Смертоносная чаша Сазанович Елена

– Да, – продолжал он, – мы даже очень сильно повздорили по этому поводу. Я, помню, не выдержал и закричал на Стаса. И чуть его не ударил. Слава Богу, этого не произошло. Я бы себе этого никогда не простил. Но он не имел права дарить ей эту вещь. Она была реликвией нашего дома. Его символом, что ли. Она была частью моей жены, его матери…

– Но что это, Виктор Михайлович?! – нетерпеливо воскликнул я. – Ради Бога, скажите скорее, что!

– Что? – растерянно переспросил он. – Да этого в двух словах и не объяснишь. На первый взгляд – это обычное перо, которым пользовались при письме в прошлом веке. Но это не совсем так. Мало того, что оно было сделано из червленого серебра высшей пробы, это перо принадлежало известному декабристу Якушкину. Поэтому дело не в ценности дорогого металла – дело в истории, нашей, русской истории, которую так почитала мать Стаса. Она не принадлежала известному роду, ее предки не были дворянами. Но один из ее предков по линии матери служил кучером в доме Якушкиных, и это перо каким-то странным образом попало к нему. Возможно, семья разорилась. И, знаете, как в этих случаях бывает, многие мелкие вещи попадали к слугам.

Эта вещица стоит целого состояния! Она уникальна в своем роде: на пере выгравированы известные слова, принадлежащие декабристу, о том, что смешон человек, который упал, но еще смешнее тот, который корчит гримасы от ушиба. Вы представляете? Тончайшая ювелирная работа! И этот афоризм возможно прочесть лишь через лупу. Вот так-то, Ник. Этим пером писал один из интеллигентнейших представителей той эпохи. Свободолюбец, бунтарь и писатель! Блестящие люди жили тогда! И дух этих людей как бы поселился в нашем доме, осенив мою жену и в некотором роде – сына. Я же, сами понимаете, всего лишь бизнесмен и политик, для которого свобода и честь приравниваются к количеству зеленых бумажек. Вот, Ник.

– Не надо так, Виктор Михайлович. Вы жили с прекрасной женщиной. У вас был прекрасный сын. Немногие из вашего круга могут похвастаться этим. Гораздо страшнее, если бы вашей женой стала глупенькая секс-модель, а сын вырос всего лишь директором ресторана или рекламировал унитазы за пару тысяч этих самых зелененьких. Вот тогда можно было бы искренне пожалеть и вас и нашу эпоху.

– Спасибо вам, Ник. Вы единственный, кому я искренне рад после смерти сына. И все же я о другом. Если вас, конечно, интересует.

– Меня интересует все, что касается Стаса. И я очень хочу отомстить за него.

– Благодарю вас. Так вот, это перо стоит целого состояния. Будучи за границей, Стас как-то упомянул про него, и ему предлагали огромные деньги, перед которыми и моя власть, и мои деньги – полное ничто. Но у Стаса даже мысли не возникало продать его: он знал, насколько мать дорожила этой реликвией. И только когда появилась эта женщина… Он мне сказал, что не пожалеет ради нее даже самой ценной вещи. Фактически не пожалеет памяти матери, лишь бы эта Анна была с ним. Вот тогда я первый раз поднял на сына руку. Но, слава Богу, не ударил его, хотя и осознал, насколько бессилен перед этой роковой страстью. Я не мог остановить его…

Этот рассказ Борщевского-старшего заставил меня призадуматься. Многие вещи совпадали. Ценная фигурка Афродиты у Васи. Ценное серебряное перо у Стаса. Нет, это не может быть простым совпадением. Никак не может.

– Вы не могли бы мне показать это перо? – попросил я.

– Да, конечно. Хотя оно вас вряд ли удивит с первого взгляда. Перо как перо. Но если подумать, что оно служило великим людям прошлого века… Впрочем, это надо чувствовать. Я только теперь понимаю эту неуловимую нить истории, которую чутко улавливала моя жена. И, пожалуй, сын. Они умели ценить прекрасное. И, наверно, им трудно было смириться с сегодняшним днем, как легко смирился я. Идеи, духовность – это доступно не каждому. И, вы правы, только не тем, кто, набив карманы зелеными, рекламирует унитазы…

Борщевский зашаркал своими стоптанными тапочками в соседнюю комнату, и не успел я по привычке задуматься, как услышал страшный крик. И бросился следом.

Он стоял посреди комнаты, как-то неестественно сгорбившись, лицо совершенно белое, и в трясущихся руках держал открытую шкатулку. Она была пуста.

– Господи, он не мог так поступить. Нет, не мог… Мой любимый сын. Мой мальчик. Зачем он это сделал?.. Зачем?..

Мне на минуту показалось, что у Виктора Михайловича помутился рассудок, но я ошибся. Он вдруг резко переменился и поднял на меня тяжелый взгляд. Тогда я понял, что этот человек еще не сломлен.

– Вы найдете эту женщину, Ник. Вы ее найдете, – утвердительно, почти приказывая, проговорил он. – И запомните, я целиком в вашем распоряжении.

И, резко повернувшись и даже не попрощавшись, он скрылся в другой комнате. Мне ничего не оставалось, как молча уйти.

Выскочив на улицу, я сразу же попал под сильный ливень. Он хлестал меня по лицу, рукам, но я не чувствовал холода. Напротив, холодный душ был очень кстати. Я, не укрываясь от дождя, выбежал на широкий проспект и утонул в визге машин и суете прохожих. Но я не замечал шума, он даже не раздражал меня.

Я словно оглох на время и быстро шел против ветра, против дождя, пытаясь осмыслить происходящее. В голове у меня вертелись слова великого декабриста: смешон человек, который упал, еще смешнее тот, кто корчит гримасы от ушиба. Великолепная фраза! Все мы хотя бы раз в жизни падаем. Главное – с каким лицом поднимаемся. Отец Стаса совершил в жизни много ошибок. Возможно, непростительных и непоправимых. Но я его легко мог понять. Для меня главное в жизни – результат, в данном случае – пусть позднее, но сознание, что ты ошибался. Отец Стаса заплатил за все. Слишком дорогой ценой. Но главное – он понял другие ценности жизни. Теперь почти мертвец, но это лучше, чем оставаться живым негодяем.

Сегодня я многое узнал. Правда, от этого мне не стало легче. Напротив, картина преступления все больше загромождалась, словно кто-то специально подкидывал все новые факты, чтобы я в них окончательно захлебнулся. Излишество фактов никогда не приводит к ясности. Какие из них важны, какие нет – я не знал.

