Смертоносная чаша Сазанович Елена

Я молчал. Мне нечего было ответить. Действительно, как Вася могла сообразить, если она к медицине не имеет никакого отношения? До такой степени, что порой путает амбулаторию с обсерваторией. Что ж, вот и второй вопрос для нее. И каков же следующий? Ну, же, Оксана! Думай!

– Но… – продолжала думать за меня Оксана. И я был доволен. – Но и роль Вано во всех этих приключениях, согласись, довольно странная.

– Вано спас меня, милая.

– Да уж, спас. Но что он делал на этой улице, Ник? Что? Не думаю, будто ты настолько наивен, что поверил в его случайное появление. Кстати, так же «случайно» он вернулся перед выходом на сцену, когда ты и Василиса задержались. Он же тебе не сказал, что кого-то заметил за кулисами?

– Нет, он ничего не говорил.

– Но он должен был видеть! Если, конечно, яд – не его рук дело. Иначе зачем молчать?

Я тяжело вздохнул. За последнее время я уже почти смирился с тем, что подозревать нужно всех. Абсолютно всех. Даже меня. Как бы мне ни дороги были друзья, но я обязан перепроверить все версии ради той же дружбы. Оксана в этом права.

– Но скажи, Оксана, зачем ему понадобилось бить меня по башке, а потом откачивать! Это же нелогично!

– Напротив, – спокойно ответила жена. Для нее все всегда выглядело логичным. – Ты посуди сам, Ник. Вано – скульптор. И он вполне мог знать о существовании ценной статуэтки у Василисы. Вано прекрасно знал, что девушка в тюрьме и он без опаски может проникнуть в квартиру, взять Афродиту и спокойно смыться. Разве не так? Разве тебе не показалось странным, что он никаким образом не прореагировал на бронзовую Афродиту? Он! Художник! Это же смешно… Просто… Просто он давно знал об этой работе. И видел ее, возможно, не впервые. Она уже не вызывала у него сильных эмоций, он привык к ее красоте. Понимаешь?

Так вот. Он проникает в дом, и тут вдруг совершенно некстати являешься ты. Вано, возможно, и не хотел тебя трогать. Но как объяснить свое присутствие в доме Васи? И он был вынужден тебя ударить, чтобы в паузе придумать сказку о своем случайном появлении. Он же, как я понимаю, чертовски силен, твой Вано? Возможно, он и не хотел убивать. Но разве такой бык может рассчитать силы?

– В таком случае, как быть с показаниями Бабы-Яги?

Оксана неожиданно для нашей серьезной беседы рассмеялась. Громко, заразительно. И я невольно улыбнулся вслед за ней.

– Ох, Ник! Как смешно! Я только теперь поняла, какая замечательная компания! Иванушка, Василиса и Баба-Яга! А ты кого в этой сказке играешь? Ну же, Кощея Бессмертного?

– Скорее, доброго волшебника. А Кощея мне следует разыскать. И во что бы то ни стало сломать иголочку, в которой заключено его бессмертие.

Оксана вновь посерьезнела. Я всегда поражался, насколько быстро и легко она может перестроиться, и всегда завидовал ее таланту владеть собой. К сожалению, я так и не научился у своей жены этому. Наверно, поэтому мои дела всегда шли неважно.

– Так что будем делать, Оксана, с показаниями Бабы-Яги?

– И этому можно найти объяснение. Возможно, самое простое. Ты, Ник, как ребенок и мало знаешь людей. Если знаешь, то довольно поверхностно. Поэтому ты и можешь поверить первому встречному. Особенно если у него мягкий взгляд и теплая улыбка. Я же в своей практике сталкивалась с такой невероятной ложью, которая частенько перерастала в манию. Все приукрасить, приувеличить и так далее. Ты знаешь, даже официально признана такая болезнь – желание все время врать, что называется «Бендера понесло». Сколько, ты говоришь, лет твоей бабульке? Ага! К тому же – горькая пьяница. Но самое важное, что заслуживает внимания, – это ненависть к соседям. А вы – добрые дяди из милиции, которые наверняка и смогут уличить этих богатых прохвостов. Она, возможно, долго ждала подходящего момента, подглядывая в дверную щелочку. И наконец дождалась.

– Где-то сходится. Но управляющий? Разве ты его исключаешь из подозреваемых?

– Я никого не исключаю из подозреваемых! Но, как я поняла, ты его возненавидел исключительно за холеность, за его прозападную квартирку, за то, что он просто-напросто – «новый русский». Я знаю твое отношение к подобным типажам, разве не так? Ты всегда судил о людях по первому впечатлению. Я же зачастую иду от обратного, и мой метод не раз выручал меня. Но первым делом я опираюсь на факты.

Я согласна с тобой, он отвратительный тип. Допустим, алчный, бездушный, бесчеловечный. Но разве это достаточный повод, чтобы убивать? Или воровать? Он с этими не самыми лучшими качествами характера может прожить всю жизнь, ни разу даже мухи не обидев. Да таких людей миллион! И они заслуживают морального неприятия. Но нужны факты, чтобы уличить их в преступлении! Возьмем Толмачевского. У него прекрасная, непыльная работка. Замечательная квартира. Наверняка прекрасный автомобиль и где-то за городом особнячок, который он не желает афишировать. Да и девушка, видимо, у него недурна собой, судя по красноречивому описанию бабули. Надеюсь, ты не поверил, что она ведьма?

– Ну, уж этому я, точно, не поверил.

– Так зачем, скажи, ему понадобилось все это уничтожать, ломать в один день? Да, он плохой человек. Но он слишком хорошо живет, чтобы рисковать. Разве не так?

– Может быть. Но вдруг Стас узнал про его махинации в «КОСА»?

– В таком случае, первым делом ты должен начинать следствие с самого клуба. Узнать, от какого он ведомства, что собой представляет эта организация, которой «КОСА» принадлежит. Но имей в виду, они не дураки, чтобы нагонять на себя тень и совершать такие откровенные убийства. Они и так обладают слишком сомнительным правом на подобное заведение. У них имеют место смертельные случаи. Зачем еще и убийства? Нет, не думаю. Хотя… Хотя, конечно, в любом случае узнай о «КОСА», просмотри документацию, договоры. Выясни, где находился управляющий во время спектакля.

– Этим я и хочу заняться. Вообще, Оксанка, без преувеличений могу тебе сказать: ты бо-о-льшая умница! И ты мне здорово помогла! Я теперь знаю, откуда плясать. Спасибо, дружище!

Я крепко прижал жену к груди и поцеловал в губы. Но это был всего лишь дружеский поцелуй. Оксана никогда не была дурочкой и все поняла. И, наверно, поэтому спросила:

– Ты к ней?

Я, замявшись, ответил:

– Вообще-то первым делом – к Порфирию. Но, безусловно не помешает и с ней поговорить.

– Будь осторожен, Ник, – только и сказала она мне на прощание.

