Город призраков Сазанович Елена

— Скажите, Лариса Андреевна, — прогудел Вано, — а у вашего мужа остались записи его последних лекций?

Она молча утвердительно кивнула.

— А вы могли бы…

— Конечно могла, но… Только не сейчас. Прошу вас. Я очень устала, — она провела ладонью по своему лицу. И я вновь отметил насколько оно не запоминающееся.

Мы уже подошли к ее дому. И остановились возле забора.

— Последний вопрос, — сказал Вано. — Вы думаете, это Угрюмый отомстил за смерть своей жены, каким-то образом узнав про это.

Казалось она была искренне удивлена.

— Угрюмый? Ах, да, конечно, он под подозрением. Но я право не знаю… Они так сблизились с Кириллом в последнее время. И он о нем так хорошо отзывался. Единственный в этом городе он ценил Угрюмого, несмотря на то, что их разделяло прошлое. Нет, ничего конкретного я сказать не могу.

Я хотел было ляпнуть о болезни адвоката, но вовремя придержал язык. Вспомнив, как он не хотел, чтобы о ней знала даже жена.

И мы, распрощавшись и договорившись о скорой встрече, зашагали в гостиницу. Обсуждая по пути сложившуюся ситуацию.

— Что-то начинает проясняться. Скорее всего, адвоката убили исключительно за то, что он был виновен в смерти жены Угрюмого, — заключил Вано. Хотя это и последнему дураку было ясно.

— М-да… Но она почему-то особенно не верит в вину Угрюмого. Похоже… Похоже что все-таки теперь придется звонить Василисе. Может ты это сделаешь Вано, по-товарищески?

Вано рассмеялся и помотал бычьей шеей.

— Уж нет, расхлебывайся со своими девицами сам. Мне и своих хватает. И потом, если это сделаю я, Васька сразу же заподозрит неладное. А так у тебя еще есть шанс солгать, невинно дыша в трубку.

— А ты знаешь, как это — невинно дышать?

Вано улыбнулся и ободряюще хлопнул меня по плечу.

В гостиничном номере я долго еще крутил в руках телефонную трубку, пока осмелился набрать номер Васи. Мне не посчастливилось. Она как назло сидела дома. Не хватало еще, чтобы — в ожидании моего звонка.

— Никита! — радостно защебетала она. — Почему вы так долго не звонили! Неужели море и впрямь канализация! И неужели по пляжу гуляют одни старички в панамах!

— Ты почти права, Васька, — как можно естественнее вздохнул я. — Но твои догадки всего лишь капля в море. Здесь все гораздо хуже. Хоть море и не канализация, но старички попадаются в основном мертвые.

— Ну да! — Василиса аж задохнулась от возмущения. — Неужели ваш отпуск коту под хвост. Это уже кажется подозрительным. Где вы — там и трупы. Может, это вы сами всех пришиваете, чтобы потом получать солидные гонорары за успешное расследование.

— Это не так. Но я подумаю над твоими идеями.

— Ну ладно, Никита, не крути, рассказывай.

— Если я все расскажу, то наша фирма разориться на телефонные разговоры. А мне бы этого не хотелось. Поэтому слушай, постараюсь быть кратким. Мы с твоим дружком Порфирием к несчастью переругались из-за последнего трупа, если помнишь. Не поделили его. А ты с ним в прекрасных отношениях, так что не ссылаясь на нас, попроси его об одном отдолжении. Скажи, что тебе это нужно по важному делу. Соври что-нибудь, правдоподобно, конечно. Поняла? Ну и умница. А теперь записывай…

И я кратко, но вполне исчерпывающе изложил суть дела. И мы договорились, что я буду сегодня же ждать ее звонка. И чтобы ни случилась, где бы я ни был, она должна меня из-под земли достать. Она в ответ сплюнула три раза и заметила. Что не хочет искать меня под землей.

— Ну что, — промычал Вано. — Все прошло гладко?

— Как всегда помогли трупы, — вздохнул я.

И мы отправились обедать. Еще наверху услышав какой-то рев. И сразу же догадавшись, что так реветь может только Гога Савнидзе.

— А, вот и вы наконец! — заорал он нам.

— На трапезу пожаловали? — любезно спросил я у шефа милиции.

— К черту трапезу! Как бы не так! Эти идиоты все пропустили! Повыгоняю всех ко всем чертям! Ведь у нас уже все было в руках!