Но сегодня я стал подозревать, что благотворительность «КОСА» не такая уж безвозмездная. Два члена клуба имели ценные вещи в своем доме. Один из них – мертв. Второй – в тюрьме. Теперь необходимо узнать, что имели остальные посетители «КОСА», и первым делом те, кто уже покинул этот мир якобы по доброй воле. Для этого следовало раздобыть список самоубийц и перепроверить их. Мне жутко хотелось поделиться с кем-нибудь важной информацией, но, к сожалению, было не с кем. Я уже не мог доверять своему другу Вано, поскольку пока был не в состоянии до конца выяснить его роль в этом спектакле. Поэтому я решил идти напролом – открыть ему все карты и посмотреть на реакцию. Ничего умнее я придумать не мог.

Из головы же не шло то, как Вано помогал следствию. Зачем? К примеру, ведь именно он высказал мысль о том, что в вине могут быть наркотические вещества, действующие на психику и в итоге приводящие к самоубийству. Да, мне следовало об этом напомнить Оксане, оставшейся единственным другом, к тому же обещавшей порыться в медицинской литературе, чтобы найти что-нибудь важное о подобных наркотиках. И я, чтобы не оставаться наедине со своими прыгающими мыслями, незамедлительно позвонил жене на работу. Мне как никогда хотелось услышать ее мягкий, расслабляющий голос. Только он был способен привести меня в чувство.

– Оксанка? – обрадовался я, услышав ее. – Милая, ты помнишь о нашем вчерашнем разговоре?

Умница, она, конечно, помнила!

– Да, Ник! Конечно! Как хорошо, что ты позвонил! Ник, это может быть очень важно! Но действительно такие наркотики есть!

Фу, час от часу не легче. Я тяжело вздохнул. Значит, Вано был прав.

– Ник! Слушай! – возбужденно кричала в трубку Оксана, но из-за замечательной работы телефонной связи ее голос был еле слышен, и я почти прилип ухом к трубке. – Ник, они называются суициплоиды! Есть такие растения в труднодоступных районах экваториальной Африки. Они действуют на организм так, что человек постепенно становится потенциальным смертником. В нем в течение нескольких недель окончательно вырабатывается суицидальный синдром. И человек может уйти из жизни любым способом. Лишь бы умереть!

Ник, ты слушаешь? Да, алло! Слушай! Изо дня в день эти вещества подавляют все жизненные функции организма! И человек не замечает этого. Но это – если их употреблять в малых дозах! Иначе они просто смертельны! Человек, как я говорила, не замечает. Он живет обыденной жизнью. Но в это время происходят значительные изменения психики! Ты меня слышишь, Ник?! Так вот. В итоге он понимает, что нет ничего лучшего в жизни, чем ее завершение. И он безболезненно, почти с удовольствием кончает с собой. Да, еще. К суициплоидам довольно быстро привыкаешь! И, если несколько дней их не принимать, может поглотить такая тоска! Одним словом – наркотик.

– Оксанка! Ты моя умница! Ты мой золотой человечек! Значит, Вано оказался прав? – заорал я как сумасшедший в трубку.

– Но, Ник… – Оксана запнулась. – Есть все-таки одно «но». Единственное непонятное во всем этом: они никаким образом не могли очутиться в нашей стране.

Я ее не понимал. И в трубке воцарилось молчание.

– Понимаешь, Ник, эти наркотики вырабатываются из пыльцы таких нежно-голубых экзотических цветочков – иплоидов. Отсюда и название наркотиков – сокращение двух слов: суицид и иплоиды. Получается – суициплоиды. Но дело не в этом. Этих растений осталось очень мало. Их фактически нет. Как я говорила, они растут только в Африке. И то в одном лишь месте, в самых непроходимых джунглях Конго, на малюсеньком участке, который недавно внесли в Книгу Гиннесса.

– За какие-такие заслуги?

– Из этого участочка сделали маленький заповедник. И он усиленно охраняется. Мало того: трудно вообще добраться до него, настолько недосягаемо это место. Но еще эти невинные цветы издают смертельный запах, поэтому их охраняют люди в защитных костюмах. До цветов и дотронуться невозможно, даже в перчатках, настолько они ядовиты. Конечно, с помощью техники, респираторов… Но туда просто невозможно проникнуть! Национальная гвардия страны их усиленно охраняет! И даже в законодательство были недавно внесены поправки. Вернее – одно дополнение. Кто попытается каким-либо образом проникнуть в этот заповедник, тому грозит чуть ли не пожизненное заключение. Ты теперь понимаешь? Это недосягаемые цветы! И они на счету! И никто за последние годы даже не дотронулся до них!

– Получается, Вано лгал? Он наверняка знал про эти растения и пытался ввести меня в заблуждение?

– А вот здесь есть над чем подумать. Пойми меня, Ник, я – врач и разбираюсь в особенностях психотерапии. Говорю тебе без лишней скромности, цветы эти добыть невозможно. И если бы кто-то осмелился это сделать, поднялся бы большой переполох и этот случай тут же прогремел бы по телевидению и в прессе.

– Ох, Оксанка, ты такая прелесть! Знаешь, на Порфирия я вообще возлагаю мало надежд. Только ты! Сегодня вечером я буду в клубе и попытаюсь прихватить оттуда чудесную бутылочку с «Реквиемом ночи». Может быть, ты сумеешь отправить его на экспертизу?

– Конечно, Ник! Конечно… Я так тебя люблю, Ник…

Я молчал. Что я мог ей ответить, если любил другую?

– Оксана, все будет – класс. Я на правильном пути. Сегодня я поговорил с отцом Стаса. Порфирий даже до этого не додумался, чертов бездельник!

И я вкратце изложил жене разговор с Борщевским-старшим. Она молча выслушала. И ответила:

– Знаешь, Ник, буду с тобой откровенна. Мне не по душе эта девушка, эта сказочная Василиса. И ты, думаю, догадываешься – почему. Но… Но я всегда верила в ее невиновность, как бы ни было мне тяжело и обидно. Я всегда превыше всего ставила правду. Ты это знаешь…

– Я знаю, милая. – Я улыбнулся телефонной трубке. Конечно, лучше бы вместо нее передо мной стояла Оксана, но выбора не было. – Правда восторжествует! Совсем скоро Ваську выпустят под залог, отец Стаса пообещал. Не знаю, какие про него ходят слухи, но я привык доверять своим глазам. А мои глаза мне сказали, что этот человек не бросает слов на ветер. И к тому же – он очень изменился. Конечно, слишком дорогой ценой…

– Ты меня познакомишь с ней, с Васей?

Моя Оксана превратилась в тихую влюбленную женщину, и мне в который раз стало стыдно.

– Не думай об этом, Оксана. В жизни все так часто меняется…

– Я это знаю, Ник, поэтому еще живу с тобой.

Она первой повесила трубку. Боже, до чего же горько! Она меня любила и столько делала ради любви. А я… Господи, неужели я способен причинить боль такому человеку? Значит, способен. Но думать про это не хотелось. И я решил убежать от гнетущих мыслей.