По дороге в прокуратуру я не переставал думать о Васе. Я старался более спокойно переварить услышанное от жены. Оно переваривалось плохо. Но все же отнестись к ситуации более трезво я мог.

В конце концов, Оксана и я познакомились с девушкой при совершенно разных обстоятельствах. Оксана знала Васю и оценивала ее поступки только с точки зрения врача. И с точки зрения психотерапевта она права. Но я не меньше, а, возможно, больше знал девушку – ее мысли, порывы совсем не выглядели мыслями, порывами сумасшедшей. Безусловно, она могла быть подвержена нервным срывам, глубокой депрессии. Но кто в «КОСА» этому не подвержен? Если бы все было наоборот, никто бы в клубе и не очутился. В том числе и я. Предположим, что я, будучи совершенно чужим человеком для Оксаны, пациентом, пришедшим на прием, безгранично доверился ей, рассказал без утайки о всех моих помыслах, обо всех депрессиях, о моем абсолютно беспочвенном желании жить, не приняла бы она меня за сумасшедшего?

Разница между мной и Васей заключается в том, что по счастливой случайности я оказался мужем Оксаны и она может видеть меня в самых разных житейских ситуациях. Она видела меня и угнетенного, и вдохновенного, и грубого, и нежного – она жила со мной. А Васю она встретила в тяжелый период, в момент нервного срыва, когда человек выбалтывает что угодно, фактически не контролируя своих слов и поступков.

После этих просветленных мыслей я стал потихоньку успокаиваться, и моя первоначальная неприязнь к девушке, как к больной, улетучилась, хотя главное – цианистый калий – я не мог вычеркнуть из памяти. Это была деталь, требующая уточнения.

Порфирия я застал за старательным ковырянием зубочисткой во рту. Пожалуй, ему было глубоко плевать на то, кто на самом деле преступник. Главным для него оставалось – держать зубы в полном порядке и соблюдать в нужное время все правила гигиены. Пожалуй, от такой старательной чистки зубов они у него скоро повыпадают, не без удовлетворения подумал я. А вслух хотел произнести более значимые слова. Но он не дал мне и рта раскрыть и заговорил первым, почему-то крайне обрадовавшись моему появлению.

– О, какие гости к нам пожаловали! – замяукал Порфирий, и румянец на его щеках стал еще ярче. – Никита Андреевич! Рад, рад вас видеть. Хотя и не так давно мы расстались… Но сколько событий произошло за это время, не правда ли?

Я нахмурился. К чему это клонит пунцовый индюк?

– Но Бог милостив. Руки-то еще побаливают? А вы их помажьте маслицем и забинтуйте. Полегчает. Но ничего, слава Богу, живы остались. Вот к чему приводит самодеятельность!

Я задумался. Кто-то ловко опередил меня, доложив про утренние приключения. Но кто?

– Похвально работает ваша разведка. – Мои губы растянулись в кривой ухмылке. – Или это ваши ребята решили меня поучить? Наглядно показать, к чему может привести самодеятельность?

– Как дурно вы о нас думаете. Напрасно, напрасно. Безосновательные подозрения называются клеветой, милый Никита Андреевич. А клевета зачастую наказывается. Вот и жалоба на вас уже поступила.

– Жалоба? – Я ничего не понимал. Вообще-то жаловаться на самом деле должен я. Мне не нравится, когда среди бела дня меня бьют по башке. Да еще богиней любви, к которой я не так уж плохо отношусь.

– От кого? Разве вы не догадываетесь? От вашего давнего знакомого, господина Толмачевского. Обидели вы его несправедливо. Разве так можно? Ай-ай-ай! Он полчаса рассказывал, как вежливо и почтительно встретил вас в клубе, как всеми силами пытался вам помочь вырваться из рутины отчаяния. А вы отплатили…

– Вырваться на тот свет? – неудачно пошутил я.

– Ну, положим, на тот свет вы сами пожелали. Эта идея целиком принадлежит вам. У вас на нее – авторское право. А Игорь Олегович всего лишь хотел облегчить ваш путь. Для того, насколько мне известно, «КОСА» и создана.

– Для чего она создана, не мешает еще уточнить. Но что тут делал Толмачевский?

– Я уже сказал, на вас жаловался. Обижался, что вы несправедливо подозреваете его в покушении. Пытались даже допрашивать. Алиби уточняли. Ну и как, удалось?

– Во-первых, я его не допрашивал, а вел светскую беседу за бутылочкой ратафии. Он любитель таких бесед. А во-вторых, алиби обязаны уточнить вы. За этим я и явился.

Порфирий хитро прищурил свои глазки-бусинки и лукаво улыбнулся.

– А мы уже все уточнили, Никита Андреевич. Толмачевского, действительно видели в ресторане «Плаза» между одиннадцатью тридцатью и двенадцатью тридцатью дня. Он там обедал со своей приятельницей. Ни она, ни он не имели возможности прятаться в квартире Вороновой с намерением ударить вас по голове.

– Положим, у этого циркача была совсем иная цель.

– И об этом мне хорошо известно. Прекрасная, неотразимая бронзовая Афродита. Не так ли?

Я кивнул. Порфирий начисто отбил у меня охоту разговаривать. Он уже все узнал у Толмачевского, которому, несмотря на его железное алиби, я не доверял. Он ловко пытался провести меня и на этот раз, первым прибежал к Порфирию и все выложил, чтобы отвести от себя подозрения. Но мои подозрения он уничтожить не в состоянии.

– Да, кстати, – продолжал мило улыбаться Порфирий, изредка постукивая зубочисткой по столу. Такой улыбочке я бы предпочел львиное рычание. Но выбора у меня не было. – Дело в том, что эти молодые люди вовсе и не собирались встречаться в ресторане. Просто Толмачевскому и его милой спутнице примерно в одно и то же время позвонили и попросили подойти в назначенный час в «Плазу».

– С какой целью? – нахмурился я.

– Каждому из них сказали одно и то же. Толмачевского там якобы будет ждать его подружка. А подружку – господин Толмачевский. Избитый трюк.

– Или ловкий ход конем, – усмехнулся я в ответ.

– Чей ход?

Чей, я еще не знал. Одно из двух. Либо вор хотел выманить их из квартиры для полной своей безопасности, либо Толмачевский все это выдумал сам, чтобы начисто умыть руки. Ко второму я склонялся гораздо больше.

– Я, вижу, Толмачевский произвел на вас самое благоприятное впечатление, коль вы так доверяете его сказкам.

– Звонки могут быть сказками, я не отрицаю. Но его алиби – это уже быль, хотите вы этого или нет.

– И кто же подтвердил его алиби, если не секрет?

– Официанты ресторана его прекрасно знают. Видела его и директор ресторана, и другие служащие.

Я громко расхохотался.

– Да уж! В одной системе промышляют. Да они друг за друга горло кому хотите перегрызут!

