Смертоносная чаша Сазанович Елена

Но в душе я не перестал сомневаться и решил на всякий случай узнать, где живет Вано. Возможно, это было лишним, но я подумал, что адресок Вано вполне еще может сгодиться.

Поэтому, когда Вано отдалился на порядочное расстояние, я последовал за ним, соблюдая все меры предосторожности. В этот вечер я чувствовал себя первоклассным сыщиком и всерьез подумывал о смене профессии. Какой смысл играть в чужие жизни, полные приключений, погонь и драк, когда с тем же успехом можно так жить самому?

Я знал, что Вано двинется к остановке трамвая и дождется 11-го или 21-го. Поэтому недалеко от остановки я остановил машину и уже в ней дожидался прихода нужного транспорта. Ждать пришлось не так уж долго. И, когда Вано запрыгнул в трамвай, машина последовала за ним.

– Это преступник? – Глаза таксиста загорелись любопытным огнем.

Вано бодро шагал в сторону дома.

– Нет, это любовник моей жены, – ответил я на всякий случай.

Таксист заметно погрустнел: ему хотелось поймать настоящего злодея, а не банального любовника со злодейским выражением лица – бытовой треугольник его мало обрадовал.

– А вы симпатичней, – утешил он меня на прощание, после того как я щедро одарил его чаевыми.

Наконец Вано приблизился к своему дому. Мне никак не хотелось, чтобы он уличил меня в слежке. Хотя крайняя осторожность, возможно, была излишней. Вано слишком толстокожий для понимания тонкостей. Почти без опаски я последовал за ним и юркнул в подъезд, но по лестнице мне подниматься не пришлось, поскольку я отчетливо услышал пощелкивание ключей на втором этаже и по звукам точно вычислил квартиру Вано.

Я еще не знал, пригодится ли мне это. Но вполне остался доволен проделанной работой. Сегодняшний день не прошел даром. Я с чистой совестью возвратился домой. Мне не терпелось поделиться с Оксаной результатами следствия, но дома меня ждал малоприятный сюрприз.

На моем диване, небрежно забросив ногу на ногу, покуривая «кэмэл» и попивая мой кофе, восседал преуспевающий Вовка Лядов. Меньше всего в жизни мне хотелось сегодня видеть эту преуспевающую, самодовольную рожу своего институтского приятеля. Но он сделал вид, что не заметил моего неудовольствия, хотя я совершенно этого не скрывал.

– Ник! Дружище! – Он вскочил с моего дивана и крепко пожал мою вялую руку. – А я думал, что уже не дождусь тебя.

Мы с Оксаной понимающе переглянулись. Она невольно скривилась, указывая глазами на Лядова, и я ей посочувствовал. Бедняжке пришлось целый вечер выслушивать болтовню этого типа про успехи в кинематографе, естественно, обязанном своими успехами одному только Лядову. Он наверняка обсуждал с Оксаной свой последний фильм «Дурачье». Мои опасения оказались верными.

– Ник! Я так хотел, чтобы ты пришел на мою премьеру. Ты знаешь, фильм имел ошеломляющий успех! Прекрасные отзывы в прессе! И я так жаждал услышать твое мнение. Особенно это важно теперь, когда Оксана разгромила его в пух и прах. Хоть бы ты меня поддержал. Ник, никогда не следует жениться на слишком умных женщинах. Это опасно, – пытался шутить Лядов. Но было видно, что, несмотря на оживленный тон, в глубине души он расстроен. Я знал: он тайно влюблен в мою жену и ее мнение для него очень важно. Безусловно, он явился в мою квартиру победителем, а Оксана быстро поставила его на место. Я с благодарностью посмотрел на свою жену: «Умница!»

Оксана заговорщически подмигнула в ответ, но по ней было видно, что она не знает, как без хамства указать преуспевающему Лядову на дверь.

Я пришел на помощь жене.

– Извини, Вовка, уже довольно поздно. Я наслышан о твоих успехах. Даже читал умные критические разборы фильма. И непременно побываю на премьере. Ты, надеюсь, притащил контрамарку?

– Ник, зря ты так. Зачем тебе эта дурацкая контрамарка? Тебя и так все знают. Пройдешь запросто. И не забудь, в следующую пятницу ровно в семь. А потом вместе отметим. Идет?

Я был готов на все. Даже на фильм «Дурачье». Лишь бы поскорее вытурить Лядова.

– Идет! – Я пожал ему руку, надеясь, что на прощание.

Но, к моему удивлению, он замялся, виновато глядя в мои глаза.

– Ник, это из-за меня у тебя неприятности. Ты прости, пожалуйста. Если бы я тебе не дал адреса этого идиотского клуба… все было бы нормально.

Я промолчал.

– Я знаю об убийстве, Ник. Я… Я даже знал убитого… Такое несчастье…

Но я не дал ему договорить, вскрикнув от неожиданности:

– Ты знал Стаса???

– Ну, да. Мне так жаль его. Такой классный был парень… Мы с ним жили в одном дворе. Он, правда, был гораздо младше меня. Но это не мешало нам даже дружить. Он восхищался моей артистической карьерой, даже сам хотел попробовать. Ты знаешь, у него были все данные. Эта удивительная внешность… Такая редкость в сегодняшнем кинематографе. Да что я тебе объясняю очевидные вещи. Но он… Он все-таки выбрал карьеру танцора. Наши пути разошлись. Хотя я всегда поддерживал с ним хорошие отношения, даже когда они с отцом переехали и мы стали редко видеться.

Это становилось чрезвычайно любопытным, и Вовку Лядова я уже не спешил выставить за дверь: Вовка Лядов становился для меня дорогим гостем.

– Вова, послушай, что ты о нем знаешь? Ну, что-нибудь интересное сможешь рассказать?

Тот пожал плечами и наморщил лоб, старательно думая.

– Даже не знаю… Ну, он нравился женщинам. Хотя считаю, что он слишком красив для любви. И слишком правилен, что ли. Еще… Еще я всегда считал его везунчиком. Знаешь, таким баловнем судьбы, хотя, думаю, он никогда к этому не стремился. За что бы он ни брался, все ему удавалось, будь то работа или женщины. Я думаю, он стал бы великим актером. К нему благоволила судьба.

Последняя фраза звучала крайне глупо. Лядов, наверное, забыл, что красивый везунчик Стас уже мертв. Впрочем, Вовка никогда умом не блистал.

– Так уж и благоволила, Вова… – Я скептически усмехнулся. – А как насчет той темненькой истории? Случившейся четыре года назад?

– А… Это… Да, неприятная история. Ты прав, Ник. Даже говорить об этом не хочется.

– Вовка, для меня это очень важно. Я понимаю, что ты не желаешь даже мертвому дурной славы. Но все же…

– Дело не в этом. Хотя, впрочем, может, и в этом. Мне не хочется, чтобы эта история просочилась в прессу. Стаса уже не воскресить. И, думаю, его родным не очень-то приятно будет читать гадости про него.