— И что у вас было в руках? — полюбопытствовал я.

— Я, конечно, уважаю покойного, — продолжал гудеть Гога. — Но не настолько, чтобы упускать важную информацию. И какого черта я отправился на похороны!

— Что-то сегодня черт частенько упоминается в вашем лексиконе.

— К черту, — зарычал Гога. — Мне не до твоих идиотских шуточек. Сейчас и ты рогатого вспомнишь, уж мне-то поверь. Пока мы развлекались на похоронах, Угрюмый премиленько болтал с профессором Заманским!

— Черт! — неожиданно выругался Вано. — С какой стати?

— Вот я и говорю, эти идиоты даже жучка им в камеру не подсунули. Угрюмому стало плохо, а Ступаков прохлаждался на кладбище. Вот они и вызвали профессора. Но чую, здесь что-то не так!

И Гога постучал по своей могучей груди.

— Но ведь, возможно, Угрюмому впрямь стало плохо. И понадобился врач. А профессор не был на похоронах. Вот он и попался под руку, — я попытался успокоить разъяренного Гогу.

— Что-то уж все гладенько получается! — не успокаивался он. — Почему-то Угрюмому стало плохо именно тогда, когда никого не было на месте.

— Ну, это вполне логично, — я как можно равнодушнее пожал плечами. — Если Угрюмый виновен, он мог расстроиться, вспомнив, что сегодня хоронят его жертву.

— Смотри, Задоров, — Гога погрозил мне пальцем. — Мы разрешили тебе вести это следствие. Потому что считали, что столичные мозги в два раза перевешивают наши, провинциальные. Но судя по всему у вас их вообще нет!

И Гога как вихрь выскочил из гостиницы. Не забыв при этом со всей силы хлопнуть дверью.

— М-да, — протянул я, как только смолкли звенеть люстры после Гогиного ухода. — Похоже, все становится на свои места. Похоже, что Угрюмый что-то видел и не зря вызвал профессора.

— Но почему он об этом не захотел рассказать Гоге? О том что видел.

— Как знать, что их связывает. И как знать, захочет ли он вообще говорить о Заманском. Но, думаю, к вечеру все проясниться. Сегодня здесь состоятся поминки по адвокату. И будет вся компания. А нам с тобой придется поиграть в Ниро Вулфа и Арчи Гудвина. Хотя ты такой же Вулф, как я Гудвин. Но в любом случае до вечера никто ничего не должен знать. Чтобы не спугнуть преступника.

— Если преступник в тюрьме, его ничего не спугнет.

— Ты прекрасно знаешь, Вано, что это не так.

— Знаю, — мрачно промычал он. — И все же, если бы нужно было выбирать из двух подозрительных, я бы выбрал Угрюмого. Все равно у него отвратительная рожа.

— Ну, положим, у тебя рожа тоже не супер. Но ты неплохой парень.

— Если ты говоришь комплименты, это не к добру.

— Скорее — к дождю. А дождь вон какой, — и я кивнул на окно, по которому хлестал резкий косой ливень…

До вечера у нас оставалось не так уж много времени. Главное сейчас, чтобы скорее позвонила Вася. Мне бы не хотелось пропустить этот звонок. Поэтому за записями адвоката к Ларисе Андреевне отправился Вано. Вскоре он притащил целую кипу папок. Однако сейчас нас интересовали только последние записи. Долго нам не пришлось трудиться, потому что за последний год адвокат фактически интересовался одной темой. Просто по-разному ее интерпретировал. И в итоге у него получились довольно увлекательные и убедительные вариации на одну тему. Которые многое проясняли. Правда, нам понадобилось еще раз потревожить вдову для выяснения некоторых деталей.

Затем мы узнали у четы Кис-Кис не появлялся ли Заманский. И после их отрицательного ответа, я беспрепятственно проник в его номер-лабораторию, оставив Вано на шухере. Удивительно, но сделать это оказалось не так уж и сложно. Хотя профессор по-своему охранял свое одиночество и никому не позволял заходить в свой номер. Похоже, он с присущей ему интеллигентностью был уверен, что без его ведома никто не посмеет переступить порог его временного пристанища.

Я не особенно любил шарить по чужим вещам, но выбора не было. Впрочем, долго копаться мне не пришлось. Довольно скоро я обнаружил там все, что хотел.