– А вы не спешите с выводами, Никита Андреевич, и не считайте себя умнее других. Во-первых, мы не имеем права подвергать сомнению показания многих, я повторюсь – многих очевидцев. А во-вторых… – Порфирий запнулся и посмотрел куда-то вдаль, мимо меня. – А во-вторых, вы зря недооцениваете работу наших органов: мы ведем следствие, не прекращая его ни на минуту. Запомните это.

– Я запомню. Только хочу добавить, Вы ведете следствие в одном направлении. Против Вороновой. И, насколько мне известно, собираете улики именно против нее.

– Собирать улики вовсе не обязательно, – невозмутимо усмехнулся Порфирий. – Улики все налицо. И ни один суд не сможет оправдать девушку при наличии таких веских доказательств. Есть мотив преступления. Есть орудие убийства. Что еще нужно для обвинения? И что у вас имеется против этих фактов? Только безграничная вера в невиновность девушки? И то сомнительная.

– А то, что кто-то покушался на мою жизнь, – это не факт?

– Факт, – тут же мило согласился Порфирий, – но это не значит, что он имеет отношение к делу. Вы с тем же успехом можете возвращаться вечером домой, и вас ударят по голове. Но при чем тут убийство Борщевского? Просто совпадение. Кто-то пытался украсть ценную скульптуру у Вороновой. И вы пришли некстати в это время.

– А я думал, что все случайности, имеющие отношение к подозреваемой, не могут быть для следствия просто случайностями.

Я чувствовал, что начинаю нервничать. И знал, что это вовсе не обязательно. И Порфирию только на руку: он в любую минуту может выставить меня за дверь. А мне необходимо собрать как можно больше информации, которую я сам раздобыть не в силах. В частности, информацию об этом сомнительном клубе, которым управлял не менее сомнительный человек – Толмачевский. Я не ожидал, что Порфирий сам заведет об этом разговор.

– Да, кстати, вы еще являетесь членом «КОСА»? – неожиданно спросил он меня, буравя своими глазками-бусинками.

Я пожал плечами.

– Это как посмотреть. Уходить из жизни я не собираюсь – это факт. Но и клуб пока не думаю оставлять.

Порфирий тихонько захихикал, продемонстрировав остренькие редкие зубки.

– О да! Трудно покинуть такое замечательное местечко. Наслышан, наслышан. Бесплатный изысканный ужин. К нему – прекрасная выпивка. Бесплатные развлечения в виде спектакля. Девочки – на подбор! Актрисочки, певички, поэтки. Не так ли? Я уже сам ненароком стал подумывать о бренности нашей жизни и о прелестях того света. Особенно когда уходишь туда с такими почестями и наслаждениями.

– Вы зря иронизируете, – нахмурился я. – Во-первых, никто не застрахован от таких мрачных мыслей. Даже сотрудники прокуратуры. А во-вторых, не изысканный ужин меня прельщает.

– М-да? А что же еще? Если не секрет…

– Не секрет. В «КОСА» слишком много таинственного. И это меня смущает. К тому же люди уходят из жизни, а не из клуба. Из «КОСА» один выход – на тот свет. И очень странно, что следственные органы до сих пор не заинтересовались этим заведением. И в частности его главой – господином Толмачевским, который, ко всему прочему, оказался… Случайно оказался, – добавил я с явной издевкой, – соседом подозреваемой в убийстве девушки.

И вновь этот неприятный, тихий смешок.

– Хи-хи-хи! Ну же! Никита Андреевич! Вы так подозрительны! А я-то, дурак, думал, что все артисты наивны и простодушны! Как дети. Ан нет! Ошибался! Вам бы в пору мое местечко занять. Вот бы делишки пошли на славу! В городе не осталось бы ни одного преступника. А вы все лицедейством балуетесь. Несерьезно это, миленький…

– Хватит! – не выдержал я, окриком оборвав его насмешки. – Хватит же! Я прихожу к выводу, что именно мне нужно заняться этим делом, в этом вы правы! Как и в том, что нам нужно поменяться местами. И вам вместо меня лицедействовать на сцене. Скорее – в роли шута! Что вы тут делаете, Юрий Петрович? Ответьте! Такой талант погибает в этих душных стенах, пахнущих убийствами, грабежами, ложью…

Я оборвал свой страстный монолог на полуслове, как и подобает артисту. Оборванный монолог, по законам театра, глубже проникает в сердца зрителей. Но, к сожалению, Порфирий не был типичным зрителем, и мои слова никаким образом не всколыхнули его. Он даже бровью не повел и продолжал мило, чересчур мило улыбаться.

– Браво, Задоров. Но, увы, ни я, ни вы ничего изменить не в состоянии. Так уж распорядилась судьба, что вы кривляетесь, развлекая толпу, а я эту самую толпу избавляю от неприятностей.

– Или прибавляете их.

– Вы все за старое, милый Никита Андреевич. Я думаю, раз так распорядилась судьба, то, ради Бога, не суйтесь в это дело. Идите на сцену, артист! – с пафосом заключил он. И показал пухлой розовой ладошкой на дверь.

– Хорошо, я уйду, только с одним условием. Я хочу спросить лично вас. Допустим, к убийству это не относится, дело в другом. Я являюсь членом клуба «КОСА». За время пребывания в этом заведении многие вещи там мне показались подозрительными. В частности, то, что его постоянные посетители кончают жизнь самоубийством. Насколько я понимаю, цель клуба – не просто отправить людей на тот свет, иначе он был бы просто запрещен законом. Во-вторых, на какие деньги бесплатно обслуживают членов «КОСА»? В-третьих, в клубе недавно было совершено убийство некоего Стаса Борщевского, который незадолго до смерти заявлял, что хочет покинуть клуб, дабы радоваться жизни, а не слушать бредни про радость смерти. В-четвертых, пострадавший лично мне сказал, что этот клуб вызывает подозрения и он про это кое-что узнал. Но все хотел объяснить после спектакля, а до конца представления не дожил. Не за это ли открытие его убили? В-пятых, управляющий клубом Толмачевский оказался ближайшим соседом девушки, подозреваемой в убийстве, в квартире которой на меня было совершено покушение. И, наконец, в-шестых, я как гражданское лицо обращаюсь в следственные органы с просьбой разобраться в действиях клуба «КОСА», потому что собираюсь порвать с ним окончательно, всерьез опасаясь за свою жизнь.

Мой расчет оказался верным. Я знал, что Порфирий не обязан мне выкладывать информацию и имеет право в любую минуту послать меня подальше. И в чем-то он прав. Кто я такой, в конце концов? Путаюсь под ногами, мешаю вести следствие в нужном направлении. Но теперь, когда я как гражданское лицо обращаюсь в правоохранительные органы с официальной жалобой, Порфирий отвертеться не может. Он обязан помочь. А мне теперь, ох, как нужна дельная помощь.

Порфирий маленькими глоточками пил из стакана водичку, его глазки лукаво светились, не отрываясь от меня. Вообще меня раздражала эта привычка молчать, глядя при этом в упор. Но я готов был и с этим смириться, главное – это побольше разнюхать о «КОСА».