Я понимал Лядова. Он наверняка хорошо знал семью Стаса. И ему не хотелось, чтобы неприглядные подробности прошлого исходили от него. Я-то понятия не имел про прошлое Стаса, но Лядову этого не говорил: была опасность, что иначе он мне вообще ничего не расскажет. Поэтому я сделал вид, что основные моменты жизни Борщевского знаю.

– Ну, же, Вовка. Во-первых, это уже и так известно. Во-вторых, в прессу ничего не просочится. Нашим газеткам по сплетням пока не перегнать западные. И потом… Думаю, папаша Стаса постарается, чтобы про его сына не шло дурной славы. Как постарался и тогда…

Вовка беспомощно взглянул на Оксану, словно ища у нее поддержки. Я вообще заметил, что к моей жене всегда тянутся за помощью в трудные минуты. Но Оксана приняла мою сторону: ей тоже не терпелось узнать подробности.

– Вова… – Она мягко улыбнулась ему, что случалось крайне редко по отношению к безответно влюбленному Лядову. – Так что же тогда произошло с твоим товарищем детства?

– Он был пьян. Просто пьян, Ник, – сказал мне Лядов, по-прежнему глядя на Оксану.

– Ну, пьянство не всегда может служить оправданием, – вновь наугад ляпнул я, блуждая мыслями в кромешном мраке неведения, а про себя молясь: «Ну же, говори, черт полосатый».

– Да, безусловно. Но ты, Ник, можешь понять его как никто. Ты тоже не раз, надравшись до чертиков, совершал несусветные глупости. Стас ничего не соображал, когда прицепился к этой девице.

Я молчал. За счет молчания можно много выиграть, особенно если толком ничего не знаешь. Я пристально смотрел на Лядова в ожидании продолжения.

– Да ничего особенного не случилось. Завязалась драка с ее мужем. Тот был ревнивый до ненормальности. И уж слишком сильно ударил Стаса камнем прямо по голове. Стас, естественно, фигурировал в этом деле. Но отец помог ему выпутаться из этой истории. А что еще?.. В общем, я не вдавался в подробности. Мне как бы и неловко было. Но морально я, насколько мог, поддержал парня. Мне было искренне жаль его. Да он и сам мучился. Он был очень совестливым. Может быть, именно эти муки совести и привели его в «КОСА».

Мое сердце, пока Лядов говорил, невольно сжималось. Где-то я уже слышал похожую историю. Но рано еще верить в совпадение.

– Скажи, Вовка, – взволнованно начал я, – а что стало… Ну, с этой женщиной и ее мужем?

– Да ну, Ник. – Он махнул рукой. – Мне-то откуда знать. Стас был такой скрытный. Все в себе держал. Даже теперь…

– Теперь? – не выдержав, я уже крикнул во весь голос.

– Не знаю. – Лядов пожал плечами. – Как-то странно все вышло. Я же долго его не видел. Он был, по-моему, за границей. Но, знаешь, у нас были такие отношения… Мы редко встречались. Наши пути никогда не пересекались. Когда же ему было трудно… он почему-то звонил мне. Может быть, привычка детства. Знаешь, старший приятель, который может дать мудрый совет. А может быть, потому, что я никогда не был его близким другом. А в тайны он не любил посвящать близких. Это опасно. Близкий человек вообще не должен много знать, чтобы никогда не возникло шанса подставить. Пожалуй, такой и была философия Стаса.

– Ну же, – торопил я Вовку, хотя ни я, ни он особенно не спешили, – и он что, недавно тебе позвонил?

– Именно, Ник! В день своей смерти! И это мне показалось странным. Знаешь, по его взволнованному голосу я сразу догадался: у него проблемы. Стас сильно нервничал и умолял прийти.

– Ты пришел? Да, Вовка, ну же! Пришел?

– Ну да. Как всегда.

Я облегченно вздохнул и вопросительно посмотрел на Лядова.

– Но, Ник… У меня своих дел было по горло. Сам понимаешь, премьера. Я вначале отнекивался, но все же пришел. Думаю, у меня был не слишком уж любезный вид. Теперь я себя корю за это. Даже его отец на меня как-то странно глянул. Ему не понравилось, что я его сыну делаю одолжение. У них в семье принято – наоборот. Но у меня своя жизнь, Ник. К тому же я не знал, что он скоро погибнет. Так нелепо…

– Вовка, милый! Ну же! Ну! Пожалуйста, что он тебе сказал? Что?

– Ай, Ник! Вряд ли я смогу тебя обрадовать. Он увидел мой недовольный вид, и у него сразу отпала охота откровенничать. Стас был слишком уязвим и горд. В общем, в тот вечер он был так непохож на себя! Какой-то взъерошенный, даже неопрятный. Я привык его видеть этаким денди, этаким эстетом. И, конечно, я удивился. Но своего неудовольствия так и не смог скрыть. Заметив это, он как-то сразу обмяк и сказал только, что его замучили звонки.

– Звонки? – Я нахмурился.

– Ну, да. Женский голос ему звонит, угрожает. В тот злополучный день тоже позвонили и сказали, что готовится гениальный спектакль, где он свою роль до конца сыграет. Но больше ему играть уже никогда не захочется. И в конце захохотали. Мне это показалось бредом, больным воображением впечатлительного мальчика.

– Скажи, Лядов, он упоминал кого-нибудь?

– Да, назвал какое-то имя, но я не помню. Какое-то оригинальное. Что-то сказочное. То ли Елена Прекрасная. Нет, пожалуй. То ли Мальвина, то ли Марьяна-Несмеяна…

– Василиса Премудрая, – не сказал, а буквально прохрипел я.

– Да! Ну, да! Конечно! Василиса! Кажется, именно ее он подозревал! Ну, это немудрено. Говорят, она была его любовницей, а потом он ее бросил.

– А он не говорил тебе, из-за кого ее бросил?

– Ну что ты, Ник! О любовных делах он вообще не имел привычки распространяться. Это еще я мог что-нибудь ляпнуть…

– Вова, – продолжал я хрипеть. Вообще у меня стоял ком в горле, и я никак не мог откашляться. Поэтому пришлось вытащить сигарету. Руки слегка дрожали, когда я подносил к ней зажигалку. Наконец мне удалось глубоко затянуться. Господи, опять Вася. Мне это не нравилось. Конечно, Стас мог предположить, что звонила именно она. Но как заставить молчать Лядова, если его вызовут в качестве свидетеля? Я ни на грамм не верил, что звонила Вася. Но Стас вполне мог ее подозревать. И не о ней ли он мне хотел рассказать перед спектаклем? Следующий вопрос для меня становился чрезвычайно важным.

