: он защищал свою свободу. Но следователь…

Этот славный парень, красноречиво говоривший о чести и совести, в итоге оказался главным виновником: он предал своего подследственного, прекрасно зная, что тот не виновен. Так вот, следователем этим был я, Ник. И на моей совести смерть этого парня. Ты был почти прав, сказав, что у меня оставался выбор. Да, он был: я мог лишиться работы, мог сам, в конце концов, сесть за решетку, но спасти при этом свою честь. Я же пытался сохранить свой покой и в итоге себя потерял, потому что покой мне стал не нужен, его я тоже потерял. Я сам отказался от места главного следователя прокуратуры по особо важным делам, и на моем месте теперь Порфирий. После всего случившегося я не мог успокоиться очень долго. И спустя уже несколько лет, когда умер этот несчастный скульптор, решил занять его место в «КОСА». Может быть, вначале у меня и были мысли о смерти, но ты знаешь: я не слишком чувствителен на этот счет, поэтому трезво рассудил, что еще пригожусь живым. В «КОСА» не все было гладко. Я это почувствовал. И вступил в игру…

– Но скажи, Вано, как умер тот скульптор?

Вано вновь залпом выпил, и его глаза заслезились, он смотрел куда-то мимо меня. Он не играл. Он жил прошлой болью, словно всю боль того парня взял на себя.

– Как он умер, говоришь? – Вано рукавом цветастой рубашки вытер капельки вина с губ. – Как… Вот так и умер. Судьба его умерла. Он за Стаса четыре года отбарабанил в тюрьме. Красавица жена бросила его. И, как теперь оказалось, влюбилась в Стаса. Он вернулся в никуда. И ни с чем. «КОСА», к его несчастью, как раз в это время открылась. И он, уже не раздумывая, пришел сюда. А потом, так же не раздумывая, вышел отсюда. Но уже далеко-далеко…

Его смерть на моей совести. Я, в общем, прочувствовал то же, что и он. Но в отличие от него я решил бороться, чтобы спасти жизнь другим… А Стас… Ты знаешь, мы сразу узнали друг друга: он же по делу проходил. Я его тогда ненавидел. И, увидев в клубе, испугался, что он откроет мое истинное имя, тогда все планы мои рухнут. Но ему, как оказалось, было невыгодно меня узнавать, ведь я про него мог сразу же рассказать не самую красивую историю. Вот поэтому мы и сделали вид, что не встречались раньше.

– Но Анна… Она ведь тоже должна была проходить по делу. Ты должен был знать ее…

– В том-то и дело, Ник, что она тогда сильно болела. Это подтверждали медицинские справки. Ее срочно отправили на юг. Что-то с легкими. Мы получили от нее только письменные показания и врачебное заключение, что выступать в суде она не в состоянии. Понимаешь? А этот скульптор Вано… Он на нее просто молился. И, безусловно, не мог пережить, что она ушла к парню, который на них напал. Это пережить не каждый сможет… Нужно быть очень сильным…

История становилась все запутанней. Однажды вечером скульптор по имени Вано возвращается со своей женой Анной из театра. Или кино, не важно. Вдребезги пьяный парень Стас с байроновской печалью на лице и ножом за пазухой пристает к Анне. Муж, естественно, вступается за жену и изо всей силы бьет его первым попавшимся камнем. Но не без помощи следователя, тоже, кстати, Ивана, защитник попадает за решетку на несколько лет, потому что папа нападавшего – очень влиятельное в городе лицо. Вано-скульптор возвращается из тюрьмы и узнает, что его любимая жена связалась с мальчишкой Стасом. Он накладывает на себя руки с помощью благотворительного клуба «КОСА». А у мальчика Стаса есть девочка Василиса, которую он немедленно бросает, как только вновь встречается с Анной. Но красавица Анна отвергает его, поскольку у нее появляется дружок Толмачевский. И Стас мечется по многомиллионному городу в поисках своей королевы. Каким-то образом следы приводят его в «КОСА». И вот тут…

Тут он узнает что-то очень важное про этот клуб, что ему вовсе и необязательно было знать. В итоге его убивают. Подозрения падают на Василису. Но еще существует человек, который в ночь убийства был за кулисами. Это, похоже, Анна. И, как только мы до нее добираемся, ее убивают. Вновь следы теряются. Тьфу ты! Черт ногу сломит. Хотя, может, черт и сломит ногу, но только не мы с Вано, потому что остается главное действующее лицо в этой драме – господин Толмачевский! Хозяин благотворительного клуба с умилительным до слез названием – «КОСА». Итак, Толмачевский!

– Нам нужен Толмачевский, – твердо сказал я Вано.

– Нам нужна Василиса, – не менее твердо ответил он. – Ее жизнь теперь очень дорого стоит, и я тревожусь, почему она до сих пор не появилась.

Я тревожился не меньше, но в глубине души чувствовал, что Толмачевский за ней не охотится. Для него теперь главное – спастись самому, и он, по-видимому, где-то скрывается.

– Скажи, Вано, а ты и впрямь меня подозревал?

– В той же степени, что и ты меня. Верить не хотелось, но и доверять полностью не имел права. Ты частенько довольно подозрительно себя вел. Конечно, в глубине своей щедрой, открытой души я был уверен, что ты не виновен. Ты мне сразу показался честным парнем. Но, Ник… В моей практике нередко случались такие непредсказуемые вещи и люди себя вели так неожиданно, что полностью доверять кому бы то ни было я просто отучился. Поэтому… У меня были основания подозревать тебя. Ведь именно ты все время был рядом с Васей, у тебя была отличная возможность подсыпать яд в чашку. А могли вы это сделать и вместе.

И потом… Афродита, я тогда следил за тобой. Никто по лестнице не спускался, это показалось мне подозрительным. Возможно, ты для отвода глаз подстроил это нападение на себя, уж слишком легко отделался. Опять же, за мной почему-то следил. Думаешь, я не засек этого? Плохо работаешь, сыщик! Непрофессионально!

Да и в случае с Анной… Вновь на месте преступления – ты. Вот я и решил – рискну. Ты даже умудрился чуть меня не прихлопнуть, но после твоего монолога… Он совершенно меня обезоружил, и я тебе окончательно поверил. Вообще-то в глубине души я доверчивый и романтичный парень. И такие монологи меня покоряют.

– Вано. И все же… Очень странно, Вано, что ты даже не подумал, что у меня просто нет мотивов для всех этих убийств!