Но без Васиного звонка многое еще оставалось неясным, и пасьянс никак не складывался. Вано на всякий случай еще раз сбегал на свидание к Угрюмому. Но, как мы и ожидали, безуспешно. Угрюмый настаивал на том, что ему стало плохо и он вынужден был обратиться за помощью к профессору, поскольку Ступаков был на похоронах.

Спустя некоторое время после возвращения Вано, раздался долгожданный звонок. И я взволнованно схватил трубку. Результат был ошеломляющим и превзошел все наши ожидания. Васька узнала гораздо больше того, что мы ожидали от нее услышать. В порыве чувств я даже чмокнул телефонную трубку. Но что, смеясь, она ответила, что этот поцелуй не доставил ей должного удовольствия. И она хотела бы приехать за настоящим поцелуем к нам в Жемчужное. К тому же она заинтригована тайной и не сможет спать по ночам, не зная деталей. Она так же заметила, что мечтает воочию увидеть Заманского, эту живую легенду отечественной науки, открытие которого, возможно, вскоре перевернет весь мир. В ответ на это я ответил, что уже через пару дней мы вернемся домой. И на месте ей все подробненько расскажем. И пару бессонных ночей никоим образом не повлияют на ее красоту.

— Когда ты так нагло льстишь, Никита, — надулась Василиса, — это означает одно. Ты встретил девушку гораздо красивее меня.

Но я тут же попытался убедить ее, что это не так. Что ни о чем, кроме дела, я сейчас и не могу думать. И еще раз поблагодарив свою подружку за отличные новости, не применул передать привет Порфирию. На чем мы и распрощались.

— Ну, если Порфирий узнает, что помог нам, то следующий труп будет твой, Никита, — оскалился Вано. — Меня он, надеюсь, пощадит, поскольку не забывает, что сидит на моем месте.

— Думаю, больше всего его обрадует сам факт, под кого мы копаем, — радостно заключил я. И в предвкушении победы радостно потер руки.

Мы решили спуститься в холл до прихода гостей. Чтобы тщательно обдумать ситуацию и предугадать все неожиданности. К тому же нас волновало, что еще не появлялся профессор Заманский. Присутствие которого на поминках было бы весьма кстати.

Чета Кис-Кис суетилась на кухне, и оттуда раздавались аппетитные запахи. По их просьбе мы расставили подсвечники, с нетерпением поглядывая на дверь. Наше ожидание было вознаграждено. Наконец широко распахнулась дверь. И на пороге появился профессор. Он промок с ног до головы. На его красивом лице читалось нескрываемое волнение. Ни на кого не взглянув и даже не поздоровавшись, он торопливо прошел вдоль холла, к лестнице, оставляя после себя грязные мокрые следы. Но его остановил хриплый голос Вано.

— Добрый вечер, профессор!

Он резко остановился. И оглянулся. И удивленно взметнул брови, словно не ожидая нас здесь увидеть.

— Да, да, добрый вечер, молодые люди. Извините, я вас не заметил. Прошу прощения, — растерянно пробормотал он.

— Не очень-то приятно гулять в такую погодку, — невзначай продолжал мой товарищ. И кивнул за окно, за которым по-прежнему хлестал дождь.

— М-да, — глухо ответил Заманский. — Решил прогуляться к морю, да забыл зонт. А возвращаться не хотелось.

— Да уж. Возвращаться — дурная примета, — не унимался Вано. — Мы ожидали вас увидеть на похоронах. Хотя вы и не были близко знакомы с убитым. Но, сами понимаете, городок маленький. Свои обычаи, правила. Им не понравилось.

— Да, да. Я опоздал на похороны, сами понимаете, работа… Но тут неожиданно стало плохо Угрюмому. А никого не оказалось на месте. Так что пришлось выбирать между мертвым и живым. Я выбрал второе, чтобы он не оказался на месте первого, — как-то уж слишком торопливо стал оправдываться профессор.

— Ну, насколько я знаю, рак неизлечим, — заметил я.

— Но это не означает, что больному не надо оказывать помощь, — хмуро ответил Заманский.

— Надеюсь, вы придете на поминки, — я взглянул на часы. — Через полчаса собираются друзья адвоката.

— Да, да, безусловно, — профессор с готовностью кивнул головой. — Непременно. Только переоденусь.

И не сказав больше ни слова, он пошагал вверх по лестнице. Некоторое время мы молча смотрели ему вслед, пока за ним не захлопнулась дверь.

— Похоже, опять был на кладбище, — предположил Вано.