– Вова, теперь ты должен предельно напрячь память. Пожалуйста, постарайся вспомнить. Он упоминал когда-нибудь имя Анна?

– Анна?! – удивленно воскликнула Оксана, которая до этого молчала, стараясь не пропустить ни слова. – Ник, у тебя на примете есть новые подозреваемые?

Я утвердительно кивнул.

– Именно об этом я и хотел поговорить, Оксана. Но Лядов мне помешал. А теперь тот же Лядов должен мне помочь. Анна – это подружка управляющего. И я точно знаю, что перед заключительной сценой спектакля она была за кулисами, то есть вполне могла подсыпать яд.

– О Боже, – выдохнула Оксана. И выразительно посмотрела на Вовку. – Ну же, Вова. Помоги Нику. Это очень важно. Эта женщина проникла за кулисы. Она вполне могла знать Стаса. И у нее вполне могли быть причины убить его.

– Анна, – задумчиво протянул Лядов, глядя в глаза Оксане.

Честно говоря, меня раздражало, что он так влюбленно смотрит на мою жену, нисколько не скрывая этого. Но ревновать я не имел права, поскольку был связан с другой женщиной. Да и Лядов сегодня стал для меня самым дорогим гостем. Поэтому я тут же простил его влюбленный взгляд.

– Анна, Анна, Анна, – повторял, как попугай, великий артист Лядов, старательно пытаясь вспомнить. Наконец он хлопнул себя по абсолютно тупому лбу. – Фу, какой я идиот! – Никто в этом и не сомневался. – Да, Ник! Анна – она же может быть Нюрой или Нютой.

– Уже теплее, Вовка. Ну же! Что он об этой Нюре или Нюте рассказывал?

– Точно не помню. Что-то очень влюбленное. Знаешь, я тогда невнимательно его слушал. Я же не подозревал, что его могут убить. Но мне показалось, что он влюблен в эту женщину.

Я молчал. Я собирался с мыслями. Итак, ситуация проясняется. Анна. По-видимому, это и есть та женщина, которую любил Стас. Все сходится. Красивая, экстравагантная, старше его. Из-за нее Стас вполне мог бросить Васю. Васька – это совсем другое. Простое, веселое и не такое уж красивое. Мне тоже, не скрою, нравятся женщины, подобные Анне. Но полюбить такую по-настоящему я бы не смог. Разве что испытать мимолетную страсть – слишком много через мою кинематографическую жизнь проходило разных красавиц… И только к середине жизни я понял, что по-настоящему любить можно только таких, как Вася. Между тем я вполне допускал, что из-за Анны Стас мог потерять голову и совершить массу ошибок, которые могли не понравиться Толмачевскому, его подруге, что не просто жила с ним, но наверняка и работала на него.

И все же на этот раз меня больше всего мучил другой вопрос – о моем друге Вано. Уж очень истории схожие. Муж, жена. Темный вечер. Пьяный парень пристает к красивой женщине. Муж, справедливо защищая ее, бьет парня по голове первым попавшимся камнем. Но этот удар оборачивается против него. У парня имеется влиятельный папаша, который ловко выпутывает его из этой скандальной истории. Продолжения Лядов не знает, я же вполне могу догадаться: мужа упекают в тюрьму на пару-тройку лет.

Итак, ситуации как две капли воды. Но разве не может быть похожих историй в таком огромном городе? Как знать… Неужели – Вано? Даже если это неприятное происшествие случилось с ним и Стасом, то ради чего они оба это так тщательно скрывали?

Я попытался вспомнить, как они встретились. Да, все сходится. Вано, увидев Стаса впервые, помрачнел и уткнулся носом в стол. А когда Толмачевский подвел к нашему столику Стаса, Вано просто-напросто смылся. И все же…

Все же встреча состоялась. Да, я помню. Ну, конечно, они сразу же узнали друг друга. И за нашим столиком между ними возникла словесная перепалка. Сразу было видно, что они не питали симпатии друг к другу, но с течением времени как-то сумели сгладить взаимное неприятие, не желая при этом афишировать свое знакомство. Впрочем, Стаса еще можно понять, но – Вано? По идее, он должен был наброситься на Борщевского с кулаками. Он этого не сделал и по сей день скрывает свое знакомство с ним. Почему? По одной лишь причине, если он…

Стоп. Стоп, дорогой Ник. Вначале ты должен окончательно выяснить, одна ли это вообще история – история Стаса с печальным блуждающим взглядом и история Вано. Кроме того, если Вано – преступник, то куда девать Анну, скрывающуюся в ночь убийства за кулисами? Правда, Анны вполне могло и не быть, ведь Вано вернулся по какой-то абсолютно неправдоподобной причине: он сам мог воспользоваться возникшей ситуацией, подсыпать цианид в чашку с водой, а потом сочинить историю про Анну. Показательно, что швейцар сам толком ничего не сказал – это Вано, в конце концов, спровоцировал его на такое красноречивое молчание. А затем…

Затем он решил украсть статуэтку у Васи. Я же появился не вовремя, почему и получил по заслугам. Все сходится. Но тогда про какие-такие клешеные штаны рассказывала Баба-Яга? Опять не сходится.

Вано усиленно пытался переключить мое внимание на Толмачевского. Сходится. Разве мне самому не показалось поведение Толмачевского и его прелестной девицы странным? И разве Лядов не подтвердил, что Анна знакома со Стасом? Тогда зачем она сама это скрывает? По идее, они все знают друг друга. А я раньше этого не замечал, и это уже не сходится. М-да, головоломка выпала не из легких. Конечно, по логике, Вано каким-то образом причастен к преступлению: слишком много его во всей этой истории, что бы ни приключилось – везде появляется он. И все же для меня оставалась загадкой его связь с Анной и Толмачевским.

Цепочку я постепенно складывал, но некоторые звенья к ней не мог подобрать, поэтому решил, что первым делом нужно как можно скорее поговорить с отцом Стаса Борщевского. Он в любом случае должен знать что-нибудь про личную жизнь своего сына. А уже потом следует хорошенько заняться моим другом Вано.

Молчание затянулось. Я так увлекся разгадкой кроссворда, что начисто забыл про существование Вовки Лядова и моей жены Оксаны. И, когда Оксана окликнула меня, я вздрогнул.

– Фу-у-у, извините, ради Бога, – выдохнул я, прикладывая носовой платок ко взмокшему лбу.

– Вова уже уходит, – тихо, с тайной радостью сказала Оксана.