– Мотивы… Об этом потом. Когда дело окончательно прояснится. Я еще и служивый, Ник. И служба бывает дороже дружбы. Во всяком случае, на время…

Вано не успел закончить – его глаза округлились. Я повернул голову к входной двери, и мое сердце подпрыгнуло от счастья. Вася. Ну, конечно же, Вася. Это она. Она не могла не прийти.

Вася, не оглядываясь и абсолютно ничего не боясь, приблизилась к нашему столику и заняла свое прежнее место. Выглядела она неважно. Осунувшееся лицо. Взъерошенные волосы. Бледные щеки. И только глаза, только ее прекрасные серые глаза по-прежнему сверкали и улыбались нам.

– Васька. – Я схватил ее руки и крепко их пожал. – Боже, как я рад тебя видеть! Я так за тебя боялся. Миленький мой, так боялся.

– И не только ты, Ник, – пробасил Вано. – Есть еще хорошие парни, которые не меньше волнуются за хороших девушек. Но, к сожалению, девушки предпочитают бестолковых артистов с черными глазами, которые бесстыдно подражают великому Аль Пачино, хотя сами, по словам моего мудрого соседа, похожи на двоюродного брата Квазимодо.

Мне было не до шуток, и я прервал бесполезный поток слов:

– Вася, тебе нужно уходить: Порфирий наверняка торчит где-то поблизости и может тебя застукать. Он точит на тебя зуб, понимаешь?

Но она, к моему удивлению, даже не шелохнулась. Впрочем, и Вано не плясал от радости, выслушивая меня.

– Это незаконно, Ник, – пробурчал он, – и довольно глупо.

Меня взбесили его слова, и я готов был наброситься на него с кулаками.

– Незаконно?! Глупо?! Незаконно, мой дорогой служитель порядка, держать ни за что в тюряге! И глупо попадать туда во второй раз! А может быть, ты встанешь на ее защиту? Один раз ты пытался уже это сделать! И где твой подзащитный?! Отвечай, где! Не отвечаешь? Прекрасно! Тогда я отвечу! Он далеко-далеко, где не подают салата по-швейцарски и неаполитанского вина. И я не хочу, чтобы девушка повторила его путь!

Удар был ниже пояса, я не имел права так поступать. Это не по-мужски. Вано доверился мне, я знал, что он искренне переживает. Не мне судить его прошлое. Я уже готов был вырвать свой злой и глупый язык, но Вано на удивление спокойно отреагировал на мои несправедливые слова. Видимо, сработала профессиональная привычка. К тому же его поддержала Вася:

– Ник, я уже совершила одну ошибку, когда увидела… ее, убитой… Да, Ник. Я испугалась. И подумала то же, что и ты теперь. Только бежать. Это было глупо, Ник. Тем самым я и навлекла на себя подозрения. Нет! – Она отрицательно покачала головой. – Нет, я больше не буду убегать. Мне это не надо. Я абсолютно ни в чем не виновна, мне нечего опасаться.

– В тюрьму попадают и невиновные граждане. Бывает, их даже судят. – Я тяжело вздохнул. Но смирился со своим поражением.

– Я этого больше не допущу, Ник. – Вано положил свою огромную руку на мою влажную ладонь. – Я не допущу, чтобы Василису судили.

Вася с удивлением смотрела на него: она еще ничего не знала про капитана Ивана Тимофеевича Зеленцова. И я вкратце рассказал девушке его историю.

– Здорово! – Она неожиданно рассмеялась. И вновь превратилась в прежнюю Василису с лукавыми чертиками в серых глазах. – Ловко ты нас обвел вокруг пальца! Ну, конечно, разве скульпторы такими бывают! Лысыми и беззубыми. Они непременно бородатые, лохматые и зубастые! И еще обожают трепаться об искусстве. А ты, Вано, ни разу не заикнулся об этом. Я вообще сомневаюсь, знаешь ли ты, кто такой Роден.

– Догадываюсь, Васенька, – в тон ей ответил Вано. – А ты вообще Бога должна благодарить, что я не какой-нибудь бородатый болтун, а солидный человек, готовый помочь делом. Разве не так?

– Вот это мы сейчас и узнаем. – Я кивком указал на приближающуюся к нашему столику подтянутую квадратную фигуру.

Не иначе, как сам Порфирий посетил столь печальное место. Я не удивился его появлению. Ведь он не за смертью пришел, а по наши души. И меня охватила тревога, хотя рядом и восседал огромный Вано. Я чувствовал, что Васю непросто будет выпутать из этой истории, но даже не предполагал, что дела настолько плохи.

Порфирий был, как всегда, безукоризнен. В болоньевом плащике, туго подпоясанном, и в черном «котелке». В одной руке он держал зонтик, другой изредка стряхивал капельки дождя с плащика. Он не допускал мысли, что какой-то мерзкий дождишко смеет портить его внешний вид. Поначалу он даже забыл, что он делает здесь, в тумане сигаретного дыма, среди запаха спиртных напитков. Наконец он удостоил нас своим вниманием:

– О, смотрите-ка! Три товарища! Прекрасная компания! Подсудимая, следователь и просто артист! Ну как? Перекусили? А вы тут зря времени не теряете. – Порфирий огляделся, и его румяные щечки еще ярче вспыхнули пунцовым огнем. – И женщин сколько красивых! И еда какая! – Он не удержался, схватив с нашего столика кусок розовой ветчины с вкрапленными оливками и перчиком, и стал медленно жевать, причмокивая и блаженно вздыхая. Видно, по вкусу ему пришлось иноземное блюдо. Мне в который уже раз мучительно хотелось съездить по этой румяной роже. Я сжал кулаки. А он достал из кармана безукоризненно белую накрахмаленную салфетку в мелкий цветочек и промокнул ею жирные губы. Вася неожиданно протянула ему бокал бордового искристого вина.

– За встречу, Юрий Петрович?

– Вы же знаете, милая, что я не пью. Мне отвратительны эти пагубные привычки. Заметьте, человек – часть природы, а все дети природы – и звери, и птицы, и растения – не имеют столь отвратительных пристрастий.

– У них слабо развит мозг. А кое у кого вообще отсутствует, – не выдержал я. – Кстати, люди умственно неполноценные тоже не имеют этих пристрастий. К сожалению, пагубные наклонности – неизбежность технократического общества. Но, в общем, я приветствую здоровый образ жизни и надеюсь, что стержнем цивилизации когда-нибудь обязательно станет умеренность. – Я махнул рукой: мне не хотелось продолжать с ним дискуссию, хотя ради Васи я мог вытерпеть и это. Честно говоря, я никогда не верил слишком уж правильным людям. Они тоже своеобразные приверженцы крайности. Крайне же правильными могут быть только подлецы или дураки. На роль последнего Порфирий не подходил, а вот с первой ролью мне еще следовало разобраться, поэтому я терпеливо ожидал дальнейших событий. Долго ждать не пришлось.