После затянувшейся театральной паузы, которую я успешно выдержал, Порфирий еще минутку откашливался в кулачок, после чего заявил:

– Ну, что ж, Никита Андреевич, я готов с вами поговорить. И более того, ответить на ваши вопросы. Конечно, я могу вас направить и в отдел по работе с гражданскими лицами – там рассмотрят вашу жалобу, которую по всем правилам вы обязаны изложить в письменном виде. Но я не стану этого делать. Я сам постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

– И за что я удостоился такой чести?

– За красивые глазки, если хотите.

Я, конечно, не поверил, что ему понравились мои глаза. Хотя они – ничего себе, только не во вкусе Порфирия. Я ему был приятен ровно настолько, насколько и он мне. Но в данный момент на эту взаимную «симпатию» мне было глубоко плевать, поэтому я приготовился внимательно его слушать.

– Мне просто жаль вашего драгоценного времени, – продолжал ласково мяукать Порфирий, – как и своего. Вы ищете не там, Никита Андреевич. И я вам постараюсь это доказать. Цель клуба действительно совсем иная. Но об этом – потом. Во-первых, я хочу вас избавить от главного заблуждения. А именно от вашего заявления, что все члены клуба кончают жизнь самоубийством. Это абсолютно неверно. Кто вам об этом сказал?

– Василиса, по-моему. – Я пожал плечами.

– Опять Василиса. Не знаю, зачем она вам это сказала. Может быть, она сама об этом ничего толком не знала. А может, ей нужно было ввести вас в крайнее заблуждение. С целью – бросить тень на клуб и его основателей.

Я вскочил с места. И сквозь зубы выдавил:

– Неправда. Вот в этом вы ошибаетесь. Скорее, я подозревал «КОСА». А Вася… Напротив, она не один раз мне доказывала, что здесь все чисто.

– Значит, она была права. Там и впрямь все чисто. К вашему глубокому разочарованию… Но девушка ошиблась, что все посетители клуба уходят из «КОСА» только на тот свет. Неужели вы считаете себя умнее других? Мы внимательно следим за деятельностью «КОСА» с момента ее основания. Случаи самоубийства не так уж часты там. И далеко не все члены клуба погибают. Очень многие просто встают и уходят из «КОСА», и никто не смеет их задерживать. Напротив, они вновь возвращаются к полноценной жизни. Вновь обретают себя, смысл, любовь и так далее. И это один из многих плюсов клуба. И он учитывается в психотерапии. Вы разочарованы?

– Не задерживайтесь на моей жалкой персоне, – спокойно ответил я, хотя меня несколько удивили слова Порфирия. Я терпеливо ждал дальнейших разъяснений.

– Более того, – продолжал он, – вы можете ознакомиться с документами, в которых ясно и лаконично изложены мотивы основания «КОСА». Ее цель, права, задачи и тому подобное. Все это можно взять у Толмачевского. Он никогда не делал из этих документов тайны. Просто вы сами не изъявили желания ознакомиться с уставом «КОСА». Вы просто подозревали, не более, поэтому так и не узнали, что «КОСА» – это первый подобный эксперимент в нашей стране.

В международной практике уже давно используют подобные заведения в психотерапии, и используют довольно благополучно. Я не знаю, в курсе ли вы, что давно существует так называемый Суицидальный реабилитационный центр? Вижу, в курсе. Так вот, в его ведомстве – многие психотерапевтические заведения, диспансеры, клиники, амбулатории. Людей лечат как традиционными методами, так и не традиционными. Но когда эти методы оказываются недостаточно эффективными, пациентов отправляют в «КОСА», вам понятно? Потому что основная цель клуба – помочь людям вернуться к нормальной жизни. Они общаются, пьют дорогое вино, вкусно едят. Они физически ощущают вкус жизни. Они, в конце концов, находят друзей и даже влюбляются. Как вы, например. После этого не очень-то захочется умирать. Понимаете?

Но, если все эти методы не оправдываются, людям помогают безболезненно уйти из жизни. Поэтому наравне с физическими радостями вам предоставляются и духовные. Вам предлагают представления, с помощью которых вас пытаются избавить от страха перед смертью. Не знаю, потом, возможно, методы усовершенствуются. Это пока начало…

– Но почему в клубе состоят только представители творческих профессий?

– Почему? Как я уже говорил, это первый подобный эксперимент в нашей стране. С помощью наших и зарубежных специалистов было установлено и закреплено на международной конференции в Осло, что резонней всего проводить его среди людей творческих. Вы сами не раз говорили, что так называемые артисты более всего подвержены эмоциональным стрессам, депрессиям, перепадам настроения. И, чтобы как можно быстрее проверить эффективность данного заведения, потребовались для эксперимента именно такие люди с неустойчивой психикой. Но в перспективе планируется создавать подобные клубы по интересам. Коллеги всегда быстрее поймут друг друга. И вы знаете, Никита Андреевич, за короткое время клуб дал хорошие показатели. Гораздо больше людей вылечились, чем покончили с собой. Есть факты, есть цифры, есть статистика. Вы удовлетворены объяснениями?

– В общих чертах, да, – ответил я, хотя многие в этом объяснении меня не устраивало. – Скажите, но какая организация тратит такие бешеные деньги на содержание клуба?

– Международный суицидальный центр. Наш центр – его филиал. В общем, это благотворительная международная организация. Она и оплачивает счета. Все проверено. Все здесь чисто. Поэтому, повторюсь, не тратьте зря времени. Все очень просто. Убит человек, и мотив этого убийства достаточно ясен. И лежит он вне «КОСА». Глупо подозревать, что правление клуба замешано в преступлении. Оно им не нужно. Им незачем рисковать. Проще убить за пределами заведения. Никто не станет бросать тень на свою кормушку – слишком много поставлено на карту. Хотя в одном я с вами согласен. Лично мне тоже не нравятся подобные организации, но мы с вами не медики и далеки от психотерапии. Наше мнение никого не интересует.

К тому же, возьмем ваш случай, к примеру. Когда вы дошли до отчаяния, то куда обратились? В «КОСА». Просто вы оказались трезвее других и правильно взглянули на ситуацию. Но то, что вы вдруг раздумали умирать, еще не повод для подозрений. А теперь я вас спрошу. Стас действительно утверждал перед смертью, что в этом клубе нечисто? Так и сказал? В клубе что-то не так?

– Если честно… – Я покачал головой. И наморщил лоб. Я пытался вспомнить, что конкретно мне сказал Стас. – Нет, я не могу утверждать. Но, по-моему, он назвал «КОСА». Но… Как вам сказать… Он все время кого-то искал в клубе. Я это видел. А потом… Он сказал, что хочет поговорить со мной. Он был очень взволнован. Он что-то узнал. Не помню точно его слов, я был взвинчен перед премьерой и не обратил на его слова особого внимания. Но у меня осталось ощущение, что он имел в виду именно «КОСА».