— Похоже. Главное, чтобы ему не стукнуло вновь исчезнуть. Во время нашей трапезы. Он вполне может это сделать через черный ход. Придется мне там подежурить. А ты встречай гостей. И не забудь указать Гоге его почетное место.

У черного входа мне пришлось дежурить с полчаса. Но профессор по-видимому не собирался никуда выходить. И все же было небезопасно оставлять свой пост. Я продрог до посинения. И когда Вано позвал меня, казалось за моей спиной выросли крылья, на которых я и влетел в гостиницу.

Там уже царил полумрак. Подсвечники освещали холл. Их мягкий растерянный свет придавал всему загадочность. Похоже, все гости были уже в сборе. Они сидели за круглым, богато сервированным столом. В центре его высилась высокая ваза из старинного червленого серебра, в которой стояли четыре желтые розы. Царило гробовое молчание.

Мой приход все восприняли довольно сдержанно, даже учитывая тот шум, с которым я ввалился, оставляя после себя грязные следы. Сам же я облегченно вздохнул, заметив сидящего за столом Заманского, по обе стороны от которого виднелись Гога Савнидзе и Вано. Заманский был в строгом темно-синем костюме в черную полоску и голубой рубашке. И в мерцании свечей его лицо казалось моложе, красивее и благороднее.

Я примостился на свободном стуле напротив профессора. Он посмотрел на меня, слегка приподняв подбородок. И мне показалось, что в его взгляде был вызов.

На сей раз слово держал Модест Демьянович, который был в таком же черном костюме. Похоже мэру города на сей раз решили не давать слово, зная, что он на нем каждый раз спотыкается. А поминки, похоже, намечалось провести в строгости и почете к умершему.

— Я сожалею, что мы собрались в этот вечер по столь печальному поводу, — торжественно и грустно начал Модест Демьянович. — Я сожалею, что в этот вечер нет с нами нашего друга. Хотя вроде бы все по-прежнему. Такой же вечер. Так же зажжены свечи. Те же знакомы лица. Но я думаю каждый из нас уже почувствовал утрату. Ощутил, что уход одного человека способен перевернуть душу, вызвать в ней всплеск горечи и отчаяния. Впрочем… Впрочем, я думаю, наше отчаяние бы не пришлось по сердцу адвоката. Он был сдержанным и утонченным человеком. И главное — очень мудрым. И он наверняка говорит нам с небес: жизнь продолжается! И мой уход не должен на нее повлиять. Напротив, мой уход должен еще раз дать всем нам почувствовать, насколько все непредсказуемо в этом мире. И насколько велико зло. Но добро гораздо сильнее. И чтобы на свете было больше добра, необходимо самим стать добрее. Ведь каждый из нас в ответе за беды и трагедии. И каждый из нас в состоянии улучшить мир своим поведением. Своей нравственностью, своей душевной гармонией. Которая безусловно рождается из веры в справедливость, из веры в добро. Просто из веры…

И я верю, мои дорогие друзья. Нет, гораздо больше — мои дорогие ученики. Я верю что каждый из вас так же прекрасен и мудр, каким был покойный. И я верю, что где-то на небе сегодня зажглась еще одна звезда. И мы должны к ней присмотреться, прислушаться. Возможно, она и подскажет нам, как жить дальше…

Вы знаете что я категорический противник выпивки, как и покойный. Но обычаи народа… Их не перечеркнешь. Поэтому сегодня исключительный день. И, думаю, не грех, а напротив — истинный жест памяти будет, если мы поднимем бокалы…

И Модест Демьянович высоко поднял налитый до краев бокал красного вина. Женщины вытирали слезы платком. Мужчины сосредоточено смотрели в тарелки, чтобы не расплакаться. Наконец, выдержав минуту молчания, все вслед за Модестом подняли свои бокалы и выпили.

Первая минута траура — самая тяжелая. Но после нее вновь ощущается дыхание жизни. Которая состоит из бытовых мелочей. И эти бытовые мелочи в трагичные минуты как-то особенно украшают жизнь.

Раздалось постукивание вилок, звон тарелок. Причмокивание и глотание. Правда, слов еще не было произнесено. Слова были еще некстати.

После второй рюмки, которую уже поднял мэр, как всегда заикаясь и спотыкаясь на каждом слове, трапеза пошла более оживленно. Уже можно было похвалить великолепную жареную индюшку в черносливовом соусе и непревзойденные кулинарные способности Ли-Ли. После третьей рюмашки Диана уже влюблено смотрела на Сенечку Горелова. Ее дочь Полина одновременно стала метать на них гневные взгляды. А мэр, блаженно развалившись на стуле, стал слащаво пожирать глазами пампушку Галку.