– Ну что же, Воронова, – ласково обратился к Васе Порфирий, – как говорится, карета подана.

Вася растерянно переводила взгляд с меня на Вано.

– Юрий Петрович, – нахмурился Вано, – я попрошу вас объяснить причины ареста Вороновой.

– Ох, Зеленцов, – тоненько захихикал Порфирий, – кому, как не вам, досконально известны права человека, как и правоохранительных органов. Я уверен, на моем месте вы поступили бы так же, если бы по делу проходила другая, не известная вам обвиняемая. Ведь вы прекрасно понимаете, что все имеющиеся факты – против Вороновой. Убиты два человека! Это вам не шуточки, дорогой, и не игра в дружбу, и не коллективное прочтение книжки «Три товарища». Вороновой поверили. Ее отпустили. И вновь – убийство. А вы еще спрашиваете, по какому праву?

Я чувствовал, что в глубине души Вано согласен с Порфирием. Я его даже не очень осуждал: он ведь всего лишь ищейка. Но простить то, что он так быстро отступился, я не мог. Вано сидел, низко опустив голову и уставившись в одну точку. Наконец он поднял тяжелый, потухший взгляд, и наши глаза встретились. Я стиснул зубы в ожидании ответа.

– Ник, – медленно, подбирая слова, начал Вано, – поверь, все образуется. И потом, что я могу теперь сделать? Махать кулаками, драться? Нет, Ник. Формально на сегодняшний день все улики против Василисы. Но я не верю в ее виновность. Только… что, кроме этой веры, я пока имею? Вера – это не факт. И тем более – не закон. Преступник подтасовал факты так, что мы в них завязли по уши и не можем никак выбраться. По закону мы обязаны задержать Васю до полного прояснения картины преступления. И главное теперь – как можно скорее разыскать настоящего преступника. Как можно скорее! Это единственное, что мы для нее можем сделать…

Мое терпение окончательно лопнуло. Навалившись всей тяжестью своего тела на стол, я схватил Вано за ворот цветастой рубахи и встряхнул изо всей силы. Мое лицо перекосилось от злости. Побелевшими губами я прошипел:

– Говоришь, формально… А ты знаешь, что такое один день в тюрьме?! Черт! Один час в тюрьме! Ты это знаешь?! Нет, Вано, это уже далеко не формально, когда со всех сторон давят стены, когда дышать нечем и не хватает воздуха, когда понимаешь, что это – тупик, склеп, в котором ты погребен навечно и заживо! Вано! Живому человеку там делать нечего! Особенно если он не виновен. Это не формально, черт тебя побери! Вам нужно заполнить какие-то дурацкие бумажки, исписать чернила. Но чем вы восполните дни, проведенные ею за решеткой?! Какие подберете слова за причиненное зло?! Душа, Вано, – это не формальность. И от нее не отделаешься с помощью красивых слов! Я верил тебе… Но… Черт с тобой! Я сумею защитить ее сам!

Я так же резко расцепил свои посиневшие пальцы и встал между Васей и Порфирием.

– Она никуда не поедет! Слышите, никуда!

На Порфирия мой гневный монолог не произвел никакого впечатления, мне показалось даже, он развеселился. И, глядя на меня кругленькими невинными глазками, с аппетитом дожевывал очередной кусок ветчины.

– Поедет, Ник, еще как поедет. – Он неприлично громко проглотил прожеванное мясо. – Хотя бы для того, чтобы дать показания, что она делала в квартире Толмачевского. Этому есть свидетель. А свидетель, Ник, это, ух, какое большое дело!

Я не выдержал и замахнулся, но мою руку перехватил Вано и до боли выкрутил ее за спину.

– Не будь дураком, Ник.

– Ну, почему же! – Порфирий растянул в милой улыбочке тонкие губы. – Молодой человек явно желает погостить у нас пару-тройку суток.

Его слова отрезвили меня. Конечно, Порфирий не упустит такого удачного момента и упечет меня за решетку. А там я, уж точно, буду не в состоянии помогать Васе. Разве что смогу с ней перестукиваться. Нет, такая перспектива меня не прельщала. Видимо, не прельщала она и Васю. Она крепко-крепко обняла меня за шею.

– Ник, успокойся. Я тоже верю, что все образуется. Ты мне сможешь помочь только здесь. За меня не волнуйся. Слышишь? Я очень люблю тебя, Ник. Потерпи чуток. И береги себя, хорошо?

Я молчал. Горький комок подкатил к моему горлу, и я, как полный придурок, не мог выдавить из себя ни словечка. Вместо того чтобы я утешал девушку, которая направлялась совсем не в дом отдыха, она успокаивала меня, так ничего и не предпринявшего, чтобы выпутать ее из этой скверной истории. Я неожиданно встретился взглядом с Порфирием: у него на губах застыли словечки в наш адрес, но он мудро решил оставить их пока при себе. Наверно, он тоже иногда читал романы и помнил, что сцена расставания должна проходить при полной тишине, почему и называется немой сценой.

Я наконец отпустил Василису, легонько подтолкнув к Порфирию.

– Конечно, он, увы, не Мегрэ и не Ниро Вульф.Но, думаю, Васенька, этот человек еще способен сообразить, что первым делом следует искать господина Толмачевского, который, вне всякого сомнения, является истинным убийцей. Когда же он его отыщет… Хотя скорее отыщу его я, но это не важно. Так вот, Васенька, тогда-то будет и на нашей улице праздник! А некоторых любителей формальностей после этого наверняка понизят в должности, и им придется сменить кожаное кресло на табурет, в который я не премину всадить гвоздь по старой формальной дружбе.

– Вы очень любезны, Никита Андреевич, – улыбнулся в ответ Порфирий. – Кстати, насчет господина Толмачевского, этого молодого преуспевающего бизнесмена. Вы такой шустрый, такой любознательный, а неужели так и не вынюхали? У него опять же – железное алиби. Во время убийства он имел честь пребывать на важнейшем заседании управляющих ночными клубами, проходившем в центре города. Именно в это время, по мнению экспертов, и произошло преступление.