– Или человека из «КОСА»?

– Я не знаю, не знаю… Но поймите… Он что-то подозревал. Или кого-то. Но клянусь – не Васю! И, если вначале они не очень дружелюбно отнеслись друг к другу – что вполне объяснимо, – то потом, во время спектакля… Ну, это было так видно. Они как бы помирились. И Стас никаким образом не подозревал Васю. Он совсем другое имел в виду, когда хотел поговорить со мной перед премьерой.

– Может быть, и так. Но согласитесь, что вы не располагаете никакими фактами. Может, он и хотел сообщить вам что-то важное. Но это могло касаться лично вас, или какого-нибудь вашего общего знакомого. Не обязательно из-за этого убивать. Кто-нибудь слышал ваш разговор?

– Нет, – я покачал головой, – но это не значит…

– Это много значит. К тому же, хочу вас огорчить, никто не отлучался во время спектакля. Мы допросили многих, очень многих людей. В зале царила полная тишина. Антракт был маленький, и никто не вставал с места, в том числе и администрация. Поэтому никто из присутствующих не мог подсыпать яд. В распоряжении преступника было слишком мало времени. Вы же сами заявляли, что Воронова при вас налила из графина воду в чашку. И с тех пор она с ней не расставалась. В запасе – только несколько минут во время вашего поцелуя, когда она поставила чашку позади себя. Но никто, абсолютно никто в это время не отлучался из зала. Посторонний проникнуть не мог. Черный ход, ведущий за кулисы, был наглухо закрыт. Это подтверждают все сотрудники клуба. Он вообще не открывается, и ключ в единственном экземпляре находится у Толмачевского.

– Опять у Толмачевского! – воскликнул я. – Как много господина Толмачевского! Куда ни плюнь – везде он.

– А я думал, вы все поняли, – с заметным раздражением сказал Порфирий. – Я даже смел думать, что мы с вами нашли общий язык.

– Мы его никогда не найдем, пока вы будете держать в тюрьме одного человека. И подозревать его.

Порфирий перегнулся через стол и, дыша мне в лицо, зашептал:

– Мне никого не нужно подозревать. Запомните это, Задоров. Виновный найден, и все улики против него. Крайне неуравновешенная девушка, заявлявшая не раз, что собирается убить Борщевского, который когда-то ее жестоко бросил. К тому же – хранившая цианид у себя в доме. К тому же – при вас перелившая водичку из графина. Водичку наверняка уже с ядом. И почему-то не выпившая из чашки с отравленной водой, хотя именно так полагалось по сценарию. Вам этого мало? Да? У вас к ней – любовь? Страсть? Обожание? Но мне на это глубоко наплевать! У меня лично к ней – ни любви, ни страсти, ни обожания! У меня лично к ней вообще ничего нет, и мне достаточно этих улик, как будет достаточно их и суду.

Вы что, Задоров, всех за дураков держите? И считаете, что мы сейчас все бросим и побежим искать привидение, убившее танцора? Да? Все гораздо проще, мой дорогой артист. Поймите вы, гораздо проще! Это ваше творческое воображение нуждается в сложностях, а в тюрьму попадают, как правило, за простые дела. Вы не на сцене, мой милый. И не в гостях у Агаты Кристи. Это она могла бы вам рассказать, что Толмачевский – злодей. Подделал ключ, передал его преступнику. Тот, в свою очередь, подгадал время, когда Василиса случайно окликнула вас за поцелуйчиком, и за одну секунду подменил чашки. Так ведь надо было, чтобы она обязательно вас окликнула! А если бы этого не случилось? К тому же и чашку такую же надо было найти!

Нет, я не Агата Кристи. Я всего лишь рядовой следователь и поймал рядового преступника, вот и поговорите-ка с ней. А на вас я и так истратил массу времени впустую, так что теперь катитесь-ка вы, дружок, ко всем чертям. И больше не тревожьте меня по пустякам. Встретимся на суде. А если тебя еще разок трахнут по твоей умненькой башке, то помощи у меня не ищи. Я буду только рад.

Последнюю фразу Порфирий не просто прошептал, а проскрежетал. И кивком головы указал мне на дверь.

Мне ничего не оставалось, как удалиться. Не скажу, что финал пришелся мне по вкусу, но я вполне был удовлетворен разговором. Мне уже не надо было убивать время на ознакомление с документацией клуба. Основное я знал. Формально здесь все выглядит чисто, но это совсем не значит, что «КОСА» невинна сама по себе. Наверняка за золотой оболочкой скрывается гниль. Да… Порфирий. Кто бы мог подумать, что он проявит себя в финале с такой стороны. Вот – оболочка и суть: за внешним спокойствием, мяуканьем, педантизмом столько энергии, пылкости, раздражительности. Ай да Порфирий. Уж не он ли покрывает «КОСА»? Какое ему до меня вообще дело? Так нет, возится. И еще отвечает подробно на вопросы, теряя свое драгоценное время.

Но свои рассуждения о смысле жизни Порфирия я решил приберечь на потом: если подозревать и угро – можно окончательно запутаться. В лучшем случае. В худшем – сойти с ума. Такая участь меня не прельщала. Первым делом мне необходимо встретиться с Васей. А потом все хорошенько обдумать. Отбросить лишние факты и подозрения. И оставить в поле зрения самых реальных людей и самые реальные улики.

Получив разрешение на встречу с девушкой, я незамедлительно отправился к ней.

Прошло каких-то семь-восемь часов после нашей первой встречи, но мне они показались вечностью. А Васе?! Это правда, что час, проведенный за решеткой, приравнивается к месяцу, если не году. Передо мной сидела совсем другая Вася, и у меня до боли сжалось сердце. Дело было даже не во внешних изменениях: похудевшее, заостренное личико, глубокие впадины на щеках, черные круги под глазами.

Передо мной сидел человек, доведенный до отчаяния. Она смотрела перед собой отрешенным взглядом, казалась безучастной и безразличной ко всему происходящему. И это меня больше всего пугало. Казалось, она очень устала и не желает бороться. Казалось, она даже рада, что все так случилось и у нее вновь появился, теперь уже серьезный, повод для ухода из жизни. Я вспомнил все, о чем говорила Оксана, и понял, что Васина жизнь – на волоске. Она стоит на краю пропасти и в любую минуту готова туда броситься. Моя задача – во что бы то ни стало предотвратить эту ошибку.

– Васенька, Вася, Василек… – Я крепко обнял девушку, словно именно так пытался уберечь ее от непоправимого.

Но на этот раз она ни одним жестом не выдала своего волнения при виде меня. Она словно окаменела, и ее серые глаза были устремлены в одну точку на серой стене.

– Васенька, ну, перестань. – Я встряхнул девушку за плечи. – Ты это зря, Вася. Никто не верит, что ты виновна. Никто! Ты совсем скоро выйдешь отсюда. Слышишь? Я уже много знаю. Пока точно не могу тебе объяснить, но ты потом сама узнаешь. И тебя совсем скоро выпустят. Ты мне должна верить. Слышишь?