После четвертой начали раздаваться уже откровенные смешки. А Ки-Ки и доктор Ступаков в нетерпении принялись подливать. Чувствовалось, что все потихоньку стали забывать, по какому поводу здесь собрались. И поминки грозили превратиться в праздник. Единственный, кто сидел молча, не поднимая глаз, был профессор Заманский. Создавалось даже впечатление, что он единственный на этом балагане, кто искренне жалел адвоката. Переглянувшись с Вано, мы поняли, что пришло время нашего выхода.

Я привстал, разлил вино по бокалам и откашлялся, дабы прервать оживленную беседу. Мой кашель возымел действие, и все разом утихли. И уставились на меня.

— Здесь было сказано много красивых слов о покойном, — начал я так же торжественно и грустно как и Модест. — Вряд ли я выскажусь красивее и мудрее. Учитывая к тому же, что я здесь человек новый, можно сказать — случайный. И с убитым не был близко знаком. И тем не менее я думаю, что имею право на слово. Хотя бы потому, что свершилось зло. И убит человек. И не важно насколько близко я его знал. Важно другое. Важно то, что этот человек мог еще жить. И виновник его преждевременной смерти не найден. А я, как и мой товарищ Вано, являюсь человеком не всеми любимой профессии. Но профессии, которая, невзирая ни на близость или дальность знакомства, прежде всего позволяет увидеть перед собой человека. Пострадавшего человека. И попытаться вскрыть причины, приведшие его к смерти. Поэтому, мне кажется, что достойным жестом памяти о покойном будет то, если сегодня мы с моим другом попытаемся окончательно вычислить: кто же был убийцей. Думаю, мы тем самым не оскорбим память адвоката. Более того, думаю, он будет нам благодарен. Вы согласны со с мной, Лариса Андреевна?

И я повернулся к вдове. Она молча кивнула. Раздался шум. Но скорее это был шум одобрения. Послышались выкрики, что давно пора кончать с этим делом. И надо наконец наказать убийцу. И все в таком же духе.

— Насколько я понял, вы готовы указать на убийцу? — спросил, покручивая пушистые усы, Гога Савнидзе.

— Не будем забегать вперед, шеф, — пробубнил в ответ Вано. И поднял свою огромную лапу.

— Прошу тишины! — прогудел он басом. — Надеюсь вы уже насытились? Поскольку неудобно было бы перед покойным решать такие вопросы с набитым ртом.

Все как по команде отложили вилки. В том числе и Заманский, который по-прежнему сидел, уткнувшись взглядом в пустую тарелку. Только его лицо стало бледнее обычного.

— Начинай, Никита. У тебя лучшие ораторские способности, — предложил мне Вано.

— Ну что ж, попробуем начать издалека.

— А не проще бы сразу указать на убийцу, — пропищала пампушка Галка.

— Я не являюсь представителем местной власти. Нас попросили расследовать это дело. И мы на добровольных началах взялись за это. Поэтому мы не имеем права категорично указывать на преступника. За нас это вполне может сделать ваш шеф милиции. Мы же только попробуем последовательно изложить все факты. И, как я уже говорил, начнем издалека…

Мне действительно пришлось начать издалека. Но в другом смысле. Поскольку при моих последних словах дверь гостиницы широко распахнулась. И в холл вместе с дождем и ветром ворвалась Белка. Я шумно перевел дух. Меньше всего мне хотелось, чтобы она присутствовала при этом разговоре. Мое откровение могло ей прийтись не совсем по вкусу. И неизвестно, какую бурю вызвало бы в ее взбалмошном сердечке.

Белка тем временем подскочила к столу. И ее милое личико перекосила злость. Гости взволнованно зашумели, кто-то выкрикивал, что это порядочное место и она не смеет здесь появляться. Кто-то говорил, что она порочит память покойного. Кто-то — попроще — чтобы она убиралась ко всем чертям.

Белка заткнула уши. И когда все потихоньку угомонились, опустила руки. И, гордо встряхнув рыжей шевелюрой, заявила.

— Вы не имеете права обсуждать дело без меня. Потому что оно касается моего отца. И я обязана знать всю правду.