Выскочив из телефонной будки под проливной дождь, я поспешил на остановку трамвая. Мне нужно было поскорее попасть в дом Вано, застав его врасплох. Высказать все и по его реакции попробовать определить, виновен он или нет.

Вскоре я изо всех сил нажимал на дверной звонок, но за дверью царила гробовая тишина. Вано не было дома. Я уже совсем было собрался уходить, чтобы обдумать дальнейший план действий, но вдруг передумал, решив, что разумнее дождаться приятеля у него дома. Потому что как знать, что случится вечером. События менялись с такой быстротой, что мой несчастный мозг не успевал за ними следить. Рисковать же я не имел права: Вано вполне мог что-нибудь заподозрить и смыться из города. К тому же без разговора с ним трудно было наметить дальнейшие действия.

Оказалось, что проникнуть в дом Вано и затаиться там не так-то просто. У меня не было опыта квартирного воришки, и замки вскрывать я не умел. Оставался единственный путь, он был почти безнадежен, но в любом случае – я ничего не терял. Я нажал на дверной звонок соседской двери. Послышался звон бутылок, потом раздались медленные тяжелые шаги. Наконец дверь широко распахнулась, и на пороге предстал вдребезги пьяный мужик. Он двумя руками держался за косяк, глядя на меня мутными красными глазами. На его небритой физиономии выступило жалкое подобие улыбки.

Я облегченно вздохнул, он, в свою очередь, облегченно икнул и заплетающимся языком выдавил:

– Бухнем, старик?

Мой план значительно облегчился. Теперь никакого труда не составляло проникнуть в квартиру Вано, поэтому я мило улыбнулся соседу, как самому дорогому на свете человеку, и ответил:

– Бухнем, мужик.

Он так и не успел ничего сообразить, когда я юркнул к нему в квартиру, плотно прикрыв за собой дверь.

– Одну минуточку! – Он поднял указательный палец и по синусоиде направился в кухню за очередной бутылкой. А я, не теряя времени даром, быстренько прошмыгнул в комнату с открытым балконом и перелез на балкон Вано. Я видел еще с улицы, что он был приоткрыт, на мое счастье. Судьба улыбнулась мне в виде абсолютно пьяного соседа. Явившись с бутылкой в комнату, он, пожалуй, не удивится, не огорчится оттого, что я испарился, решив, что я – мираж его необузданного творческого воображения.

В квартире Вано я отдышался и огляделся. Потом решил выяснить, чем живет и чем дышит мой товарищ по клубу.

А товарищ по клубу, к моему удивлению, и жил, и дышал не тем, что я предполагал. В его квартире ничто не говорило о том, будто здесь проживает скульптор. Во-первых, здесь царил полный порядок. Дом не отличался роскошью, но все было на своем месте. Вообще он напоминал квартиру среднего служащего, к тому же закоренелого холостяка. Не существовало этакого творческого бардака, царящего в квартире любого художника. Не было даже намека на инструменты для занятий ремеслом. Не было и книг.

Я, конечно, сразу же предположил, что у Вано есть мастерская на стороне, наверняка захламленная и запыленная, где он торчит целыми днями. Но почему тогда он о ней ни разу не упоминал? А что он вообще говорил о таком сложном виде искусства, как скульптура? Опять же иметь собственную мастерскую на сегодняшний день – слишком дорогое удовольствие, и многие художники переоборудуют свои жилые комнаты под мастерские, особенно если они не женаты. А Вано жил в квартире, где ничто не напоминало о творчестве. И это меня удивляло.

Ни одной картины, ни одной статуэтки, ни одного резца, ни одной книжки по искусству. Просто фантастика! В мою душу вновь закрались нехорошие подозрения, и, чтобы их развеять, я распахнул полированный книжный шкаф моды 70-х годов.

Я знал, что человека легче всего вычислить по книжкам, которые он читает, поэтому присвистнул от удивления: шкаф моего друга был забит юридической литературой. Я сразу же вспомнил, что профессиональные преступники досконально знают закон. По моей коже пробежал неприятный холодок. Я наугад хватал книжки и лихорадочно их листал. И в каждой книжке были жирным красным карандашом подчеркнуты только отдельные абзацы – в них говорилось об убийстве. Подозрения мои подтверждались.

Но мне стало по-настоящему жутко, когда я обнаружил листок, вложенный в «Уголовное право», на нем было написано три имени. И возле каждого из них стоял знак:

1. Стас+

2. Василиса#

3. Анна?

Это становилось далеко не смешным. Стас убит – возле его имени знак плюс. Вася в тюрьме. Возле ее имени – знак типа решетки. Но самое неприятное, что возле Анны вопросительный знак, и нужно быть полным кретином, чтобы не сообразить, что и ей угрожает опасность. Но нужно быть в тысячу раз большим кретином, чтобы в этой ситуации спокойно прохлаждаться в квартире Вано. Не задумываясь, я выскочил за дверь и нос к носу столкнулся с недавним приятелем, пьяным соседом Вано. Он, как и подобает, шатался и грозил мне красным опухшим пальцем.

– Предатель, – выдавил наконец он и громко икнул. – Обещал со мной… А сам с Ванькой бухаешь. Не советую… С Ванькой шутки плохи. – И он, потеряв равновесие, навалился на меня, что совсем меня не обрадовало, потому что не было времени с ним разбираться. Но я поддержал его, чтобы он не ударился головой о лестничную площадку, потом усадил на ступеньки, а сам бросился вниз по лестнице. Мне нужно было срочно разыскать Анну, предупредить ее, спрятать, ну, я не знаю – уберечь от смерти. Я понятия не имел, где она живет, но зато я прекрасно знал адрес ее дружка Толмачевского.

И уже через несколько минут я на такси мчался к нему. К сожалению, шофер оказался ярым сторонником порядка и соблюдал все правила уличного движения. Даже когда это было вовсе необязательно делать. Это раздражало меня. Я вертелся, как юла, нервничал. Наконец, осознав, что своими криками на таксиста не ускорю хода событий, откинулся на заднем сиденье и прикрыл глаза. У меня было время подумать.

«С Ванькой шутки плохи», – вертелись в моей голове слова пьяного соседа. Пожалуй, он прав. Я совсем недавно безгранично верил Вано.

Оксана оказалась права: я слишком доверяю людям, сужу о них поверхностно. Мне нравился Вано, и я всячески придумывал ему оправдания. А все было так просто. В тот злополучный вечер, когда мы с Васей целовались перед выходом на сцену, Вано успел подсыпать цианид в чашечку. И никто, кроме него, не мог этого сделать. И никто, кроме него, не имел таких серьезных причин для убийства: он ненавидел Стаса, который когда-то загнал его в тюрьму, отняв дом и жену. Вано ловко продумал это преступление. Подлое, мерзкое убийство. Он воспользовался нашим спектаклем. Воспользовался мной и Васей, так ему доверявшими.