– Ах, да, конечно. Уже так поздно. Ты на такси? Спасибо, Вовка, тебе огромное. Если бы ты знал, как помог…

– Да не за что, – улыбнулся Лядов. – Я же в долгу перед тобой. Фактически я тебя впутал в эту историю. Но, Ник, думаю, не стоит тебе слишком увлекаться этим делом. По-моему, здесь абсолютно все ясно. Стаса прикончила одна из его многочисленных баб-с. Он всегда на них был падок. Вот и плохо кончил. Жаль парня. Он и не подозревал, насколько опасны женщины. – Последнюю фразу Лядов подарил моей жене, желая показаться остроумным и наверняка желая сделать Оксане комплимент, а меня хоть чем-то уколоть. Но Оксана и бровью не повела, на сей раз неинтеллигентно выставив его за дверь. Нам он больше не был нужен. Мы выжали из него все, что можно, даже более того, потому что на прощание я доверительно попросил Лядова никогда и ни при каких условиях не упоминать сказочное имя Василиса Премудрая, а также оставить адрес Стаса – для выражения его отцу всяческих соболезнований. Вовка написал адрес и удалился. Наконец-то мы с Оксаной могли спокойно поговорить.

– Да-а-а, – задумчиво протянула Оксана, – какой бы ни был дурак Лядов, но где-то он, пожалуй, прав. Стас погиб из-за женщины. К сожалению, мужчины предпочитают опасных женщин. Я думаю, если бы я хоть чуточку была такой… Если бы тебя чуть меньше любила… Чуть больше обманывала тебя и всячески доставала… Ты бы в этом случае меня любил гораздо сильнее. Нет, я не права. Ты бы меня просто любил…

Я не знал, что ответить Оксане. Сейчас меня меньше всего тянуло на выяснение отношений. Поэтому я постарался перевести разговор на другое:

– Да, Оксана, возможно, Лядов где-то прав. Но, понимаешь, у меня возникли серьезные подозрения по поводу самой «КОСА». И эти подозрения, не исключено, совсем скоро подтвердятся.

– Каким образом? – В светлых глазах моей жены вспыхнуло нескрываемое любопытство – она быстро переключилась на нужную тему.

– Очень просто. – И я подробно изложил Оксане наши подозрения в связи с янтарным напитком «Реквием ночи».

– Это очень-очень любопытно. – Оксана отчаянно тряхнула своими светлыми прямыми волосами.

– Вот именно! Завтра же я позвоню Порфирию! Он обязан сделать экспертизу!

– Да, Ник. Безусловно, это довольно любопытная версия, хотя я в своей практике не сталкивалась с подобного рода наркотиками. А о наркотиках я знаю почти все!

– Да, но клуб полностью финансирует какая-то благотворительная зарубежная организация, значит, эти транквилизаторы могут вполне привозиться из-за границы!

Оксана взволнованно заходила по комнате, скрестив руки на груди.

– Ник, я постараюсь тебе помочь. Во-первых, я перерою завтра всю литературу. Во-вторых, если Порфирий не согласится произвести экспертизу, я это сделаю сама с помощью своих специалистов. У нас в ведомстве много лабораторий, специализирующихся на наркотических веществах. Они обязаны нам помочь.

Я не выдержал и крепко обнял свою жену.

– Ну, что бы я без тебя делал, Оксанка?

– Жил, Ник, просто жил. Возможно, если бы не я… у тебя никогда бы не возникло желания пойти в этот идиотский клуб.

– Не говори глупостей! – Я легонько оттолкнул от себя жену и нахмурился. И вновь попытался перевести разговор на другое: – А что ты думаешь об Анне? Знаешь, Вано говорил, что вроде видел ее за кулисами в ночь убийства. Он пока ничего не утверждает, но кто знает, что у него на уме? Вообще-то этот парень – довольно подозрительный тип.

– Анна, – задумчиво протянула Оксана. – Все может быть. Только какие у нее были мотивы для убийства? Ведь, насколько я понимаю, не ее бросили. Скорее, наоборот.

– Это мне и не дает покоя. Но она в данный момент – подружка Толмачевского. Возможно, она слишком много знает про «КОСА» и когда-то лишнее сболтнула Стасу.

– Знаешь, Ник, я склоняюсь к тому, что прав Лядов: все гораздо проще. Здесь замешана любовная история, от этого и надо плясать. Прощупать хорошенько подружку Толмачевского и уже потом выходить на сам клуб.

– Этим я и собирался заняться в ближайшее время. Ну, а сегодня пора спать. Спокойной ночи, коллега, – пошутил я и поцеловал Оксану в лоб.

Я решил пока ничего не рассказывать жене про Вано. Мне нужно было самому окончательно убедиться в его причастности к преступлению. И это должно было произойти совсем скоро. Завтра… Я взглянул на будильник – до завтрашнего утра оставалось всего несколько часов.

…Стас жил в центре города, в одном из самых привилегированных районов. Я толком не знал, где работает его отец, но, судя по району, он был не самым последним лицом в городе и наверняка входил в высшие круги. Я в высшие круги не входил, поэтому не имел возможности ехать к нему на «вольво», как, впрочем, и на «жигулях». Я предпочитал городское метро, хотя когда-то и был популярным артистом. Но только артистом, не более.

В душный, пыльный вагон набилась масса людей, спешащих по своим делам. Я вглядывался в хмурые, печальные лица, и мне становилось неловко. Мне некуда было спешить, но в глубине души я им чуточку завидовал. Они думали о вещах конкретных, важных для них и не представляющих для меня никакой ценности. Я вообще всегда жил как бы со стороны. Со стороны наблюдал жизнь, людей и мир, казавшийся мне чужим, далеким. Нет, я не брезговал этим миром. Я просто боялся его. Боялся толпы, длинных очередей, визга тормозов. Мне хотелось думать о других, нематериальных вещах. И не потому, что я был сентиментальным, возвышенным парнем с отрешенным взором, нет. Просто материальные вещи, как и материальный мир, меня пугали. Создавали массу проблем, от которых мне хотелось поскорее скрыться. И думать…

Например, об осени. Осень не создавала проблем. Осенью хотелось думать. Осенью проще всего думать о вечном и подводить итоги прожитого. Осень сама по себе длится вечно. И сама по себе – какой-то итог. Пожалуй, это самая долгая пора года. Во всяком случае, в нашей стране. Зиму просто пережидаешь. Весной живешь надеждами. Летом довольствуешься теплом. А осенью – ни тепла, ни надежд. Просто хочется много-много думать. И, видимо, не случайно я попал в клуб именно мрачным сентябрем. В этот мрачный сентябрь я и любовь свою встретил. Осень подарила мне ее как бы в знак благодарности за хорошее к ней отношение. И как напоминание, что эта любовь может стать самой последней…

С такими не самыми веселыми мыслями я искал дом Борщевских. Он находился в центре города, но это был уже иной центр. Не пыльный, захламленный, заезженный, задерганный центр – этот находился чуть в стороне, красно-кирпичные негромоздкие дома скрывались в саду. Здесь не мелькали машины, не толпились прохожие. Это было очень удачное место, чтобы жить, с радостью возвращаться домой после суеты прожитого дня, чтобы по-настоящему сознавать: мой дом – моя крепость. И крепость эта здесь выглядела особенно неприступной.