Она слышала, но не верила. Она сидела так же неподвижно, и я не знал, что мне делать, как ее вернуть. Пустые слова и обещания не спасут. Здесь нужен особый подход. Особые фразы, особые чувства. И тут меня озарило. Необходимо рассказать о своих утренних приключениях в ее квартире, чтобы переключить внимание на себя. Если она меня любит, обязательно переключится на мою боль и станет опасаться за мою жизнь.

Мой расчет оказался верным. Когда я красочно, немного преувеличенно описал ей нападение злодеев, свои страдания, муки и боль, а для достоверности показал руки, покрытые огромными синяками, в ее глазах застыл страх. И боль – за меня. Вася изо всей силы обняла меня за шею.

– О Боже, Ник! Это правда? Ник, милый мой, славный мой, тебе больно? Да, тебе больно…

Я для полной убедительности сморщил лицо, всем видом показывая, какую чудовищную боль испытываю. Это ее окончательно привело в чувство, и она превратилась в прежнюю Васю, забыв о собственных горестях.

– Ник, ты не должен так рисковать. Ник, милый, я так боюсь за тебя. Ты не должен так… Ник, я знаю, у меня все будет хорошо. Главное, чтобы с тобой теперь ничего не случилось.

За пару минут мы поменялись ролями: она уже, как могла, успокаивала меня, хотя я в этом, в общем-то, особенно не нуждался. Но главное – я достиг цели и теперь спокойно могу расспросить ее о важных вещах, имеющих отношение к делу. К тому же мне удалось хотя бы на время уберечь ее от опрометчивых поступков.

– Не волнуйся, Васенька, я буду в порядке. Обещаю. Но только в том случае, если ты окажешь мне помощь и потерпишь, и перестанешь думать о глупостях. Иначе мы ничего не достигнем. Иначе мы лишь обрадуем настоящего преступника. Но ведь нам это вовсе не нужно! Мы обязаны выдержать это испытание и обязательно выдержим. И совсем скоро будем вместе. Совсем скоро. Тебя уже дома ждет подарочек. Мы весело отпразднуем твое возвращение. И закатим такой пир! От которого «КОСА» разлетится вдребезги.

– Правда? – Ее глазки опять горели огнем. – А что за подарок? Я обожаю сюрпризы!

– Это секрет, – улыбнулся я. И печать таинственности легла на мое лицо. Хотя я сам понятия не имел, что это за сюрприз. Поскольку у меня его просто-напросто не было. Но зато в запасе было время, чтобы его придумать. И я обязательно обрадую Васю по случаю ее возвращения в свободный мир. Но для этого нужно было много сделать. И много понять. Поэтому я решил не тратить время на пустую болтовню и осторожно приступил к расспросам. Самое неприятное – про цианистый калий – я решил оставить на потом.

– Вася, ты уже знаешь, что меня ударили по голове твоей Афродитой. Не думаю, чтобы сама богиня любви ополчилась на меня, поскольку ее я никогда не разочаровывал. Но кто-то все же совершил этот неблагородный поступок. Скажи, кто бы это мог быть? Кто знал о существовании у тебя Афродиты? И вообще откуда взялась у тебя эта ценная вещица?

Она печально улыбнулась.

– Она красивая, эта Афродита. Ты знаешь, это единственная ценная вещь в доме, хотя я и понятия не имею, насколько она дорога. Я даже не задумывалась об этом. Сколько себя помню, эта скульптурка всегда была в нашем доме. Мама говорила, что она передавалась из поколения в поколение. Кто-то из моих предков купил ее, наверно, когда время еще не обозначило ей такую высокой цены. А потом она все дорожала. Вот так.

Ты же знаешь, Ник, я осталась одна на всем белом свете, а эта богиня мне всегда напоминает о моих родных. И всегда успокаивает меня. Ведь одиночество – понятие абстрактное. Мои родители умерли. Но я все равно постоянно связана с ними именно благодаря этой скульптуре. Я смотрю на нее и представляю, сколько поколений людей вот так же вечером, при тусклом свете лампы или свечи вглядывались в эту божественную красоту, в это совершенство. И во всех этих людях текла кровь, похожая на мою. И, наверное, их лица немного были похожи на мое. Мир так несовершенен. И они умерли. Но эта бронзовая Афродита – вечность. И она – совершенство и правда. И я умру. Но кто-то после меня, очень на меня похожий, будет общаться с Афродитой, как я теперь. Я с ней была не так уж одинока. Это нить, связывающая меня с близкими. Я разговариваю с ней, прошу совета. И ты знаешь, именно она часто ограждала меня от опрометчивых поступков. Поэтому говорить о ее цене… Даже думать об этом – кощунство. То же самое, что продать родных. Я никогда не расстанусь с ней, даже если у меня не будет ни гроша в кармане. Я расстанусь с ней только в случае смерти.

– Не говори так, Васенька. – Я крепко сжал ее тонкие пальчики. – Мы еще всех переживем. Но все же… Кто мог знать о существовании Афродиты?

– Ник, это смешной вопрос. Я же говорю, что никогда не думала о ней как о ценной вещи, поэтому никогда и не прятала. Она была частью моего мира. Как и другие вещи, стояла всегда на виду.

– О ней знали Вано, Толмачевский?..

– И тот, и другой бывали у меня в доме. Поэтому, конечно, знали. Но ни один из них не интересовался ею. Во всяком случае, не расспрашивал меня о ней.

– Тебя Толмачевский направил в «КОСА»?

– В общем, и да, и нет. После приема у психиатра я была направлена в Суицидальный центр. Там мне и рассказали о существовании «КОСА». И там же представили Толмачевскому. Но мы уже были знакомы, как соседи, он вечером привел меня в клуб и познакомил с Вано.

Ответы Васи не сдвинули дела с места. О фигурке мог знать кто угодно. И не обязательно Толмачевский или Вано решили выкрасть ее у Васи. Статуэтка жила в доме давно, и любой из знакомых Васи или ее семьи мог запросто проникнуть в дом. Это усложняло задачу. И все же в посторонние персонажи я слабо верил, по-прежнему считая, что похищение Афродиты обязательно связано с убийством Стаса. К тому же мои догадки подтверждала ложь Толмачевского, когда он заявлял, что понятия не имеет об Афродите. Конечно, он может выпутаться, утверждая, что не обращал на нее внимания. Но кто ему поверит? Человек, дом которого забит ценным антиквариатом и который прекрасно знает цену вещам, никогда не пройдет мимо работы старинного мастера. Толмачевский, определенно, лгал, что наводило на подозрения.