Боже, как все просто. Потом он проник в Васину квартиру, чтобы похитить бронзовую Афродиту. Ему нужны были деньги, чтобы смыться. Он же ударил меня по голове богиней любви и красоты, а потом оказался рядом – для отвода глаз. И разве не об этом мне твердила Оксана? И разве она не говорила, что я слишком инфантилен, что каждый человек скрывает истинное лицо под маской, тем более преступник. Потом Вано ловко переключил мое внимание на Толмачевского. Он знал, что мне не нравится рожа этого «нового русского» в бордовом пиджаке.

Вано вновь воспользовался моей доверчивостью и моими руками хотел расправиться с Анной, своей бывшей женой. Он-то и навел на ее след, решив, что я тут же все выложу Порфирию и Анну в любом случае возьмут на заметку. А Васю освободят, и я окончательно успокоюсь.

Вано очень не глуп. Что ж, не зря он читал книжки об уголовном праве. Он прекрасно разыграл это преступление, но переоценил свои силы и недооценил мои, не предполагая, что копать я буду глубоко. Ну, нет, на сей раз я с ним рассчитаюсь! К тому же он совсем не похож на скульптора из богемной тусовки. Нет, скорее он – опасный рецидивист, и еще неизвестно, по какой причине он оказался в тюряге.

Я его ненавидел. Еще никого в жизни я не ненавидел так, как Вано. Именно потому, что считал его своим товарищем и до последнего верил в его невиновность. Я готов был подозревать кого угодно, только не Вано. Я и мысли не допускал, что человек, которого я повстречал в самые трудные минуты своей жизни, которому открыл свою душу, может так подло предать. Да, я законченный инфантил, Оксана права. Жизнь гораздо проще и гораздо злее. Я не мог представить, что этот беззубый простодушный парень в нелепой рубашке так легко убьет человека. Но он не просто убийца – он хуже!

Именно по его вине в тюрьме находится невинная девушка. И по его вине она тоже едва не ушла из жизни. Поэтому я должен сам, собственноручно рассчитаться с этим негодяем, не дожидаясь суда, в справедливости которого постоянно приходится сомневаться. И пусть потом меня судят, но я сумею восстановить правду. Я сумею отомстить за красивого парня с байроновской печалью на лице. И за свою девушку. О Боже! Я сдавил ладонями пульсирующие виски. О Боже! Ведь под угрозой еще одна жизнь. Жизнь красивой женщины Анны. Мне нужно успеть. И я уже не кричал на таксиста. А просто, ни на что не надеясь, устало прохрипел:

– Я вас очень прошу, пожалуйста, побыстрее…

Не знаю почему, но он внял моему хрипу – вскоре мы были на месте. Перескакивая через ступеньки, я мчался на пятый этаж и возле квартиры Толмачевского резко притормозил, заметив, что она приоткрыта. У меня невольно сжалось сердце – я почуял недоброе.

Бесшумно проскользнув в темный коридор, я сразу же увидел, что в гостиной горит свет, и почувствовал, что там кто-то есть. Мои ноги отяжелели. Я боялся обнаружить там что-то страшное. Но, пересилив себя, я медленно продвигался по коридору к гостиной. Мои предчувствия оправдались, когда я отворил дверь комнаты: в европейской гостиной на однотонном сиреневом паласе возле напольной китайской вазы, расписанной восточными народными умельцами, лежала Анна.

Она была в том же мужском темно-синем костюме в серую тонкую полосочку. Ее серая широкополая шляпа валялась рядом с ее головой. Одна ее тонкая рука, украшенная золотым браслетиком, безжизненно лежала на полу, вторая – на груди, возле самого сердца, из которого сквозь пальцы сочилась кровь, совершенно их заливая. Красивое лицо было бледно, но удивительно спокойно. Лишь черные густые брови слегка приподняты. Похоже, она успела лишь удивиться – и больше ничего. Следов борьбы не видно. И это ее спокойствие говорило о том, что она не ожидала, что ее убьют. Она знала убийцу. И она верила ему.

Я тяжело опустился на диван, покрытый тем же белым льняным покрывалом с фетровыми аппликациями. Я не мог оторвать глаз от этой женщины и ловил себя на мысли, что мне страшно, очень страшно. Я уже никогда не успею спасти Анну. Но на этот раз моя ненависть к преступнику превозмогла страх. Мой страх покинул меня. Я ощущал бы себя подонком, если бы сейчас испугался, поэтому мужественно продолжал смотреть на мертвое тело и думал.

Первое: она, по-видимому, убита из пистолета с глушителем. Иначе Баба-Яга давно бы прибежала сюда с милицией. Второе: Анну убил тот, кто отлично знал ее и кого она не боялась. Ее убил Вано. Это однозначно. Толмачевский не рискнул бы убивать ее в собственной квартире. И третье.

О Господи, что же третье? Ну же, думай, Ник! Ты столько пережил за это время. Ты уже не тот инфантильный мальчик, которого все знали пару недель назад. Ты взрослый мужчина, переживший смерть парня с тонкими чертами лица, красивой умной женщины; переживший незаслуженное наказание своей возлюбленной. Думай, Ник. Вот перед тобой лежит Анна. Вот мертвое тело. Вот прекрасные черные волосы. Вот крупные яркие губы. Огромные черные глаза. Маленькая родинка на правой щеке. От этой женщины столько мужчин не раз теряли голову! А скольких бы она еще могла свести с ума! Помнишь ее слова: «Какой прекрасный вечер… Разве можно ускорять приход смерти? Мы не должны искать ее. Она сама нас отыщет». Кто же, Ник, посмел ускорить приход ее смерти? Кто посмел? Кто посмел сделать так, чтобы она никогда уже не почувствовала прохлады осеннего вечера?

Мне стало холодно. Я поежился. Взгляд не отрывался от этого тела, скрытого широким мужским костюмом. Она больше никогда ничего не почувствует. И я никогда не смогу прикоснуться к этой нежной белой коже, к этим жгуче-черным волосам, к этой маленькой родинке на правой щеке. Сейчас вечер, и эта красивая женщина совсем рядом.

О Господи, о чем это я… Что ты еще хотел сказать, Ник? О чем подумать? Не знаю… Мысли путаются, превращаются в липкое месиво. Анна. Она чем-то похожа на мою жену. Тот же умный взгляд. Такой же успокаивающий голос. Странные у тебя ассоциации, Ник. Оксана просто умная. Анна еще и эксцентричная, страстная. Успокойся, Ник. Тебе еще пригодится твоя голова. Ну же, лучше подумай. О чем же ты хотел подумать? О чем?

И вдруг в углу, за кабинетной мебелью, послышался шорох. Вот оно! В комнате кто-то есть. Ты нашел ту мысль, которую так долго искал, и она точна: в комнате кто-то есть.