— Расследование ведется в строгой секретности. И я имею права вышвырнуть тебя за дверь, девочка! — зарычал Гога Савнидзе.

— Секретность! — расхохоталась во весь голос Белка. И в ее смехе послышались металлические нотки. — Столько зевак — и секретность! По секрету всему свету! К тому же, насколько я знаю, Никита это дело расследует в частном порядке. И у него нет никаких полномочий выгонять меня. Поэтому я остаюсь. А если вы посмеете применить силу, я заявлю в суд! За насилие над личностью!

Сенечка Горелов неловко откашлялся и заметил.

— А Белка… Думаю, она где-то права. Почему она не имеет права знать имя убийцы, если это вскоре будут знать все?

— Вот именно! — громко выкрикнула пампушка Галка и ее румяное круглое лицо стало еще краснее. — Может, Белка и не образец нравственности, но я ее понимаю! Если бы, не дай бог… С моим дядей… Да она в первую очередь должна все знать!

— А я протестую! — прогудел Гога. — Именно потому, что она дочь подозреваемого! Если она узнает имя убийцы… Это грозит скандалом!

Белка в ярости затопала ногами. И, похоже, готова была с кулаками броситься на Гогу.

М-да, похоже, Гога где-то прав. Поминки, не превратившись в праздник, постепенно превращаются в скандал. Это было некстати. Да и времени было мало, и заварухой запросто мог воспользоваться преступник. И хотя появление Белки разрушало наш план, мне пришлось замолвить за нее слово. Из двух зол я выбрал меньшее.

Я поднял руку. И строгим тоном, не терпящим возражений, голосом заявил.

— Не трогайте девушку. Пусть остается. Это дело действительно ее касается больше, чем кого-либо.

— А у вас тут не дурно, — с вызовом сказала Белка, оглядев стол. — С каких это пор жемчужане занимаются коллективным пьянством. Может по программе потом предполагается что-нибудь более интересное и пикантное.

Я приблизился к ней, и с трудом сдерживая себя, ответил сквозь зубы.

— Запомни, девочка, если ты еще раз посмеешь произнести хоть слово без моего ведома, я лично сам вышвырну тебя отсюда. И можешь потом подавать во все суды мира вместе взятые. Усекла?

Она правильно поняла мой тон. И покорно уселась на стул. Хотя в ее черных глазках по-прежнему светилась вызывающая непокорность.

— Продолжай, Никита, — хмуро кивнул мне Вано, с ненавистью покосившись на Белку. Давая тем самым понять, что чуть что — он ее сумеет приструнить должным образом.

Я поудобней уселся на место, забросив ногу за ногу. И начал.

— Поскольку сегодняшнее собрание достаточно исключительное и необычное для вас, надеюсь, никто не будет против, если я закурю.

Я демонстративно вытащил сигарету, прикурил. И глубоко вдохнул ее едкий запах. Все как по команде поморщились. Скорее всего от зависти, потому что многие из них наверняка втайне тоже баловались табаком. Но все они промолчали. А я вообще в этот вечер был на коне. И представлял себя не меньше, чем полководцем, при команде которого солдаты готовы сделать все, что угодно.

Это напоминало спектакль, в котором я играл главную роль. И, имея за своей спиной долгие годы работы в этой области искусства, мне данная обстановка была привычной. Создавая благоприятную почву для работы. Полумрак. Дрожание огня в бронзовых подсвечниках. Завывание ветра за окном. Устремленные на меня лица зрителей.

— Это случилось давно, — таинственно начал я, как добрая няня, рассказывающая малышам сказку. И «малыши» с первых же слов жадно стали прислушиваться к моему монологу.

— Это случилось давно, когда еще совсем юные Угрюмый и адвокат учились в одном классе у Модеста Демьяновча и были влюблены в одну очень красивую девушку Веру.

Лариса Андреевна попыталась сделать какой-то протестующий жест. Но я тут же пресек его. И уже тоном полководца, а не доброй няни, произнес.

— Я хочу сразу предупредить всех присутствующих. Если вы хотите выслушать историю до конца, оставьте все свои прошлые обиды и амбиции. И будьте предельно терпеливы. Даже если что-то вам придется не по вкусу. А я постараюсь быть кратким, чтобы не испытывать вашего терпения.