Следующим на очереди стоял самый щекотливый вопрос – о цианистом калии. Я начал издалека:

– Васенька, я понимаю, тебе больно вспоминать про тот злополучный вечер, когда мы играли эту пьесу. Но все же скажи, это очень важно: помнишь, по сценарию ты должна была выпить яд вслед за Стасом, но ты не сделала этого. Ты сразу же определила, что Стас отравлен. Каким образом ты смогла о этом узнать?

– Ах, Ник! – Вася махнула рукой. – Пожалуйста, не разговаривай со мной, как с больной, и не бойся задавать вопросы. Я знаю, что ты мне веришь, и знаю, что многое нужно уточнить, чтобы не осталось и тени сомнений. Поэтому твой мяукающий голос только раздражает и настораживает меня. Что ты хочешь узнать? Как я могла определить, что Стас умирает? Очень просто. Разве ты не помнишь, как Стас что-то прошептал? Вот видишь, вспомнил. Я не бросилась пить из этой чашки, потому что вначале увидела перекошенное лицо Стаса и поняла, что это не игра, потому что игра, по правилам, должна быть другой, а Стас всегда играл по правилам – он бы нас не подставил. И я испугалась. Прошли секунды, и тогда я услышала. Даже не услышала, а, скорее, прочла по его губам. Он несколько раз повторил: «Яд, яд, яд». Вот и все, Ник. Этого достаточно?

– Вполне. Но теперь я спрошу о другом. Ты сама сказала, что я вправе задавать любые вопросы. Скажи, Вася, как у тебя в доме оказался цианистый калий? – Я не отрывал взгляда от ее лица.

Ее лицо оставалось спокойным, только слегка побледнело.

– Я не могла тебе сразу признаться в этом, Ник. Ты прости. Я боялась, что ты заподозришь меня и разлюбишь. Этого я боялась больше всего на свете. Ты ведь и в мыслях не допускал такого. Ты сразу же предположил, что мне кто-то подложил цианид, и я боялась тебя в этом разуверить. Да и каким образом я могла все объяснить? Мне очень не хотелось, чтобы ты думал, будто я сумасшедшая, храню у себя в квартире яд. Я не сумасшедшая, Ник. И совершенно случайно он у меня оказался. Ты знаешь, я ничего не планировала. Ни доставать его, ни покупать. Но… Так вышло. Когда меня бросил Стас, я была на грани отчаяния, поверь. И вот в эти дни случайно подвернулся под руку этот цианид. И я… В общем, Ник, думай обо мне что хочешь. Но я его украла. И не спрашивай где. За последнее время я побывала во многих медицинских учреждениях, лабораториях. Просто это роковое стечение обстоятельств: яд попался мне в самый тяжелый, критический момент жизни. И этим кто-то умело воспользовался, поэтому теперь все обстоятельства обернулись против меня.

– Или кто-то удачно их против тебя обернул. И мы должны все выяснить. Скажи, кто мог знать о существовании яда? Ну же, вспомни, кто?

– Опять же, Ник, я вряд ли обрадую тебя ответом, потому что об этом знали многие. И те, кто знал, могли рассказать другим. И если спросишь о Вано и Толмачевском, то я отвечу однозначно – да, они знали.

Толмачевскому я рассказала об этом в тот самый вечер, когда в первый раз собиралась посетить «КОСА». Я же говорила, что мое состояние было не из лучших. И я нуждалась в помощи. Я много тогда говорила с управляющим. Говорила, что в любую минуту готова покончить с собой, говорила о цианистом калии. Он уговаривал меня уничтожить яд. Обещал, что в клубе мне обязательно помогут. Он оказался прав. В «КОСА» мне действительно помогли. Но не Толмачевский и его команда. Мне помогла встреча с тобой. Где бы мы еще могли встретиться?

А Вано… Ты же сам знаешь, нас с Вано посадили за один столик. Двух доведенных до отчаяния людей. И мы исповедовались друг другу. И друг у друга искали поддержки. И нашли ее. Потом пришел ты…

– Но мне ты ничего не рассказала о существовании цианида.

Вася улыбнулась. И провела прохладной рукой по моей небритой щеке. Почему у Васьки всегда такие холодные руки? Мне это безумно нравится.

– Ник, какой ты глупый. Неужели ты не понял? Ты – не Вано. Вано для меня стал всего лишь другом, душеспасителем. Ты… Ты – совсем другое. В тебе я увидела в первую очередь просто мужчину, и перед тобой я уже не могла до конца исповедаться. Мне хотелось быть лучше, чем я есть на самом деле, мне хотелось нравиться тебе. И многие вещи просто стыдно было тебе говорить.

Но ее теплые слова на сей раз меня не согрели, а насторожили: я вспомнил рассказ Оксаны о том, что у Васи в жизни был не один парень, из-за которого она готова была отправиться на тот свет. И у меня неприятно засосало под ложечкой.

– Что-нибудь случилось, Ник? – встревоженно спросила она.

А я отвел взгляд.

– Но ведь Стас был не первым в твоей жизни, не говоря уже обо мне…

– Ты что, ревнуешь, дурачок? – Вася хрипло засмеялась. – Ник, я не скрываю, что довольно влюбчивая натура. Но… Но всю свою сознательную жизнь я прожила одна, и боялась одиночества, и искала, уж слишком искала друга. Всегда ошибалась и никого не любила. Теперь думаю, что не любила даже Стаса, просто он был слишком идеален, а совершенство я всегда боготворила. И когда встретила… то сразу же подумала, что люблю. Красивый, умный, интеллигентный, в глазах – печаль. Я поверила в эту печаль. И сочинила любовь. Преувеличила ее. И когда он от меня отвернулся… Предал ведь тот, кого я так боготворила. Я подумала, что разрушился весь мир. Мир, в который я поверила искренне. И мне после не хотелось жить.

Но теперь я признаюсь, что это была не любовь. Совсем не любовь. Мне никогда не были нужны слишком красивые, слишком умные и слишком интеллигентные, с печалью в глазах. Мне всегда был нужен ты. Безалаберный, взрывной, наивный, почти мальчишка. И в глазах нет печали. Она – здесь. – Вася постучала кулачком по своей груди. – И почти такой же, как я. Это правда, Ник.

Я ей верил. Я ей не мог не верить, потому что любил. Потому что понимал. Мне тоже не нужен был идеал. Красивая, умная, интеллигентная Оксана. Я тоже выдумал ее, потому что верил в идеальный мир. Но в таком мире я жить не мог. Он изматывал меня, и он же привел к отчаянию. Наши истории были похожи. Мы как никто понимали друг друга. Поэтому не верить ей я не мог. Но меня мучило другое.

– Вася, скажи, ты раньше часто помышляла о самоубийстве?

Она пожала плечами.

– Зачем тебе эти глупости, Ник? Как и все, наверно. Самые здоровые, крепкие духом люди хотя бы однажды думают об этом. А у меня была не самая легкая на этом свете жизнь. И ты опять же меня поймешь. Ведь ты тоже однажды остался совсем один, разве нет? Но одно дело думать о смерти, а другое…

– Не надо. Ничего мне больше не объясняй. Я все понимаю.