Я вздрогнул от этой мысли. И в тот же миг в гостиной погас свет. Квартира погрузилась во мрак. В ней – только я, труп женщины и еще кто-то третий. Кто-то третий, кто, крадучись, выбирается из своего укрытия. И бесшумно, крадучись, приближается ко мне. Я слышу только неровное дыхание и в растерянности кручу головой. Но ничего не вижу. Уходи, Ник! Да, конечно, я ухожу и даже пытаюсь встать, но не успеваю и падаю куда-то вниз. Все ниже, ниже. Только желтые круги прыгают в моей голове. Они что-то мне напоминают. Обжигают огненным желтым теплом. Ах, да – желточные кувшинки, про которые рассказывал отец Стаса. Как это было давно… И я теряю сознание.

Это уже когда-то было: я так же открывал отяжелевшие веки, так же морщил лоб от невыносимой боли и так же пытался пошевелить налитыми свинцом ногами. Когда же наконец находил силы открыть глаза, то видел склоненное надо мной лицо своего товарища. Тогда я еще считал его своим товарищем. Тогда еще верил ему. И был безмерно рад, что он оказался в трудную минуту рядом со мной. Это было не так уж давно. Но это уже было. И вот сегодня это повторяется.

Я так же открываю тяжелые веки и так же вижу склоненное надо мной небритое лицо Вано. Теперь это – лицо моего злейшего врага. Лицо предателя. Лицо человека, уничтожившего не одну жизнь. И я ему уже не верю. Мое лицо кривится от злости, и я шепчу побелевшими, потрескавшимися до крови губами:

– Сволочь, сволочь, сволочь…

Он пытается что-то ответить и вдруг неожиданно исчезает. Я знаю почему. Он понимает, что я вычислил его, и пытается смыться. Я хочу задержать его, пытаюсь приподнять свою тяжелую голову, пытаюсь кричать охрипшим голосом, но издаю лишь какой-то нечленораздельный звук. И вновь проваливаюсь в черную пропасть, в которой плавают желточные кувшинки, обжигая мою голову южным теплом.

Не знаю, сколько времени я пролежал без памяти. Но, когда в очередной раз очнулся, в гостиной Толмачевского уже никого не было. Только я. И рядом – труп красивой женщины. Не скажу, что это соседство вселило в меня оптимизм, но выбора у меня не было. И я уже не знал, то ли мне приснилось небритое лицо Вано, то ли оно было на самом деле. Мой взгляд падает на короткий мохеровый шарф ярко-зеленого цвета в малиновую клетку, мирно лежащий на диване. Такой шарф из всей богемы мира носил только Вано. И я окончательно убедился, что это был не сон: Вано хотел убить меня и склонился надо мной, чтобы удостовериться, жив ли я еще. А потом почему-то испугался и сбежал. У меня нет сил броситься за ним вдогонку. Но хватает ума позвонить. Дорога каждая минута. И я, как раненый герой, ползком добираюсь до телефона и беру трубку дрожащей рукой. Пытаюсь набрать номер Порфирия. Это удается с третьего раза. Наконец слышится долгожданный голос следователя.

– Алло, Юрий Петрович? – хриплю я.

– Алло! Говорите громче, вас не слышно, – раздается мягкий, ровный голос.

– Юрий Петрович! – хриплю я изо всех сил. – Это я, Ник!

– Ник? Вы? – искренне удивляется он. – Вы что, простыли? Говорил вам, не шастайте под дождем! Особенно не по делу. А вы не послушались мудрого…

– Прекратите. И приезжайте. Вано – убийца. Если вы не поторопитесь… Он…

У меня больше нет сил говорить. Я бросаю трубку и только теперь понимаю, что не сказал, куда ехать. Но бессильно опускаю голову на пол. Мои силы иссякли, остается ждать. Рядом с трупом красивой женщины, которой уже ждать ничего не придется. Мне повезло гораздо больше, чем ей. И вообще я большой счастливчик: я по непонятной причине все еще живу…

Раздаются чьи-то шаги. Боже, я не один. Рано радуешься, идиот. Повезет ли на этот раз, неизвестно. Шаги раздаются все ближе, ближе, и в дверях появляется Вано. Его ярко-красные розы на нейлоновой рубахе еще ярче. Так мне кажется. У меня нет сил с ним бороться, но есть силы криво усмехаться. Ты смешон, Ник. Ты надеялся, что преступник сбежит, оставив в живых главного свидетеля. Ты наивен, как ребенок, Ник.

– Ну, как, очухался? – улыбается беззубым ртом Вано.

И его улыбка кажется зловещей. А в огромных сильных руках – полотенце. Все как тогда, в случае с Афродитой. Но на сей раз он наверняка хочет меня задушить этой тряпкой.

Мои глаза гневно сверкают. Я от злости скрежещу зубами. Стараюсь крепко сжать кулаки, но успеваю подумать, что именно так, наверно, сыграл бы правдолюбца и героя Аль Пачино.

А Вано все так же скалится и все ниже склоняется надо мной, сжимая в ручищах скрученное жгутом полотенце.

– А почему не из пистолета? – хриплю я ему в лицо.

Он подмигивает в ответ и вытаскивает из штанов пистолет. И кладет рядом с собой. Я не отвожу от него взгляда. Я поклялся когда-то не бояться этой сволочи. Но мне трудно выполнить эту клятву, потому что я боюсь. И, чтобы страх полностью не овладел мною, я вновь хриплю:

– Это ты… Я знаю, это ты убил Стаса. И Анну тоже. Ты… Анна была твоей женой. Я все знаю. По вине Стаса ты оказался в тюрьме. По твоей вине – в тюрьме Василиса. И теперь ты меня хочешь убить. Но запомни, гад, я не боюсь. Я не боюсь, слышишь?! Порфирий уже знает, кто настоящий преступник. Ты не успеешь сбежать. Я тебя ненавижу. Слышишь? Ты убил ни в чем не повинных людей. Тебе не избежать наказания. Ты понял? Я тебя, гад, и с того света достану. Может, я не попаду в рай, но тебе, сволочь, дорога даже в ад закрыта, потому что я верю в третье, что гораздо хуже ада. Там место таким, как ты.