В одну из этих крепостей я и заглянул. В просторном уютном холле, заставленном вазонами с пышной зеленью, сидела не менее пышная вахтерша. Она была румяна, добродушна и удачно гармонировала с пирожком, лежащим перед ней на столе. От пирожка исходил такой дивный запах, что я невольно сглотнул слюну. Вахтерша не удивилась моему визиту в столь ранний час. Но, соблюдая все меры осторожности и безопасности, не пустила меня дальше своего стола и прежде любезно позвонила отцу Стаса. Затаив дыхание, я ждал, захочет ли он меня принять. Я бы ничуть не обиделся в случае отказа.

Поскольку я представился другом Стаса, это подействовало, и через некоторое время я уже поднимался в бесшумном зеркальном лифте, толком не зная, о чем буду говорить с родными убитого. Я боялся этого разговора, ведь никто еще не придумал слов утешения.

Отца Стаса я представлял каким угодно, но непременно солидным мужчиной. И не ожидал увидеть его таким. И даже, грешным делом, подумал, что это домработник.

– Мне бы… Если это возможно… Я бы хотел поговорить с Виктором Михайловичем Борщевским, – виноватым голосом промямлил я, хотя ни в чем не был виноват. Впрочем, на сегодняшний день для родных Стаса все живые были виновны.

– Это я, – ответил пожилой мужчина.

Передо мной стоял маленький толстенький человечек с полысевшей головой и совершенно седыми висками. Я подозревал, что глубокая седина проступила совсем недавно. У него были довольно крупные черты лица, даже грубые, и он абсолютно не был похож на утонченного красавца Стаса, который постоянно излучал какой-то нездешний свет.

– Проходите, молодой человек, – тихим голосом произнес он и толстой рукой указал на комнату.

Сам он пошел впереди, семеня стоптанными домашними тапочками. Он шел, сгорбившись, втянув голову в плечи. Казалось, он с трудом передвигает ноги, и мне стало искренне жаль этого поникшего человека, который в один день потерял все, потому что никакая власть, никакие деньги и никакие связи уже не вернут ему сына. Не исключено, что только в эти дни он понял, насколько пуста жизнь и насколько глупо в ней гоняться за вещами, не способными спасти от настоящего горя.

Мы сели в мягкие плюшевые кресла. За окном нависало темное небо, и в комнате было довольно темно. Но не только из-за погоды – жалюзи неплотно прикрывали окна, создавая впечатление замкнутого пространства, в которое добровольно заключил себя отец Стаса Борщевского. Лишь огоньки в горящем камине немного оживляли интерьер. Камин был небольшой, встроенный в стену, а дымоход опускался над очагом шатровым навесом. В квартире не было излишеств, на какие так падок господин Толмачевский. Да и сама комната выглядела достаточно просто, хотя и стильно.

Я чувствовал, что этот камин не просто архитектурный изыск – это символ семьи, наверняка собиравшейся возле него и в праздники, и в будни. Семьи, которая уже распалась.

Я считал, что время для камина не пришло. Осень еще не дохнула пронзительным холодом. Напротив, она всячески старалась примириться с летом, изредка одаривая нас теплыми днями. Но, видно, отцу Стаса было холодно: он кутался в бежевый шерстяной плед и грелся у камина. А на столике стояла бутылка коньяка, уже наполовину выпитая. И никакой закуски. Я осознавал, как велико горе этого человека. И довольно жестоко, что я непрошеным гостем явился в этот дом, чтобы ворошить прошлое. Но отступать я не имел права, потому что под угрозой была жизнь еще одного человека, очень близкого мне и дорогого.

Отец Стаса кивнул на бутылку, молча приглашая выпить с ним. Мне не хотелось пить: предстоял трудный день, и ясная голова была очень кстати. Но отказать этому несчастному человеку я тоже не мог. Он разлил коньяк в хрустальные рюмки, и я залпом выпил, сразу же почувствовав обжигающее тепло. Мы не проронили ни единого слова. Мы оба знали, за кого пьем.

– Я очень извиняюсь, – вновь виноватым тоном начал я, – очень, но мне необходимо было с вами поговорить, чтобы…

– Не надо, – перебил мою бессвязную речь Борщевский. – Не надо чувствовать себя виноватым. Вы его друг. Отныне все друзья Стаса для меня родные. Боже, – не выдержал он, закрыв лицо руками. – Боже, это я во всем виноват. Я прожил не так… И это наказание… Но почему… Почему мой мальчик?..

Я не знал, что ответить. К тому же я не был другом Стаса, это слишком громко сказано. И все же к этому парню я сразу почувствовал симпатию, хотя и ревновал к Васе. Стас же, похоже, что-то подобное испытывал ко мне. Нас связывали странные, незримые биополя. И не зря ведь именно мне он хотел довериться перед самой смертью. Возможно, попросить помощи. Теперь я обязан ему помочь. Оказывается, друзьями иногда становятся даже после смерти. Чего только не придумает эта жизнь!

– У вас был очень умный, красивый сын, – тихо сказал я. – Вы им всегда можете гордиться.

Отец Стаса с благодарностью посмотрел на меня и еще плотнее укутался в бежевый плед.

– Да, он был прекрасный мальчик, – сглотнув ком, начал он. – Он совсем не был похож на меня. Чистый, совестливый, какой-то неправдоподобно красивый. Он удивительно походил на свою мать. Она… Она была замечательной женщиной. И Стас долго не мог примириться с ее смертью.

Знаете, она была… Какой-то особенно одухотворенной, словно на нее с неба снисходило божественное. Она обожала искусство, музыку. Я мало в этом смыслил и тем более – интересовался. Знаете, как бывает: мало времени, нет желания, жизнь делового человека, который уже не может остановиться и задуматься. Ведь мир совсем другой… Да… Именно она научила Стасика любить прекрасное. И природа или Бог, как хотите, как бы в отместку мне наделили сына такими же утонченными чертами лица и характером, как и у его матери. Я не уверен, нужно ли вам это знать. Видимо, вы недавний друг Стаса. Я прежде не встречал вас в своем доме. – Он вопросительно на меня посмотрел.

– Мы с ним познакомились в клубе. – Я не мог произнести «самоубийц» и тут же добавил: – Но стали добрыми приятелями и участвовали в одном спектакле…

Я запнулся. Мне стало чертовски неловко. Идиот! Такие друзья Стаса не очень-то порадуют его отца, ведь именно на сцене и произошло убийство. И к этому мы все могли быть причастны. Но, к моему удивлению, его реакция была совершенно другой.