Он держал официальную речь этак минут на тридцать-сорок и вообще на протяжении заседания ни разу не отлучался из зала заседаний. Даже в туалет, бедняга, не выходил! Впрочем, расстояние от этого офиса в центре города до его квартиры – минут сорок езды на машине. Так-то вот, мой друг. А крыльев за его спиной я как-то не замечал. Да и при том, что он человек не бедный, думаю, сапоги-скороходы не сумел приобрести. Но, безусловно, мы доставим его в прокуратуру для дачи показаний. Безусловно. Только, увы, арестовать его мы не вправе. Так что советую побыстрее помириться с вашим лучшим дружком Вано и выпить за… – Он запнулся и обвел глазами зал. – Ну, хотя бы за всех этих несчастных, помышляющих о смерти. Все-таки, поверьте, жить веселее. Или вы так не считаете?

Он, вежливо взяв оторопевшую Васю за руку, медленным шагом направился к выходу. Со стороны они напоминали вполне приличную парочку, если и не влюбленных, то довольно добрых приятелей, и за соседними столиками на нас вообще никто не обратил внимания. Никто и не подозревал, что здесь бушевали страсти и одного из нас ведут в тюрьму. А может быть, просто никому до этого не было дела.

Всего один раз Вася оглянулась, не сумев скрыть печали в серых глазах. У меня защемило сердце, и я поскорей повернулся к Вано.

– Ну, а теперь скажи, за что ты на этот раз держался? За какое кресло? Ведь на твоем уже давно восседает Порфирий! Или ты так ценишь эту работу, весь смысл которой заключается не в том, чтобы найти истинного виновника преступлений, а в том, чтобы заполнить нужный документ?! Молчишь, Вано? И правильно делаешь! Я никогда тебе больше не поверю. Никогда!

– Ник, – глухо выдавил Вано. – Я знал, что у Толмачевского железное алиби. Я ничего не мог поделать, Ник!

– Знал… – Я глубоко затянулся сигаретой. Мои руки заметно дрожали, но я и не пытался скрывать эту мелкую дрожь. – Значит, знал и тем не менее не уговорил Васю уйти со мной. Скрыться хотя бы до поры до времени, когда найдут настоящего убийцу.

– Да, Ник, не уговорил. – Голос Вано стал тверже, и он уже открыто смотрел мне в глаза. – И правильно сделал. Ты очень скоро это поймешь. Потом, я не артист, и не в моих правилах устраивать представления на глазах у публики. Да и красочных монологов я произносить не умею. Все это сделал за меня ты, Ник.

– А ты в это время сидел и молчал, потупив глазки. Прекрасно, Вано. Может быть, ты исправно выполнил свой служебный долг, но не долг настоящего товарища. Ты вполне мог заступиться за Василису, хотя бы словом. Но ты промолчал, как тогда… Ведь тебе как никому известно, что молчание дорого обходится.

– Дорого, Ник. Но иногда оно просто необходимо. – Вано не отрывал от моего лица своего жгуче-черного взгляда. – И теперь мы не имеем права на такую роскошь, как выяснение отношений. В любом случае, мы в одной упряжке, даже если не всегда удается понять друг друга. Наша основная задача теперь – отыскать убийцу. Если это не Толмачевский, то кто? Кто, Ник?

Я тяжело вздохнул. Я не имел понятия.

– Если это не Толмачевский, то кто-нибудь из его команды, – предположил я.

– Я тоже так думаю. Поэтому и стоит еще раз присмотреться к «КОСА». И прямо сейчас. К сожалению, господин управляющий отсутствуют-с. Но… – Вано неожиданно запнулся, нахмурив густые брови, которые особенно ярко выделялись на фоне лысого черепа.

– Да, Вано? Так о чем же ты подумал?

– Ник, а ведь мы фактически ничего не знаем о «КОСА». Разве не так? Мы здесь прекрасно проводим время, пьем, болтаем, смотрим представления. Потом гоняемся за тенью загадочного убийцы. Но о самых простых вещах нам не пришло в голову подумать.

– И что это за вещи? Из чего состоит салат «Се ля ви» или чем поливают мясо «Оссобуко»? Надеюсь, тебе не пришло в голову, что здесь прибивают несчастных посетителей, разделывают их мясо и стряпают из него различные блюда, чтобы накормить других, не менее несчастных членов «КОСА», которых потом тоже мочат, и так бесконечно…

– Оригинальная мысль, Ник. Особенно если учесть, что все эти вкусности бесплатно. Но если серьезно… Тебе не показалось странным, что таким шикарным заведением заправляет фактически один человек? А именно – Толмачевский. Всякие официанточки и поварихи, которых не так уж и много, безусловно, не в счет. Когда Толмачевский отсутствует – посетители обращаются непосредственно к швейцару Ворфоломееву. К швейцару, хотя, если рассудить трезво, у любого директора просто обязан быть заместитель!

– Должен, – согласился я, – но не обязан. Мы живем в свободной стране, и Толмачевский свободен в своем выборе.

– Ну, допустим, о свободной стране ты можешь рассказывать с голубого экрана, но дело не в этом. Толмачевский выбивается из сил, но все делает, все решает исключительно самостоятельно.

– К чему ты клонишь, Вано? Я согласен, это довольно подозрительно. Но, если учитывать, что «КОСА» сама по себе не образец высокой нравственности и культуры… То это вполне объяснимо. Толмачевский не желает привлекать к темным делишкам лишних свидетелей. И в чем-то он прав: даже лучший друг, почуяв сырой запах камеры, забудет, что недавно кровью клялся молчать, – это истина. Толмачевский же хитер и умен. Возможно, о многом знала Анна. Вот ее и убрали.

– Анна, – задумчиво протянул Вано. – Но, знаешь, Ник, создается впечатление, что Толмачевский – не первая скрипка. Возможно, вторая. Возможно, третья. Но только не первая! За всем этим стоит более умная и более хитрая голова. Господин управляющий тоже далеко не глуп, но в целом – он типичный молодой русский бизнесмен, который непременно должен подчеркивать свою деловитость красным пиджаком. Скажи, Ник, в какой цивилизованной стране уважающий себя делец явится на заседание в ярко-красном или ярко-зеленом костюме?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Вообще-то мне дела нет до цивилизованной страны и уважающих себя дельцов. Но в том, что показателем недешевого образа жизни является такая безвкусная дешевка, ты совершенно прав.

– Именно, Ник! Толмачевский – всего лишь представитель, жалкий представитель новоявленных буржуа, которым глубоко плевать на искусство, красоту и прочую, не нужную им ерунду. Здесь же замешаны более умные люди, заинтересованные в более важных вещах и не пользующиеся такими дешевыми атрибутами, как Толмачевский.