Пока я хриплю этот страстный монолог, моя рука нащупывает пистолет. И вот дуло нацелено прямо в лицо Вано. Он уже не скалится беззубым ртом. Он хмурится и пытается сделать какое-то движение. Но я останавливаю его:

– Еще одно движение – и тебе смерть. Запомни, меня ничто не остановит. Я никогда не убивал. И никогда не держал в руках оружие. Я всегда думал, что мое призвание – только искусство. Но нет, Вано, у всех людей на свете только одно призвание – справедливость. Правда. И еще – совесть. Кто от этого отступается – тот не имеет права ходить по земле…

Я перевел дух. Жаль, что сейчас не съемки. Пожалуй, это была бы лучшая моя роль. Но, к сожалению, это не кино. И, отдышавшись, я продолжал:

– Пусть это красивые слова и тебе их никогда не понять, но я все равно их скажу тебе. Эти люди должны были жить. Стас, Анна. Должны… И, если несправедливость все-таки взяла верх, это только на время. Рано или поздно тебя ждет наказание. Здесь, на земле. Или далеко над землей. Но неизбежно ждет. Я не Бог. Я даже не судья. Я всего лишь артист. Ни Стас, ни Анна не были моими друзьями. Но они были людьми. Плохими, хорошими – уже не важно. Важно, что в любом случае они имели право на жизнь. Они родились естественным путем. И умереть должны были так же, естественно. Ты не имел права отнимать у них жизнь. Поэтому я за этих людей отомщу. Слышишь?

– Остановитесь, Задоров, – услышал я позади себя мягкий, спокойный голос, и пистолет в моей руке дрогнул. Вано легко перехватил оружие.

Я ожидал самого худшего, но не такого. За моей спиной стоял Порфирий с ребятками из опергруппы. Я рассчитывал на перестрелку, поскольку в руках у преступника оружие. Но произошло нечто невероятное.

Порфирий неожиданно приблизился к Вано и с укором произнес:

– Иван Тимофеевич, еще немного – и мне бы пришлось держать речь над гробом безвременно погибшего товарища по работе, павшего в бою по собственной глупости. Поверьте, я бы вас не оплакивал. Не люблю, когда погибают по глупости.

Вано тяжело поднялся и вытер рукавом взмокшее лицо. В его руке по-прежнему было мокрое полотенце.

Порфирий взял его у Вано. И аккуратненько положил мне на лоб.

– Тебе уже легче, Задоров? Веселый ты парень, но что-то в последнее время не везет тебе, артист. Второй раз – и прямо по голове. Ну, ничего. Для артиста совсем необязательно быть умным.

Я был настолько потрясен, что вообще не мог вымолвить ни слова. И только, как баран, переводил взгляд с Вано на Порфирия, с Порфирия – на Вано. Я даже на некоторое время забыл про труп, возле которого уже работала оперативная группа.

– Дураком был, дураком и помру. – Это была самая умная фраза, которую я высказал за последнее время своего детективного творчества. – А может, я уже умер? – с надеждой спросил я у Порфирия.

Тот отрицательно покачал головой – я был цел и невредим, к тому же мой страстный монолог полетел ко всем чертям собачьим. Героя из меня не вышло, увы.

– Жив ты, Задоров. Жив, – промяукал Порфирий, аккуратненько стряхивая капельки дождя со своего плащика. – Тебя просто трахнули второй раз по башке, – радостно сообщил он приятную новость. – Это часто случается со слишком любопытными товарищами, сующими нос не в свое дело. Я тебя предупреждал, а ты не послушал. Так что теперь я искренне рад, что у тебя побаливает твоя не совсем умная башка. Это не помешает и, может, умерит твой пыл. И ты свои гневные монологи будешь произносить только на сцене. Там хоть аплодисментов дождешься. А глядишь, кто и цветочек подарит, милашка какая-нибудь.

Мне было плевать на его ехидный голос, больше всего на свете меня в данный момент интересовала другая личность. Но смотреть на Вано я не мог – мне было стыдно. И я впился глазами в Порфирия.

– Что здесь происходит, Юрий Петрович?

Он отмахнулся от меня.

– Для меня важно одно, что произошло. Убили женщину. Остальное пусть твой дружок капитан Зеленцов объяснит. Вы стоите друг друга, любители риска! – Он криво усмехнулся. – А мне некогда с вами разбираться. На сегодняшний день мне достаточно одного трупа. Поэтому ты, Задоров, сейчас же все изложишь в подробностях.

Мне не терпелось узнать у Вано, к чему был весь этот маскарад с переодеванием капитана милиции в скульптора, но на это не было времени. И я подробно стал рассказывать, что произошло в квартире Толмачевского. Я старался ничего не упустить и даже объяснил, что меня сюда привело.

– В общем, увидев у Вано дома бумажку с тремя именами, я понял, что Анне угрожает опасность, но не знал, где искать женщину. Поэтому прибежал сюда. Но, если честно, я все равно ничего не понимаю. Ведь Анна – жена Вано?

– Увы, – развел ручищами вновь ставший для меня другом Вано. – Анна – очень красивая женщина. Она вряд ли прельстилась бы моим тайным обаянием. Впрочем, и она – не мой тип, слишком костлява. Я люблю пышные формы.

Порфирий жестом руки приказал остановиться.

– Я повторяю, вы потом объяснитесь. Ты, Задоров, благодари Бога, что капитан Зеленцов оказался здесь в нужную минуту. Вообще вы оба, как я заметил, что-то слишком уж любите случайно оказываться возле трупов. Чуете, что ли, трупный запах? Как черные вороны?

Вано усмехнулся.

– Да нет, Юрий Петрович, просто у меня соседи хорошие. Не успел я домой явиться, как мой добрый сосед тут же выложил, что в моем доме уже пошарил какой-то собутыльник, похожий на двоюродного брата Квазимодо. Я сразу понял, что это ты.

– Спасибо, Вано, ты очень любезен.

– Не за что, Ник! – махнул лапой Вано. – Когда я увидел на полу скомканную бумажку, то сразу понял, где этот красавчик может быть. Но сразу с ним объясниться не мог. Слишком уж яро Ник вел расследование. Нужно было все перепроверить. Но его страстный монолог убедил меня. Он неплохой парень, этот Ник. И все-таки чуть-чуть симпатичней Квазимодо, мой сосед спьяну переборщил.

Вано стрался шутить, но избегал моего взгляда. Нам обоим неловко было смотреть друг другу в глаза. Мы оба друг друга когда-то подозревали. И теперь было трудно восстановить прежние теплые отношения. Тем временем Порфирий исподлобья за нами наблюдал, хитро улыбаясь.

– Впрочем, это и моя ошибка, – наконец промурлыкал он.

Мы вопросительно на него посмотрели.

– Я знал, что Воронову нельзя отпускать ни под каким предлогом. И ценой жизни этой убитой женщины я подтвердил свои догадки и подозрения относительно Вороновой.

– Что??? – одновременно выкрикнули мы с Вано, в один миг вновь став сиамскими близнецами.

– Вы разве не в курсе? – Порфирий впился в меня своими глазками-бусинками. – Разве вы, Задоров, сегодня не встретились с Вороновой?

– Я??? – от удивления я забыл все более-менее внятные слова. – Но… Я даже… Да я… Да я понятия не имел, что она на свободе.

Порфирий пожал плечами.