Я глядел на Васю, как в зеркало. И видел там свое отражение, отражение своей жизни. Пожалуй, только сегодня я до конца осознал, насколько мы похожи, близки. И насколько одинаковы наши судьбы, даже поступки. Возможно, именно это и есть объяснение нашей внезапно вспыхнувшей любви.

Мы когда-то остались одни в этом мире, довольно холодном, бездушном мире. И искали спасения от одиночества, искали спасения в любви. И нашли его в правильных, идеальных людях. Ошиблись: наше спасение было только друг в друге, потому что мы отражение друг друга. А разбитое зеркало – очень плохая примета, мы не должны его разбивать. Мы должны его во что бы то ни стало сберечь, потому что на всем белом свете существует единственное твое отражение, и найти его – большое счастье. Мы с Васей – счастливые люди и должны сохранить наше счастье.

– Васька, я все понял и как никогда уверен, что все у нас будет класс! Главное – выдержать, а мы выдержим, потому что уже не одни Но все же… Все же я пока не отстану от тебя. И задам еще парочку вопросов.

– Я готова слушать их всю жизнь, лишь бы нам не расставаться.

– Потом ты будешь слушать другое. Я обещаю. Но сейчас… Скажи, зачем тебе понадобилось прятать яд во флакон духов?

Я был уже готов к логичному и простому объяснению, но на сей раз все вышло иначе: у Васи широко раскрылись глаза, и она недоумевающе захлопала пушистыми ресницами. Она была удивлена.

– Во флакон? Ты с ума сошел, Ник! Да не прятала я его вовсе. Он всегда лежал в одном месте, в ванной. Зачем мне было его прятать? Я же не могла знать, что когда-нибудь у меня будет обыск. Это же глупо, Ник!

Тут пришла моя очередь удивляться, и я даже подскочил на месте.

– Васька, уже теплее! Так-так. Ты не представляешь, до чего это важно! Преступник решил подставить тебя! Но сам же совершил ошибку! Ты сегодня же все расскажешь Порфирию.

– Я не понимаю, Ник.

– Глупая! Здесь и понимать нечего! Все предельно просто! Слушай. Преступник знал, что у тебя есть яд. Так? И знал, что ты его не прячешь. По логике преступника, ты обязательно должна его прятать, тогда на тебя обязательно падут подозрения. Поэтому он проникает в квартиру и надежно прячет яд. Но не настолько надежно, чтобы его не нашли. Понимаешь?

Далее он рассуждает так. Когда тебя арестуют, ты всячески станешь, как и всякий нормальный человек, отрицать, что у тебя был цианид. Он же не знал, что ты ненормальная! Что ты сразу сознаешься в этом! К тому же он думал, что ты не каждому рассказывала о существовании яда. Преступник считает, что ты, как всякий нормальный человек, скрывала, что у тебя есть яд. Понимаешь? И знает о его существовании только он. Вот и все!

У тебя есть шанс выпутаться! И Порфирий должен об этом знать! Ведь, если бы ты была преступницей, ты не кричала бы на каждом углу о том, что хранишь цианид!

– Порфирий все твои неубедительные доводы разобьет в пух и прах. – Вася недоверчиво покачала головой. – Во-первых, он не поверит, что я держала цианид на виду. Кто-то специально проник в дом и перепрятал его, чтобы навлечь на меня подозрения. Я бы тоже не поверила в эту чушь на месте Порфирия. Он просто решит, что мы вместе с тобой придумали эту сказку. Во-вторых, я могла рассказывать об этом яде на каждом углу, потому что не планировала преступления. Допустим, я совершила его в состоянии перевозбуждения, отчаяния. И в тот момент не думала о деталях. Вот и все. Так решит Порфирий. И так решит любой суд.

– Нет, Васька, тут еще есть над чем подумать. Хорошо, ты совершила преступление в состоянии аффекта. Но потом… Как каждый нормальный преступник, отрицающий свою вину, ты, по логике, должна скрывать орудие убийства, понимаешь? Если ты прятала яд во флаконе от духов, то у тебя хватило бы мозгов умолчать о самом цианиде. Понимаешь? Это логично! И в этом просчет преступника! Он рассчитывал, что в первое время ты обязательно умолчишь о цианистом калии, но все вышло наоборот.

– Жаль, что ты не мой адвокат, Ник.

Я был крайне перевозбужден. Я чувствовал в своих руках ниточку, ведущую к раскрытию преступления, поэтому мне сейчас было не до шуток. Время нашего свидания подходило к концу.

– Васька, давай еще подумаем! У нас пока мало фактов. Но мы должны их добыть! Должны! Давай исходить из реального. И говорить о том, что знаем наверняка! Если ты не преступница, то кто же? Скажи, у кого могли быть мотивы для убийства? Как следует подумай! Ты ведь жила с этим человеком. Пусть он даже очень скрытен, но что-нибудь важное из его жизни ты просто обязана вспомнить!

Вася понимающе кивнула.

– Я уже думала о том, кто мог желать его смерти. Знаешь, в его жизни было какое-то темное пятно. Когда мы с ним познакомились…

Это случилось за границей. В Вене. Наш танцевальный ансамбль «Грация» работал там одно время по контракту. Стас еще не был в то время в нашем коллективе, но его пригласили по договору. В общем, мне кажется, его отец устроил это, как бы от чего-то спасая. Я помню, когда он приехал… Ему было очень тяжело, он был чем-то озабочен, все время думал. Знаешь, его постоянно мучили какие-то воспоминания, о которых он не хотел говорить даже мне. Ты прав, он был очень скрытен. Но, возможно, ему было что скрывать. Знаешь, такой красивый парень с тайной в сердце и печалью в глазах, эдакий лорд Байрон. Он словно искал спасения. И я в него влюбилась. И, может быть, спасла – он на время забыл о своих печалях. Но все же, несмотря ни на что, он иногда пытался быть откровенным. И хотя фактически ничего не объяснял, урывками я кое-что узнала из его рассказов.

Во-первых, он тогда, насколько я понимаю, расстался с какой-то женщиной, которая была гораздо старше его, от которой он сходил с ума и которую, по-моему, любил по-настоящему. Я помогла забыть про эту любовь. Но не сомневаюсь, что спустя время, когда мы вернулись из Вены, они вновь встретились, и эта любовь вновь вспыхнула. Из-за этой женщины, пожалуй, он и бросил меня. Это было похоже даже на болезнь. Страсть к ней…

– Ты уверена, что именно из-за этой женщины?

– Да, пожалуй. Хотя у меня нет никаких доказательств. Но я чувствовала, что именно из-за нее. Такая болезненная страсть может вспыхнуть только к одному человеку, а перед нашим разрывом он как-то обмолвился, что встретил давнюю приятельницу. Он старался говорить о ней с безразличием. Но от меня не утаилось, насколько он взволнован. Ко мне он совершенно охладел и, так ничего и не объяснив, просто ушел, и все.