– Возможно. – Я вздохнул. – Но пока это только предположение.

– В таком случае, мы на месте и проверим кое-какие вещи. Первым делом мы должны выяснить, совпадение ли то, что и у Васи, и у Стаса хранились в доме ценные вещи. Мы возьмем список погибших и список тех, кто по разным причинам покинул этот клуб.

Я начинал понимать. Несмотря на то, что я еще злился на Вано, он был мне нужен: в его лысой голове рождались довольно серьезные догадки.

Через несколько минут после нашей убедительной просьбы, которая сопровождалась размахиванием красной книжки, принадлежащей капитану Зеленцову, швейцар Варфоломеев любезно предоставил нам список посетителей «КОСА», не переставая при этом почтительно кланяться и как можно любезнее улыбаться. Хотя по выражению его глаз я отлично понял: если бы он осознал, что живет в свободной стране, то давно вытащил бы пулемет и уложил нас на месте. Но до него, видимо, еще не дошло истинное понятие демократии по-русски. Поэтому он вынужден был терпеть наши ухмыляющиеся рожи, к тому же что-то без конца жующие и пьющие на халяву.

– Та-а-ак, – протянул Вано, внимательно пробегая глазами по списку. – Хитро продумано, почти все фамилии незнакомые. Но…

Вано не успел договорить, как я выхватил список самоубийц. И быстро по нему пробежался.

– Для тебя, конечно, незнакомые, – ехидно заметил я. – При условии, что в театр тебя первый и последний раз водила любимая бабушка. О том, что такое опера и балет, ты, естественно, не имеешь понятия. В киношку, возможно, бегал недавно, но на титры тебя уже не хватило. А музыку ты наверняка слушаешь по радио, жуя на кухне жареные котлеты…

– Прекрати, Ник, – оборвал меня на полуслове Вано. – Я хоть и не отличаюсь особыми познаниями в искусстве, но знаменитостей все-таки знаю. В том-то и дело, что самоубийцы – люди действительно творческих профессий, как и положено, но заметь: далеко не звезды. Поэтому их смерть прошла незамеченной. Не вызвала общественного резонанса, понимаешь? Вот почему деятельность «КОСА» протекает сравнительно гладко. Без излишних осложнений. Не вызывая чрезвычайного любопытства ни нашей, ни зарубежной публики. Любопытства, которое для клуба вовсе не желательно.

Я полностью согласился со своим другом. Действительно, в «КОСА» преобладали далеко не звезды. Если же эти люди и были когда-то знамениты, то за сто лет до нашей эры, и с тех пор все позабыли об их существовании. Очень несправедливо. Творческие личности нужны только тогда, когда они занимаются творчеством. Звезда блеснет. Звезда потухнет. И никто уже не помнит, насколько ярко она горела. Особенно это касается артистов. Безусловно, не всех, а только тех, которые не сумели приспособиться к своей профессиональной ненужности, не сумели заполнить собой телевизионное время бессмысленных телевизионных передач, не захотевших в нужное время кому-нибудь поклониться и кому-нибудь пригодиться. Они просто отчаялись. Они просто жили как умели.

И мне было искренне жаль этих людей, потому что я был одним из них. Правда, с единственным преимуществом – я сам оставил свою профессию, и мне не на кого обижаться и некого винить. Возможно, я видел в этом один из способов самосохранения. Сохранения себя, своего «я» в наше нелегкое время. Я не хотел от других дожидаться боли. Я причинил себе эту боль сам.

– Завтра же проверим парочку фамилий, – заключил я. – Родственники должны знать, были ли у погибших ценные вещи. А если были, то где они теперь. Но скажу тебе честно, малоприятное это занятие – ходить по домам покойников и тревожить живых воспоминаниями о мертвых.

– Кому ты об этом рассказываешь? Мне-то не однажды приходилось делать это. И я это воспринимаю спокойно. Как врач, который крепко спит ночью после операции, даже, если она прошла не совсем удачно. Он умеет отличать свою вину от безнадежного случая.

– Вот я и говорю, что лучше всего тебе этим заняться. И к примеру… К примеру, начни с Матвея Староверова. Он погиб совсем недавно. Мне искренне жаль его. Он был классным тележурналистом, и смерть его была явно кем-то подготовлена. Впрочем, не только его жаль. Я смотрю на эти фамилии… Кто был лучше, кто хуже… Я знал многих из этих людей, но понятия не имел о том, как они умерли. Правда, ходили слухи, что кое-кто покончил с собой. Но я не придавал этому значения. Творческие люди – народ неуравновешенный, почти все пьющие. По-моему, на это и делался расчет: ведь не случайно в «КОСА» представители исключительно творческих профессий. Они легче всего впадают в депрессию, поддаются панике. Их психикой просто манипулировать. А когда я просмотрел этот список… Знаешь, среди них не было ни одного крепкого парня! Ни одного! Это все очень слабые люди… Мягкие, податливые, излишне впечатлительные…

– Это дельная мысль, Ник. – Черные глаза Вано вспыхнули. – Следует прощупать, каким образом эти люди очутились в «КОСА». Кто конкретно их сюда направлял? Независимо от Суицидального центра.

– Но все же работаем по списку, – ответил я, – ты, как закаленный боец, начнешь с покойников, а я, как легко ранимый артист, пройдусь по живым. По тем девушкам и парням, которые почему-то оставили этот клуб. Постараюсь узнать – почему, а по ходу выясню причину их появления в «КОСА». По рукам?

– По рукам! Я рад, что мы вновь вместе, – улыбнулся Вано.

Я пожал плечами: моя обида еще не прошла.

– Это не имеет значения, доверяю я тебе или нет. Просто теперь я не имею права пренебрегать ничьей помощью, так что правильнее будет сказать – я просто эксплуатирую твой мозг в своих целях.

– И на том спасибо. Я не забуду упомянуть твое имя, когда меня станут награждать за раскрытие самого сложного и опасного преступления.

– А если тебя наградят посмертно? – не выдержал я.

Вано кисло усмехнулся.

– Я постараюсь пережить многих. И особенно любителей подобных заведений. – Он кивнул на посетителей клуба.

– Думаю, для этого большой ловкости и ума не потребуется.