– Может, Вано и верит в ваши профессионально гневные монологи, но я с детства не верю артистам и мошенникам. Вы слишком близки с Вороновой и сначала яростно защищали ее. И сегодня вы опять же… оказались на месте преступления.

– Я же вам объяснил, черт побери, как я здесь очутился! Господи, если бы я знал, что она отпущена… Если бы я знал…

Что же это происходит? Ее сегодня выпустили на свободу, и она, безусловно, искала меня. Но найти было невозможно: я как угорелый до вечера мотался по городу. Но кто-то прекрасно знал, что она выпущена на свободу, и этим воспользовался. Стоп, Ник! Кто-то наверняка за нее ходатайствовал, чтобы в очередной раз подставить.

– Зачем вы ее отпустили? – Я впился злыми глазами в румяное лицо Порфирия.

Он пожал плечами.

– Вас не поймешь, Никита Андреевич. То вы разбиваетесь в лепешку, чтобы она обрела долгожданную свободу, то выражаете крайнее неудовлетворение тем, что она не в тюрьме.

– Ну же, Юрий Петрович, в жизни не поверю, что вы расчувствовались до слез, глядя на нас, несчастных влюбленных, и снизошли до милости, чтобы наши судьбы вновь соединились.

– Безусловно, я не расчувствовался, – усмехнулся Порфирий. – И, если честно, мне вообще плевать на ваши судьбы. Мне нужно во что бы то ни стало отыскать убийцу. Где Василиса, Ник? Вы должны это знать. Мои люди обыскали ее квартиру. Она забрала все свои вещи, даже злополучную богиню любви прихватила. Где она, Ник?

– Сначала ответьте, зачем вы ее выпустили. Под чьим покровительством она оказалась? Кому мы теперь должны кланяться в ноги?

Порфирий снисходительно вздохнул.

– Не думаю, что мой ответ вам что-нибудь даст. За нее просил лично отец Стаса Борщевского. Кстати, после вашего с ним разговора. Он вконец растрогался и сделал все, что мог, для бывшей любовницы сына. Я уже начинаю верить, что вы неплохой артист, Задоров, если сумели убедить такого большого человека. Теперь он, как и вы, верит в ее невиновность. И благодаря ему я должен расхлебывать эту кашу. А что я мог сделать? Был приказ – отпустить. А теперь приказ – отыскать. Мое дело маленькое…

И Порфирий даже умудрился потупить глаза, демонстрируя, какой он маленький человек в этом большом мире больших людей. Мне он напоминал змею, умеющую ловко менять шкуру в нужное время и в нужном месте.

Но на характеристику Порфирия времени я терять не желал и пытался лихорадочно все свести вместе. Да, отец Стаса сдержал слово: он помог Васе выйти на свободу. В том, что он сделал это от всего сердца, я ни на секунду не сомневался. Следовательно, моя логика вновь зашла в тупик, но на сей раз я не чувствовал отчаяния. Я вновь обрел друга, немалой ценой, но обрел. Я посмотрел на Вано, он поймал мой взгляд и улыбнулся: мы вновь были в одной упряжке, а это уже немало…

Дверь неожиданно отворилась. И на пороге, как в сказке, появилась наша старая подружка Баба-Яга. Что-то давненько ее не было видно. Она испуганно моргала выгоревшими ресницами и вытирала руки о передник.

– Заходите, бабуля, – ласково улыбнулся кот Порфирий.

Ободренная его ласковыми манерами, она шустро прошмыгнула в гостиную.

– Ох, беда-то какая, – всхлипнула она, дыхнув на всех таким перегаром, что Порфирий поморщился, но тут же спохватился, решив не выказывать своего трезвого взгляда на нетрезвую жизнь, и вновь мило улыбнулся.

– Да уж, бабуля, беда.

– Видала я, как несли несчастную. – И она вновь всхлипнула. – Хорошая была девушка, ох, хорошая. И красавица какая! На Елену Прекрасную похожая.

Я вспомнил, как совсем недавно бабуля отзывалась о порядочности и уме Анны, а особенно о ее неотразимом сходстве с ведьмой, но решил мудро промолчать.

– А вы никак соседкой ее будете, бабушка? – по-кошачьи мяукал Порфирий и вился возле бабули, словно возле золотой рыбки, разве что не облизывался.

Бабуля всхлипывала, украдкой поглядывая на меня, как на старого приятеля, понимающего ее с полуслова. Я сообразил и мигом очутился возле бара, отлично помня, откуда Толмачевский вытащил бутылочку ратафии. Я знал: она сейчас не помешает. И тут же разлил ее по рюмкам из богемского стекла, словно всю жизнь прослужил у Толмачевского в качестве мажордома. Вначале я поднес рюмочку бабульке, как самому почетному гостю.

– Эх, – от души крякнула она, – за несчастную. Чтоб земля ей была пухом. А красавица-то какая! – Глазки бабульки заблестели, и я, воодушевленный ее примером, тоже залпом выпил. Голова моя еще гудела, и хорошее согревающее было просто необходимо.

Я выжидающе посмотрел на Вано и Порфирия.

– Не пью, – недовольно буркнул заядлый трезвенник Порфирий.

– А я – на службе, – печально вздохнул Вано, с завистью глядя на нас с бабулей, осушивших по второй.

Я окончательно пришел в себя, хотя ноги еще были тяжелыми. Но главное – я мог свободно передвигаться в пространстве.

– Ну-с, бабушка, а теперь вы расскажите, что все-таки произошло. Насколько мне известно, вы всегда на стороне закона и в любое время суток готовы оказать ему услугу.

– Готова, миленький, – закудахтала бабулька, окрыленная водкой. – Да вот, думаю, Василиска лучше бы все рассказала, ведь она заходила сюда, стало быть, все и видела.

Мое сердце сжалось. Вновь – Василиса. В ее невиновности я не сомневался ни на минуту, но было больно, что ей вновь грозят неприятности, покруче прежних. А Порфирий победоносно взирал на меня и, не отрывая взгляда от моего хмурого лица, спросил Бабу-Ягу:

– Так, значит, бабушка, Василиса здесь была? И вы это видели собственными глазами?

– Видала, как не видать. Только ее и видала. Даже дверь приоткрыла. Вижу, шмыгнула она вот сюда, а потом так же и выскочила и к себе побежала. А потом – с чемоданчиком уже от себя. Я еще спросила: «Уезжаешь никак, Васенька?» А она мне: «Да, бабуля». А я ей: «Надолго ли?» А она мне: «Может, и навсегда».

Я готов был растерзать на части эту словоохотливую бабулю или заткнуть ей рот тряпкой, только бы она замолчала. И уже искренне жалел, что налил ей такой чудесной ратафии. Лучше бы сам все выпил. А Баба-Яга не умолкала. Бесконечно радуясь, что оказалась в центре внимания таких красивых молодых парней, она даже умудрилась кокетливо улыбнуться, вспомнив свое гимназическое прошлое и начисто забыв про трагическое настоящее.