– Бедный мальчик. – Он с искренней жалостью посмотрел на меня. – И вы тоже… Господи! Ведь и я приложил руку к созданию этого чудовищного клуба. Я выступил на конференции врачей-психотерапевтов в его защиту. Знаете…

Виктор Михайлович тяжело поднялся с кресла, отбросив плед в сторону, и засеменил к аквариуму в углу комнаты, которого я поначалу и не заметил. Он имел довольно сложное техническое обустройство: и микрокомпрессор, обогащающий воду воздухом, и специальные осветители, и фильтр для очистки воды. Но все это почему-то не работало, вода в аквариуме была мутной. Никто ее не менял, и в ней плавали прогнившие водоросли и одна-единственная рыбка.

Отец Стаса постучал пальцем по толстому стеклу и медленно повернул ко мне голову.

– Моя жена… Она очень увлекалась этим. Она вообще любила все живое и не раз говорила, что китайцы умеют наслаждаться этим живым. Они разводили рыбок в каменных водоемах еще в десятом веке до нашей эры, считая, что это не просто красиво и эстетично, но и благотворно действует на психику. Успокаивает, лечит. И моя жена… О, каких только рыбок здесь не было! И леопардовые рерио, и кардиналы, и барбусы. Она даже умудрилась вырастить в аквариуме кувшинку. Знаете, такого ярко-желточного цвета… Моя жена… Она все время от чего-то спасалась… Знаете, мать Стаса покончила с собой.

Его тихие слова об аквариумных рыбках, о желтой кувшинке на меня подействовали гипнотически. И последняя фраза на их фоне прозвучала как выстрел.»…мать Стаса покончила с собой». От неожиданности я вздрогнул.

– Да, мать Стаса и моя жена покончила с собой, – как-то очень внятно, словно убеждая самого себя, повторил он. – Она не спаслась. Ее не спасли золотые рыбки и желтые кувшинки. Китайская философия – ложь. Она приемлема только в Китае. У нас иной климат. И нас ничто не может спасти…

Я молчал. Я знал, что этому человеку нужно выговориться, хотя плохо понимал, о чем он говорит. Возможно, он и сам это плохо понимал.

Виктор Михайлович вновь зашаркал стоптанными тапочками и сел на свое прежнее место, укутавшись бежевым пледом. И, уже не приглашая меня, залпом выпил рюмку коньяка. Его глаза, какого-то непонятного серо-зеленого цвета, так непохожие на голубые глаза сына, заблестели.

– Она не спаслась, – прохрипел он. – Она была неземной женщиной. Такие, оторвавшись от земли, уже не возвращаются на землю. И я как бы в знак памяти… Я очень любил ее… Она сумела мне дать то, чего никакая власть, никакие деньги не смогли. И я подумал… Что этот клуб поможет многим несчастным. Я не предполагал, что собственными руками рою сыну могилу. Я поддержал этот клуб с таким пошлым названием…

Кое-что начало проясняться. Значит, отец Стаса много знал о «КОСА», о ее структуре, уставе, законах и владельцах. Но Стас, видимо, узнал гораздо больше. Он задел за живой, какой-то тайный механизм. И за это его убрали. Своих догадок я решил не высказывать вслух. Пока это были всего лишь догадки.

– Ради Бога, Ник, так вы назвались? Ради Бога, уходите оттуда! Это не принесет вам счастья. А я, в свою очередь, приложу все усилия, чтобы закрыть это грязное заведение. И видите, как получается, теперь я уже закрою «КОСА», отдавая дань памяти сыну. Судьба словно издевается надо мной!

– Вы считаете деятельность клуба в чем-то подозрительной? Не внушающей доверия? Может быть, даже противозаконной?

Он искренне удивился.

– Подозрительной? Что вы! Это официальное заведение. И его цель действительно благородна. Таких клубов за границей множество. Я в них бывал. Конечно, только ради ознакомления с деятельностью. Но… Но я говорю про другое. Я считаю, что морально… С моральной точки зрения, он не имеет права на существование. Поймите, люди уходят из жизни поодиночке. И это не должно превращаться в массовое зрелище. Это очень личное. К тому же руководство клуба в итоге несет ответственность за жизнь каждого. А в случае самоубийства никто никогда не должен нести ответственности. Это, повторюсь, очень индивидуальное, личное дело каждого. Иначе самоубийство уже превращается в нечто общественное. К нему начинают быть причастны многие лица… Вы согласны?

Я был полностью согласен с Борщевским-старшим. Но он, возможно, не знал о незаконных действиях «КОСА», почему следующий вопрос становился для меня крайне важным. Я собрался с духом, чтобы его задать.

– Виктор Михайлович, – начал я, глубоко затягиваясь сигаретой, – вы знаете, что в убийстве вашего сына подозревают одну девушку. Скажите – вы ведь должны знать ее, – она могла убить вашего Стаса?

Я ожидал самого худшего, зная, что в стрессовом состоянии человек способен обвинить любого. Но вновь, к счастью, мои мрачные прогнозы не оправдались – Борщевский отрицательно покачал головой и категорически заявил:

– Я никогда не верил в виновность Василисы Вороновой. Никогда. Это прекрасная девушка. И они были прекрасной парой. Если бы вы видели их на сцене! Их дуэт покорил не одну страну. Сколько изящества, грации, чистоты! Нет, только не Василиса. Только не она. И я всеми силами пытаюсь помочь ей. Освободить из тюрьмы. Я знаю, что в клубе она появилась по вине Стаса, но убить она не могла. Она любила его настолько, что готова была сама уйти из жизни.

Я благодарен ей за любовь к сыну и во имя этой любви сделаю все, чтобы в самое ближайшее время вызволить ее, хотя бы до суда. А за это время, я уверен, найдут настоящего убийцу. – Последние слова он произнес твердым, непоколебимым тоном. И я впервые почувствовал, что этот человек может иметь власть над людьми, влиять на их судьбы. Его заявление вселило в меня надежду.

– Знаете, Виктор Михайлович, мне очень нравился ваш сын. Поэтому я лично взялся за это дело, хотя меня никто не уполномочивал. К тому же мне далеко не безразлична судьба девушки, я не хочу, чтобы пострадал еще один близкий мне человек, поэтому я не без оснований надеюсь на вашу помощь.

– Я к вашим услугам, Ник. Но не представляю, что еще могу сделать, кроме того, чтобы воспользоваться своими связями.

– Я просто хотел узнать… Скажите, почему Стас все-таки бросил Василису?

Он нахмурился и тяжело вздохнул. Видно, ему были неприятны эти воспоминания, но он пересилил себя.

– Знаете, есть вещи, о которых никогда не хочется говорить. Особенно теперь, когда мой мальчик мертв…

Я решил облегчить ответ.

– Я знаю про эту историю, случившуюся четыре года назад.

Борщевский с удивлением взглянул на меня и тут же вновь отвел взгляд.