Мы рассмеялись. Я был по-прежнему обижен на Вано, но не мог не признать, что этот человек мне симпатичен и за короткое время стал моим лучшим и, наверно, единственным другом. Наша дружба проверялась ежедневно и чуть ли не ежедневно была на грани разрушения. Но вновь и вновь возрождалась из пепла…

Было уже довольно поздно. Много уже было выпито и много съедено. Членов «КОСА» еще ждало представление, нам представлений хватало и в жизни. К тому же недавняя смерть Стаса слишком потрясла нас, и всякий спектакль в «КОСА» напоминал о ней. Мы не нуждались уже в уверении, что смерть – само совершенство, сама гармония. Напротив, мы сами спешили спасти от смерти живых, внушив им обратное. Поэтому, когда посетители клуба дружно вскочили и по команде колокола задули свечи, мы поспешили незаметно смыться. И уже на улице, задрав головы к небу, любовались полной яркой луной, то пропадающей за густыми облаками, то выплывающей из-за них.

– Да, Ник, это напоминает массовый гипноз, – продолжал рассуждать Вано. – И для этого гипноза создан комплекс продуманных мер. Во-первых, с наркотическими веществами. Хотя еще нет результатов экспертизы, но моя интуиция подсказывает, все так и есть. Второе – красочные ежевечерние представления. После них да еще под воздействием вина действительно убеждаешься, что умереть не так уж и плохо. Этот интерьер зала. Этот таинственный полумрак, эти непонятные кусты с ярко-розовыми цветочками возле каждого столика, как на похоронах. И эти низкие люстры с тремя свечами, как в церкви. Все это подталкивает человека на что угодно, но не на жизнь.

Знаешь, здесь работает очень умная голова. Толмачевский такого не потянет ни за что. Ловко придумано. Собрать всех людей с неуравновешенной психикой в одном месте, чтобы они окончательно друг друга добили своими разочарованиями и трагедиями. Хотел бы я взглянуть одним глазком на этого гениального режиссера, сочинившего «КОСА».

– Чтобы узнать его имя, нужно найти Толмачевского, – предложил я. – Он, думаю, о-очень много знает, если это не его рук дело. Может, он гораздо умнее, чем мы думаем, и только притворяется жлобом-бизнесменом в ярко-бордовом костюме.

– Наверняка Порфирий его уже вычислил. В любом случае я тебе завтра перезвоню, и мы вместе решим, что делать.

Я улыбнулся.

– Нет, Вано. Теперь и я могу тебе звонить. Разве не так? Или, кроме второго лица, у тебя есть еще третье? Может быть, ты вскоре окажешься главой международной полицейской мафии?

– Я тебя разочарую, Ник, но я всего лишь рядовой сыщик. И поделиться с тобой доходами мафии не могу. А жаль. Мы бы неплохо могли провести время. Я бы купил себе ярко-желтый костюм. И все бы тут же поняли, что я – при больших бабках. Но, увы… Кроме всего – я холостяк! А ты безнадежно влюблен.

Я вздохнул.

– И к тому же – женат.

– Говорят, у тебя очаровательная жена. Везет же некоторым. Одним сразу две очаровательные женщины. А другим лишь серые милицейские будни.

– Поверь, Вано, мне очень часто хочется поменяться с тобой местами.

– Очень даже верю, Ник. Да, кстати, на всякий случай: поскольку ты теперь выступаешь в роли детектива, ты обязан хранить служебную тайну.

– Думаю, к моей жене это не относится. Она не раз нас выручала. До завтра, Вано.

И мы, крепко пожав друг другу руки, расстались. По пути к своему дому я не переставал думать о Васе. Рядом с Вано мне было легче: этот парень умел придать сил и приглушить отчаяние. К тому же мой мозг заполняли заботы, обдумывание разных фактов. Теперь же, когда я остался наедине с собой, меня с новой силой переполняла боль. Я видел перед собой любимую девушку совершенно одну. В пустой серой камере. В этом замкнутом глухом пространстве. Кричи не кричи – не дозовешься. Она не заслужила такого наказания. Не заслужила. Я видел ее серые раскосые глаза, в которых застыла печаль. И просьба о помощи. Я видел ее дрожащие тонкие руки, уцепившиеся в железные прутья кровати, и мне вновь становилось страшно. Господи, вдруг ее надолго не хватит? Вдруг она не выдержит этого кошмара? А выдержал бы его я, здоровый, крепкий парень?

Но я старался гнать от себя эти мрачные мысли, чтобы, воспользовавшись моей слабостью, они не переполнили меня, не захлестнули, чтобы я не успел в них захлебнуться. Я гнал, гнал, гнал их, чтобы они не победили меня!

Я ускорил шаг. Как это ни подло, но я вновь нуждался в Оксане. В ее теплом грудном голосе. В ее спокойных жестах. В ее правильных, мудрых словах.

Как это ни подло, но, едва увидев на пороге жену, я тут же заключил ее в свои объятия, одновременно искренне тоскуя о Васе. Я прекрасно понимал – и об этом мне не раз напоминала Оксана, – что я вечный ребенок, который нуждается в утешении, которому страшно сталкиваться лицом к лицу с неприятностями и которому постоянно необходимо чье-то плечо рядом. В данной ситуации было рядом плечо моей жены, и я принял его. Мне нужна была сегодня эта мудрая женщина, чтобы я вконец не отчаялся, чтобы мрачные мысли вконец не одолели меня.

– Опять что-нибудь случилось, Ник? – Она с тревогой посмотрела на меня.

Боже! Сколько раз она произносила эту фразу: «Что-нибудь случилось, Ник?» Боже! Сколько раз она смотрела на меня встревоженным взглядом. И сколько раз мне становилось легче от этого. Оттого, что есть на белом свете человек, искренне переживающий за меня. И сколько раз, чувствуя свою вину перед ней, я так ничего и не желал исправить…

– Случилось, Оксана. А впрочем, нет. Мне просто плохо. Вновь обвиняют невиновного человека. И вновь я бессилен что-либо изменить.

Я торопливо, на одном дыхании поведал жене о том, что случилось этим вечером. Ее потрясло убийство Анны. Она искренне жалела эту женщину, образ которой я описал с таким чувством.

– Она была, наверно, слишком неординарна, Ник, – вздохнула Оксана. – Такие люди часто плохо кончают. Я так никогда не смогу сверкать. Но и за свою жизнь я поэтому относительно спокойна.

Но мой рассказ о превращении скульптора Вано в капитана милиции Зеленцова ее крайне обрадовал.

– Ну и слава Богу! Очень уж меня мучил этот вопрос. А теперь, если вы действуете вместе, я могу за тебя не беспокоиться.

Светлые глаза Оксаны радостно блестели, и она хитро улыбалась. Пришла моя очередь спросить, что случилось.