– Я еще, ребятки, подумала: как это, навсегда? А за квартирой кто будет присматривать? За цветочками? Ох, любила она цветочки выращивать…

– Вы сказали, бабуля, что только ее и видели, – перебил ее Порфирий. – Значит, получается, только она и входила в эту квартиру?

– Ты меня не понял, милок, – погрозила она сморщенным пальцем. – Только ее видела. Это сущая правда. Но это не означает, что других там не было.

Я не выдержал и вплотную подскочил к Бабке-Ежке.

– Бабушка, но ведь у тебя в двери такой чудесный наблюдательный пункт! Пограничник бы позавидовал! Почему ты не воспользовалась им, если слышала какой-нибудь шум? Ну почему?

– А ты не торопись, красавчик, – строго ответила она. – Я завсегда готова помочь следствию. Но на сей раз… Не я виновна, что так все вышло. Ну да, я слыхала шумы: кто-то хлопал дверьми. И я, как и обещалась, побежала наблюдать. Но почему-то ничего не увидала и еще подумала: как темно, может, свет выключили в подъезде? Окна-то малюсенькие на площадке и без света, всегда темно. Потом опять дверьми хлопнули, и я опять – в щелочку. И обратно – темень непроглядная. Вот когда хлопнули третий раз, не выдержала я и дверь отворила. Вот Ваську-то и увидала. Я же обязательная. Раз обещала – стало быть, обещала…

– Вы добросовестная, бабушка, я знаю, – торопил я ее, – но все-таки почему темно было?

– А ты до конца послушай и не перебивай. Выглянула я, а свет-то на площадке включен, но дырочка моя чем-то крепко залеплена. Вот так и было. Еле отлепила ее.

– Фу… – Я вытер вспотевший лоб и уже сам победоносно взглянул на Порфирия. – Ну, теперь-то вы, Юрий Петрович, понимаете? Это не могла сделать Вася. Если бы убила она, то никогда бы не засветилась перед бабушкой. А тут… Слишком уж открыто бегала перед ней.

– Напрасно радуешься, Задоров. Это как раз похоже на ее почерк – навлечь на себя столько подозрений, чтобы они становились невероятными для подозрений. То же было и с убийством Стаса. Вспомни, ведь она все делала открыто. И воду вызвалась наливать в чашку. И поднесла чашку с ядом Стасу. И сама не выпила…

И сейчас все один к одному: она вновь оставляет себе шанс, в который мы обязаны, по ее логике, поверить. В тот вечер убийства она окликнула тебя, тут же состряпав себе минутное алиби. А теперь она залепила дырочку в двери и в это время совершила убийство. А затем уж специально стала мелькать перед соседкой с самым невинным видом, давая нам понять, что виновный человек так себя вести не может. Она вновь оставляет себе шанс на спасение. Кто-то якобы громко хлопал дверью. Но кто – неизвестно, ведь бабуля не могла увидеть!

Нет, тут все предельно ясно, Задоров. И теперь наша задача – найти ее. Вот вы с Вано это и должны немедленно сделать. Впрочем, я имею право приказывать только капитану Зеленцову. Но знаю, что вы все равно станете действовать вместе. Смотри, артист, чтобы в третий раз не саданули тебя по башке. Иначе тебе вообще грозит перспектива потерять голову.

– Спасибо за заботу. Я чрезвычайно тронут вашим вниманием, Юрий Петрович, – криво усмехнулся я. – Но, в свою очередь, тоже хочу вас предупредить: я сделаю все, чтобы отыскать девушку. Но только не для того, чтобы передать ее вам из рук в руки, а чтобы спасти ей жизнь. Неужели вы так и не поняли, что ее жизнь под угрозой? Что она, возможно, была свидетелем убийства и теперь ей грозит настоящая опасность? Но если что-нибудь с ней случится…

– С ней ничего не случится, Ник.

Вано опустил свою тяжелую, сильную руку на мое плечо – я был не один. И я повторил, как эхо:

– Да, с ней ничего не случится.

Оставив Порфирия в квартире Толмачевского и предоставив ему полную свободу вычислять, вынюхивать и расспрашивать, мы с Вано выскочили за дверь – нам нужно было найти Василису.

…Первым делом я позвонил домой и узнал у жены, не звонил ли мне кто-нибудь в мое бесконечное отсутствие. Предчувствия оправдались: звонила девушка, но она не назвалась. Было это в обеденное время, а потом Оксана ушла до вечера. И не исключено, что в ее отсутствие звонили еще не раз. Следы Васи терялись. Мы предполагали, что она скрывается. Если она видела Анну убитой, то понимала, что первые подозрения неизбежно падут на нее. Но если она видела и самого преступника, то обязана была сообщить о нем Порфирию. Мы терялись в догадках и не представляли, где ее можно искать. Родных у нее не было, друзей и знакомых наверняка без нас уже прощупал Порфирий, поэтому оставалось одно – ждать. Вася должна сама объявиться, и единственным реальным местом встречи была «КОСА».

Поэтому через час мы уже сидели на своих привычных местах, вдыхая аромат розовых цветочков в огромных газонах. Одно место за нашим столиком было свободно. Но мы ждали.

Спешить было некуда, ведь нам с Вано предстоял разговор. Я уже знал, что он работает в прокуратуре, но, кроме этого факта, мне ничего не было известно.

Наш столик, как всегда, был богато заставлен экзотическими блюдами, названия которых я по слогам читал вслух в любезно предложенном меню:

– Альпийский овощной салат с сыром. Гданьский вишневый суп. Пицца по-романски, швейцарский салат из стручков фасоли, «Бомба» витамина С-сорок два по-вашингтонски. Раздельное питание без холестерина. Шикарно, Вано! Здесь так пекутся о здоровье, словно с того света им должна прийти золотая медаль за успешную подготовку покойничков к дальнему пути… И вообще такое ощущение, что я за границей. Гданьск, Рим, Швейцария, Вашингтон! Целое кругосветное путешествие! Вано, тебе не кажется, что пора сделать кашу из мозгов по-русски? Разумеется, берутся свежие мозги самых ярых сторонников нашего несчастного Отечества!

Но Вано не отвечал на мои шуточки. Он крутил в руках бутылку вина. Я не сразу заметил, что это не «Реквием ночи».

– М-да-а-а, Ник. Действительно, пришло время сделать кашу из наших мозгов: вычислили нас, мы с тобой полные кретины! Особенно – я. Толмачевский не дурак, он быстро сообразил, почему мы с тобой распиваем здесь водку, а их чудесным янтарным напитком брезгуем. Усек?

– Но ведь это довольно подозрительно! И они, если не полные дураки, это понимают! Сразу убрать вино означает для них – подписаться под тем, что в нем были наркотики!