– Да, я тогда поступил не самым благородным образом. Но поймите, это был мой сын! И любой любящий отец поступил бы на моем месте так же. После смерти жены у меня ничего не осталось. И никого. Только мой любимый мальчик. Такой красивый, такой возвышенный! Так не похожий на меня и так похожий на мою любимую жену… И я даже представить не мог, что Стасик будет сидеть в тюрьме. Нет, только не это! Но теперь… Я многое передумал за это время и постепенно пришел к выводу, что, возможно, именно такой и должна была быть судьба сына. Возможно, это был его крест, а я всеми силами постарался отвести от него этот крест и в итоге подставил под пулю.

Возможно, если бы он по закону отсидел за решеткой, то до сих пор остался бы жить, а ведь это самое главное. Вот видите, нельзя бороться с судьбой. Нельзя подменить судьбу. Она этого не прощает. А я фактически его судьбу взвалил на другого. И кто-то за Стаса все это время отсидел за решеткой. Теперь я наказан за это.

Виктор Михайлович закрыл лицо толстыми, далеко не аристократическими руками, и мне стало его нестерпимо жаль. Я понимал, что этот человек искренне раскаивается, хотя уже поздно…

– Скажите, тот парень, что отбывал срок за Стаса… Он был по профессии скульптор?

– Да, кажется. – Отец Стаса махнул рукой. – Какое это имеет значение?

– Но все же… Пожалуйста! Пожалуйста, скажите, ради какой женщины Стас бросил Василису? Это очень важно. Кто она? Кто? Как ее зовут? Как она выглядит? Что-нибудь, ради Бога…

– Вы знаете, Ник, мой сын не очень любил распространяться на такие интимные темы. И в этом он, безусловно, был прав. Даже с отцом не всегда следует говорить о любви. Стас всегда был особенно щепетилен в этом, а после того инцидента он вообще ушел в себя, стал предельно скрытен. Да, я почувствовал, что сын в кого-то страстно влюблен. Но к чему из этого было делать такую глубокую тайну? Зачем? Но потом…

Потом я догадался, почему он все время молчит, плохо спит по ночам. Его постоянно мучали кошмары. Безусловно, он страдал из-за этого скульптора, который по его вине сидел в тюрьме. Я вам скажу, Стас был очень совестливым мальчиком. И к тому же очень слабым. У него не было сил бороться даже с собой. Он все время как бы плыл по течению, и это течение зачастую указывал ему я. После того случая он еще больше отдалился от меня. Мне даже показалось, я стал ему неприятен, самим своим видом напоминая о несправедливости мира и о его слабости. Он не мог бороться с несправедливостью мира. Он не мог бороться со мной. И от этого еще больше мучился. Его как бы раздирали противоречия. Он воспитан на прекрасной русской литературе, поэзии, музыке. И он знал, что такое правда и совесть. Но, как любой русский человек, он не всегда мог противостоять неправде и бесчестию. Он стал раздражителен, все чаще без всякого повода ругался со мной и однажды в порыве злости выкрикнул что-то вроде: «Знаешь, отец, я еще хуже, чем ты думаешь. И чем думают все. Я люблю эту женщину, которую обидел. Это преступление нас свело окончательно…» Он побледнел, его губы дрожали. Я не помню точно его слов, но основной смысл…

И тогда я понял, что он любит именно жену скульптора. Судьба словно смеялась над ним. Он мучился, что по его вине человек оказался за решеткой, а он в это время развлекается с его женой. Эта страсть была сильнее его совести, сильнее его самого. Может, эта порочная страсть и загубила моего сына.

– И эту женщину звали… Анна? Нюта? Нюра?

Борщевский вновь с удивлением посмотрел на меня и со всей силой сжал свои толстые пальцы.

– Пожалуй, пожалуй, Ник. Я слышал, что по телефону он называл это имя… Ласково так… Нюта… Пожалуй…

О Боже! Час от часу не легче. О Боже, мой друг Вано! Мой славный, добродушный приятель. Чуть-чуть нелепый и чуть-чуть наивный. Который носит пальто под пояс и остроносые ботинки на каблуке. Милый, добрый Вано! Анна – его бывшая жена. А Стас, когда-то отнявший у него свободу, дом, женщину, Стас Борщевский повинен в его желании умереть. И, конечно, Вано тщательно планировал это убийство, этот чудовищный самосуд над мальчишкой, загубившим его жизнь и при этом запутавшимся в жизни собственной. Имел ли право Вано на такое хладнокровное убийство? На такой хладнокровный расчет? Но Вано убил не только Стаса. Одним махом он убил и нашу дружбу, в которую я по своей артистической наивности и дурости так верил. Он ловко обвел меня вокруг пальца вчера вечером, притворившись, что не знаком с Анной. Она же так умело подыграла ему, женщина, которой так противна ложь. Каким же я был идиотом!

Звенья наконец складываются в одну цепочку. Вано и Анна, несомненно, заодно, и я почти уверен, что случилось в тот вечер: Вано, воспользовавшись ситуацией, вернулся, так и не дойдя до сцены, а Анна по его знаку подсыпала яд. И все же… Все же кое-что так и не сходилось. Почему же тогда Вано сам натолкнул меня на мысль об этой женщине, его бывшей жене, если они играли дуэтом? Зачем?

В глубине души мне так не хотелось, чтобы Вано был убийцей, и я, как маститый писатель-детективист, стал перетасовывать версии. И придумал еще одну, новую историю. Вполне возможно, когда Вано вернулся, пройдя мимо целующихся нас с Васей, он тут же заметил свою бывшую жену и поначалу решил не выдавать ее, питая к ней еще самые теплые чувства. К тому же он был рад смерти своего злейшего врага, Стаса Борщевского. Но потом… Потом, узнав, что Анна – любовница Толмачевского, Вано решил ей отомстить и заложил ее, как бы моими руками уличая в причастности к преступлению. Что ж, это больше походило на правду.

– А потом, – услышал я словно издалека голос старшего Борщевского и от неожиданности вздрогнул, очнувшись от своих догадок и предположений. – А потом, Ник, эта женщина бросила Стаса. Она, видимо, просто играла с ним. Мальчик был на грани отчаяния, и я уговорил его уехать за границу. Там по контракту работал известный танцевальный коллектив, и я устроил так, чтобы Стас не догадался, что работа, которую ему предложили, – моих рук дело. Я убедил мальчика, что его ждет блестящее будущее. Выбора у него не было. Стас, как и его мать, был склонен к самоубийству, я очень боялся за него и сделал все, чтобы уберечь его от непоправимой ошибки. Тогда он выбрал жизнь. И уехал…

Там он и познакомился с милой, приятной девушкой Василисой. Он писал мне из Вены, что влюблен. Я ездил к ним, наблюдал их на сцене, искренне радовался. Мне казалось, мой сын вновь ожил, оправился от удара, и все самое страшное позади. Я ошибался… Они пробыли там полтора-два года. А когда вернулись… За границей я видел оживленного, веселого мальчика. Василиса сумела вдохнуть в него жизнь. Но по возвращении… Постепенно все стало рушиться. Они с Васей жили в ее квартирке. Но я уже все чаще видел его дома опечаленным, раздраженным, угрюмым.