– Что? Ник, ты прекрасно знаешь, как я за тебя болею. В общем, после того, как ты мне позвонил… Помнишь, я тебе рассказывала про эти наркотические вещества – суициплоиды? Помнишь? Что их фактически невозможно завезти в нашу страну? Они жестко охраняются законом.

– Да, да, милая, – торопливо сказал я, – ну и? Что же потом?

– Не торопи меня, Ник. Всему свое время. Так вот, после этого телефонного звонка я решила действовать самостоятельно. На Порфирия, как я поняла, надежды мало. Он вряд ли поверит вам на слово. И не побежит проверять это вино. Вот я и решила сделать это собственными силами.

– Собственными силами? – От удивления я округлил глаза. – Но как же тебе удалось добыть вино?

– Знаешь, при моих связях это не так уж трудно было сделать. Ведь некоторые мои пациенты, как ты знаешь, стали впоследствии членами «КОСА». Одному из них я и позвонила. И попросила достать мне парочку бутылок этого вина. Якобы для небольшого семейного торжества. Я наплела что-то типа того, что, мол, слышала о прекрасных свойствах этого ароматного напитка. Впрочем, можно было особенно не распространяться: вино действительно чудесное, да и пациент мне многим обязан. Так что он даже счел за честь отблагодарить меня! Ты прости, Ник. Но в ожидании тебя я пару бокалов уже осушила.

– Ради Бога, Оксана! Какие же ты получила результаты? Хотя… – Я махнул рукой. – Если ты безбоязненно пила это вино, значит…

– Ты прав, Ник, – продолжила моя жена. – Ты абсолютно прав. Никаких наркотиков там не было! И быть не могло! Во всяком случае, в закупоренных бутылках.

– Да, их могли добавить непосредственно в клубе, – задумчиво протянул я. – Хотя тогда непонятно другое: зачем было этот «Реквием ночи» убирать из меню якобы под предлогом, что западные фирмы отказались поставлять его?

– Ах так! – воскликнула Оксана. – Значит, этих бутылок уже не существует в «КОСА»? Очень любопытно. Давай рассуждать логически. Если в закупоренных бутылках нет никаких наркотиков, то администрации «КОСА» незачем бояться проверки. И, если бы она специально убрала вино… то навлекла бы на себя еще большие подозрения. Нет, Ник. Тут что-то не сходится!

– Тут все не сходится! Я думаю, Оксана, Вано ошибся насчет вина. У него чересчур разыгралось воображение. Если честно, я и сам сомневался в правильности его подозрений. Вино как вино. Очень приятное на вкус. Нет… – Я покачал головой. – Не здесь нужно искать. Конечно, людей подталкивали к самоубийству, но не таким изощренным способом. Это к тому же рискованно. Да и как можно добыть этот наркотик? И денег сколько на него нужно! И вообще тогда следует говорить о какой-то международной мафии! Это звучит нереально. Администрация «КОСА» действует крайне осторожно, расчетливо.

– Похоже на это, Ник. И все же… Вполне возможно, что кто-то из «КОСА» действовал в одиночку. И Толмачевский, и наверняка Анна бывали за границей. Здесь мафия вовсе необязательна. Можно добывать наркотики непосредственно через частное лицо. Так оно и бывает. Лишние свидетели никому не нужны. Но… Но все же, мне кажется, ты прав. Что-то не вяжется в этой истории. Но я рада, что одно ложное звено в цепи отпало и я чем-то смогла тебе помочь.

– Не чем-то, а очень многим, Оксана! – Я в порыве благодарности нежно поцеловал ее тонкую руку. – Ты избавила нас от лишних хлопот и от лишних подозрений. Так ты говоришь, тебе принесли пару бутылочек этого божественного «Реквиема ночи»? – И я заговорщицки подмигнул. – А не распить ли нам по этому поводу бутылочку?!

Оксана погрозила мне пальцем, и вскоре наш маленький журнальный столик был просто, но со вкусом сервирован. Бутылка «Реквиема ночи» с парой высоких бокалов. Тонко нарезанный сыр. Свежий хлеб с румяной душистой корочкой. Ярко-красные сочные помидоры. Этот стол был сооружен всего за несколько минут, и настолько красиво и аппетитно, что я проглотил слюну, подумав, что наш скромный ужин не идет ни в какое сравнение с дорогим экзотическим ужином в «КОСА». Все-таки Оксана умеет любой ерунде придать элемент изящества, и любое дело горит в ее сильных руках.

Этой ночью мы по-прежнему спали в разных комнатах. Оксана давно смирилась, что мы уже не муж и жена, а скорее верные друзья, и я был благодарен ей за понимание. Она не заводила разговора о разводе, но его неизбежность мы одинаково чувствовали. И я мысленно поклялся себе, что, даже расставшись с Оксаной, никогда не забуду о том, как она мне помогала все это время, и в трудную для нее минуту всегда прибегу на помощь. Хотя мне трудно было представить жену, взывающую о помощи: она всегда справлялась с трудностями сама. И всегда с достоинством. И за это я ее безмерно уважал и ценил. Но любил (наверно, к сожалению) совершенно другую…

Васька… Я мысленно поцеловал ее в губы. Провел ладонью по стриженым пепельным волосам. И сказал вслух:

– Спокойной ночи, милая. Спокойной ночи.

Хотя отлично понимал, что спокойная ночь за решеткой – это миф…

Рано утром меня разбудил пронзительный телефонный звонок. Схватив трубку и услышав густой бас Вано, я не удивился. Он взволнованно и торопливо сообщил, что Толмачевский в данный момент дома и мы немедленно должны отправиться к нему, чтобы застать господина управляющего и выжать из него максимум информации.

Я, накинув пальто на плечи, выскочил из дома, даже не предупредив Оксану. В ее спальне было тихо, и я решил ее не тревожить.

На улице заметно похолодало. Уже закончились те теплые денечки, в которые я перешагнул порог «КОСА». Осень уже не заигрывала с летом, а, напротив, настойчиво и упрямо, не спрашивая ни у кого, утверждалась холодным ветром и мелким дождем. Я, подняв воротник своего длинного черного пальто и уткнувшись носом в бежевый длинный шарф, летел на всех парах навстречу Вано.

Мы встретились неподалеку от дома Толмачевского. Вано на сей раз вырядился в дутую малиновую куртку, из-под которой вызывающе выглядывал толстый свитер, разукрашенный бегущими оленями. Он даже издалека не производил впечатления работника правоохранительных органов: ярко выраженная бандитская физиономия; бритая голова, которую сегодня венчала яркая шапочка с помпоном; остроносые туфли на широком каблуке – все свидетельствовало о том, что этот парень занимается чем угодно, только не защитой рядовых граждан от сомнительных элементов.