И вот… В один день все полетело к черту. Не знаю, случайно или нет, но он вновь повстречал эту женщину. Вы говорите, Анна? И в одночасье именно из-за нее бросил Василису. Чего только я не говорил ему! Как ни убеждал! Я знал, чувствовал, что эта женщина погубит его. Но он слушал только свое сердце. А сердце – не всегда хороший советчик. Иногда и оно ошибается. И все покатилось к черту! Абсолютно все!

Эта женщина бросила его и куда-то скрылась. Я знаю, он очень долго искал ее и, видимо, отчаявшись, пришел в клуб. Он не хотел больше жить. Но кто-то опередил его и в этом желании. О Боже, я до сих пор не могу в это поверить. Какой-то дурной сон…

Я слушал убитого горем немолодого человека, и передо мной вырисовывалась довольно внятная картина. Анна, Анна. И еще раз – Анна. Это ее искал он в клубе. Я, впервые увидев его, сразу понял: он кого-то ищет, его взгляд неустанно бегал по лицам, был неспокоен. Но, пожалуй, отец Стаса не во всем прав. Стас явился в «КОСА» не за смертью. Он хотел найти Анну. Видимо, каким-то образом он узнал про ее связь с Толмачевским. Вот почему управляющий и не хотел, чтобы Анна показывалась в «КОСА». Он не желал афишировать свою связь с ней. Стас наверняка что-то подозревал.

Возможно, преступление тщательно планировалось заранее. И с нашей помощью они решили убрать парня. Не случайно они привели его к нашему столику, хотя Стас состоял в клубе совсем недавно. Они хотели, чтобы именно Вася играла в паре со Стасом. Что ж, умно придумано. Бывшие любовники. Толмачевский в курсе, что у Васи дома есть цианид. Все подозрения неизбежно падут на нее. А об отношениях Толмачевский-Анна-Стас вообще никому неизвестно. Тогда какая роль в этом спектакле отведена Вано? Этого я пока не знал, но мне снова казалось, что Вано в этом спектакле оказался случайно и молчал только потому, что до сих пор любил свою бывшую жену Анну.

Я поднялся и подошел к большому аквариуму. Мутная вода, прогнившие водоросли. Я постучал по нему пальцем. И рыбка, похожая на сома, медленно всплыла наверх. Видно было невооруженным взглядом, что она на грани смерти. Единственное живое существо в этом мертвом доме. Тот старик с седыми висками, кутающийся в бежевый плед и тщетно пытающийся согреть ноги перед камином, тоже мертв, потому что живые не могут жить только прошлым. Настоящего же для отца Стаса я не представлял.

– Скажите, Виктор Михайлович, – вновь обратился я к нему. – Как вел себя Стас накануне убийства? Может быть, кто-то звонил ему? Угрожал?

Борщевский неопределенно пожал плечами.

– Я не знаю. Он не говорил мне про звонки, но в последнее время был особенно взволнован. Пожалуй, сильнее обычного. Последние дни он весь был буквально на нервах. А в последний день… Он, такой эстет, чистюля, забыл даже о своей опрятности. Помню, он позвонил своему давнему товарищу, мы жили когда-то с ним по соседству… Когда еще была моя жена… Лядов его фамилия. По-моему, он хотел сообщить ему что-то важное. Но что, не имею понятия. И не знаю, сообщил ли. Лядов приехал. Но был не очень-то доволен, все время хмурился, и мой впечатлительный сын мог замкнуться, увидев Вову таким, и ничего не сказать.

– Они с Лядовым были так близки и так доверяли друг другу, что Стас первым делом позвонил ему, когда возникли большие проблемы?

– Дело не в этом. Просто Вова… Он старше Стасика. И Стасик с детства привык прислушиваться к его советам. А когда случилось… Ну, несчастный случай с этим скульптором… Вова морально помог ему. Поддержал, что ли. Хотя многие тогда отвернулись от нашей семьи. Люди не любят неприятностей. Особенно такого рода. Мой сын всегда был благодарен Лядову, и вполне естественно, что в трудную минуту он позвонил именно ему. Но тот… Я знаю, он стал известным артистом, ему, видимо, было не до моего мальчика.

Борщевский-старший абсолютно подтвердил слова Лядова, но про звонки мне так ничего и не удалось выяснить. И теперь на первый план выдвигалась фигура моего приятеля Вано.

Мне было бессмысленно оставаться в этом доме дальше, но я понимал, уйти вот так сразу – некрасиво, нетактично. Я чувствовал себя пиявкой, которая, высосав все, что могла, торопится уползти за новой добычей. С другой стороны, я понимал необходимость такого поведения: убийца по-прежнему разгуливает на свободе, и дорога каждая минута. Впрочем, каждая минута была на счету и у преступника – мы с ним как бы соревновались в правильном расчете времени.

Я протянул руку Борщевскому-старшему. Его ладонь была влажной и вялой, но он нашел силы крепко пожать мне руку.

– Спасибо вам, Виктор Михайлович, – дрогнувшим голосом произнес я. Чем я еще мог его утешить? Этого одинокого человека, потратившего свою жизнь на погоню за властью, богатством и в итоге оказавшегося ни с чем. Разве что пониманием, что богатство и власть – это ничто по сравнению с жизнью близких.

– Может быть, я еще чем-нибудь могу быть вам полезным? – охрипшим голосом спросил он.

Чем? Если бы я это знал.

– Знаете, Виктор Михайлович. Я вас попрошу только об одной вещи. Мне во что бы то ни стало нужно убедиться, что именно Анна была возлюбленной вашего сына. Поэтому, если возможно, просмотрите, пожалуйста, его записи, бумаги, письма. Может быть, это нам с вами поможет.

Отец Стаса глубоко вздохнул.

– Мне только и остается теперь, что прикасаться к личным вещам моего бедного мальчика. Этим пока и живу. После его смерти я словно пытаюсь возродить его прошлую жизнь. Я часами разглядываю фотографии. Читаю письма к матери, друзьям. Но, боюсь, ничем вас обрадовать не смогу. Имя Анны ни разу не упоминается в его бумагах, впрочем, как и любое другое не знакомое мне имя. Как бы ни был скрытен Стасик, но его жизнь все-таки проходила на моих глазах. И я знал фактически всех его приятелей и подруг. Но это имя… Единственное, в чем я уверен, – он был страстно, до болезни, до какой-то навязчивой идеи влюблен в эту женщину. И был готов ради нее на все. Все сделать. И все отдать. Даже самую дорогую вещь, оставшуюся в доме после его матери…

Я уже направлялся к выходу, но при последних словах резко остановился, вопросительно взглянув на Борщевского.