Напротив, при первой встрече с Вано каждому наверняка хотелось быть как можно подальше и на всякий случай просить помощи у сотрудников милиции. Впрочем, я его удачно дополнял. Несмотря на то, что моя рожа выглядела чуть интеллигентней и внешний вид был поприличней, можно было подумать, что я босс – маленького роста, горбоносый, в длинном, до пят, черном пальто и грубых черных ботинках на толстой подошве. Босс, на которого и работает отпетый бандит по кличке Вано.

В общем, прохожие на нас подозрительно косились, когда мы решительно направлялись к дому, где проживают милая девушка Василиса и ярчайший представитель молодых бизнесменов, не милый нашему сердцу господин Толмачевский. Со стороны выглядело: мужики идут на дело.

– Силой притащим его к Порфирию, – отчеканил Вано у двери Толмачевского.

Мы резко позвонили и встали по обе стороны двери – на случай, если управляющий станет сопротивляться.

За дверью послышался какой-то шорох, потом звон разбитой посуды и наконец – тяжелые шаги.

Мы застыли в напряженном ожидании.

Дверь широко распахнулась – и на пороге, держась обеими руками за косяк, появился абсолютно пьяный Толмачевский. Стрелять в нас он, безусловно, не собирался, поскольку был не в состоянии даже пошевелить одним пальцем.

– А-а-а, вы… – прохрипел он и неверными шагами направился в гостиную.

Мы, переглянувшись, последовали за ним.

Да, в таком неприглядном состоянии я никогда и не чаял застать господина Толмачевского. Тем более его модерновую квартиру. Запах стоял такой, что я тут же пожалел, что не ношу с собой противогаза. Белое льняное покрывало с фетровыми аппликациями, скомканное, валялось на полу, залитое чем-то жирным и липким. Овальный столик был заставлен пустыми бутылками из-под вина и пива, рядом с которыми валялись объедки колбасы, хлеба, сыра. Кремовые вертикальные жалюзи на окнах были кое-где оборваны, словно за них цеплялись, чтобы не упасть окончательно. Палас – в мокрых грязных следах и крошках. По всей гостиной разбросана мятая одежда.

Конечно, я мог бы сказать, что праздник здесь удался на славу, но это было бы неправдой. Я чувствовал, что Толмачевский пил не от радости. Он – чистюля и аккуратист, ярый сторонник порядка и ярый любитель вещей – наверняка впервые за свою мещанскую жизнь позволил себе такой хаос, и наверняка с горя. Еще вчера в этой самой гостиной лежала убитая женщина. Женщина, с которой он был очень близок. И я видел, что он искренне переживает ее смерть, – это меня несколько озадачило, поскольку совсем недавно я был уверен, что если и не он убил, то непременно приложил руку к этому хладнокровному убийству.

А сейчас я видел перед собой несчастного, в одну ночь опустившегося человека. Его прежде холеное лицо заросло густой щетиной. Всегда аккуратно уложенные волосы теперь беспорядочно взбились и даже кое-где слиплись. Под глазами чернели глубокие круги. Невидящим взглядом он смотрел в одну точку на стене и молчал. Мы с Вано переглянулись. Трудно было поверить, что он играет в боль, а не живет ею. И мы, придя сюда с определенной целью – обвинять его, теперь вынуждены были на месте изменить тактику.

– Игорь Олегович, – начал, неестественно громко откашлявшись, мой друг, – скажите, пожалуйста, Анна…

Но Толмачевский не дал ему до конца высказаться. При имени Анны он вздрогнул, как-то весь съежился, часто заморгал – и по его небритым щекам потекли крупные слезы.

– Анна, – прошептал он совершенно белыми губами. – Боже, Анна… Это неправда. Конечно же, это неправда. – И он, как ребенок, с надеждой посмотрел на Вано. – Ведь она жива? Скажите, она жива?

В ответ Вано опустил голову. Вдруг Толмачевский засмеялся. Он смеялся с каким-то надрывом, запрокинув голову. Не скажу, что мне понравился этот смех. Я даже невольно поежился. Но у Вано нервы были покрепче моих.

– Игорь Олегович, – уже гораздо суше, без лишних сантиментов отчеканил Вано. – Игорь Олегович!

И этот леденящий хохот также резко прервался – спокойный тон моего друга на миг привел в чувство Толмачевского. Он оглядел нас более осмысленным взглядом, словно только теперь увидел. Потом взял бутылку с оставшимся вином и попытался налить в бокал, но это ему не удалось: его руки так дрожали, что вино пролилось на когда-то белые штаны. Он поморщился и громко выругался, как последний грузчик, начисто забыв, что еще вчера демонстрировал свою высокую культуру в самых престижных кругах общества, здороваясь за руку со столичными знаменитостями. И почему только горе отрезвляет человека? Почему для того, чтобы стать собой, нужно обязательно пережить боль?

Вано сам налил Толмачевскому полный бокал вина. Тот залпом выпил и глубоко вздохнул. Глаза его заблестели, ему стало гораздо легче, и он даже нашел силы вспомнить, что является не кем иным, а господином Толмачевским, и с высоты своего сомнительного положения высокомерно взглянул на нас. Но хватило его не надолго: как только Вано напомнил ему об Анне, он сразу же сник и вновь, как страус, втянул голову в плечи. Имя Анны на него действовало магически. И он не мог уже думать о себе. Он думал о ней. Наверное, черт побери, он ее очень любил! И, видимо, было за что любить такую женщину.

– Вы обязаны помочь следствию, – продолжал в том же тоне Вано, – обязательно должны. Я не могу и не хочу обвинять вас. У вас железное алиби. К тому же я вижу, насколько вам тяжело. Но одновременно с этим я уверен, что вы знаете убийцу. И, если вы действительно любили эту женщину, ваш долг – назвать имя преступника!

– Мой долг, – вяло повторил за Вано Толмачевский. – Любил… Какое теперь это имеет значение? Какое?.. Господи, если ее нет… Где она теперь?.. Анна… И что вы понимаете?.. Все к черту! Все! Зачем мне теперь эти бабки! Зачем эта мебель! Эти тряпки! Картины!

Он неожиданно вскочил с места и изо всей силы ногой перевернул стол – все повалилось на пол.

– Зачем?!! Когда она мертва! Когда уже ничто не воскресит ее!!!

Он стал отчаянно срывать со стен картины авангардистов, топтать их ногами.