Так вот, они были влюблены в одну прекрасную девушку, взбалмошную и веселую. Но по своему весьма неординарному характеру она предпочитала Угрюмого, не отличающегося красотой, но обладающего всеми качествами настоящего мужчины. Адвокат казался для нее слишком мягким, нерешительным и амбициозным. Девушка всеми силами мечтала вырваться из этой гнетущей среды, где люди частенько напоминали марионеток. Где каждый вынужден был лгать, скрывая свои пороки и недостатки. Вера была прямолинейна и мечтала о жизни, где не надо ходить по струнке, с оглядкой. Где можно жить полноценной жизнью, не боясь ошибаться.

Недовольный ропот прошел по гостиной. Но я не стал обращать на него внимания, разве что слегка повысил голос.

— Я не смею судить были ли она права, мечтая о столице. Где зачастую так называемая правда оборачивается грязными сплетнями. Где открытый образ жизни зачастую перерастает в бессмысленный разгул. Где талант и искренность порождают зависть и злобу. Там, как ни в каком другом месте, годы летят молниеносно и почти всегда бессмысленно, проваливаясь в пустоту. Оставляя позади себя шлейф из неприятных воспоминаний.

На это поэтическом месте я словил на себе веселый взгляд Вано, который говорил мне, что, пожалуй, пора мне занимать место Модеста Демьяновича или читать лекции за адвоката. Но я проигнорировал его взгляд. Мне не так часто приходилось выступать в роли оратора. И из этого положения я пытался выжать все.

— Девушка увлекла за собой в столицу своего любимого парня — Угрюмого. Он был смышленый малый, увлекался биологией и без проблем поступил в медицинский.

— Неужели? — воскликнул удивленный Ступаков. — Надо же, никто и не подозревал, что Угрюмый мой несостоявшийся коллега.

Я наблюдал за профессором, который так и не поднял свой взгляд от тарелки.

— Вера никуда не поступила. Ей не хватило ни терпения, ни умения. Но она вместе с Угрюмым поселилась в общежитии. И вскоре пригодилась этому институту. У нее был прекрасный голос, она в Жемчужном закончила музыкальную школу. И стала петь в студенческой группе института. Одновременно подрабатывая репетитором по музыке. Впрочем, это не столь важно. Это детали, которые могут пригодится, а могут и нет.

В этом же институте на одном курсе с Угрюмым учился парень, подающий блестящие надежды. И по внешности выгодно отличающийся от Угрюмого. Высокий красавец и немножко ловелас, родившийся, как говорят англичане, с серебряной ложкой во рту. Ему все давалось легко в этой жизни. Учитывая ко всему прочему, что родился он в известной профессорской семье. Ради справедливости замечу, что от природы этот парень был необычайно талантлив. Впрочем, как и Угрюмый. Возможно, поэтому они и подружились. И, возможно, поэтому они естественно не могли не влюбиться в одну и ту же девушку. С обнадеживающим именем — Вера… Но, пожалуй, больше всего на тот период их объединяла работа.

— Ну, про Угрюмого мы уже поняли, — перебил меня мэр города. — А этот второй, его благополучный дружок, какое отношение имеет к вашему рассказу?

— Самое непосредственное. Потому что это ни кто иной, как профессор Заманский.

— Заманский?!

— Не может быть!

— Угрюмый дружил с самим профессором?!

Мои «малыши» наперебой загалдели. И дружно уставились на профессора. Он по-прежнему не поднимал взгляд. И на его лбу отчетливо выступили три глубокие морщины. Словно он о чем-то сосредоточенно думал, не обращая внимания на удивленные вопли.

— Все было именно так, — невозмутимо продолжал я. — Их связывало общее увлечение. Очень сильное, почти фантастическое как тогда казалось. Отец Заманского был серьезно болен — раком. И они в те студенческие годы поклялись во что бы то ни стало избавить человечество от этой страшной болезни. В институтском архиве сохранились даже бумаги с заседаний студенческого общества, где есть и их клятва, в которой, правда, всего две подписи. И уже потом, в интервью, в статьях, посвященных этой проблеме, упоминалось только одно имя — Заманский. Имя же его друга исчезло, словно он и не имел никакого отношения к этому. Хотя по рассказам их сокурсников наиболее удачные идеи принадлежали именно Угрюмому. Впрочем, то что Угрюмого не связывали с этими разработками, закономерно вытекало из всех последующих событий. Он угодил в тюрьму и, естественно, автоматически был исключен из института.

— И с какой стати этого юного гения упекли за решетку, — с профессиональным любопытством спросил Гога Савнидзе.

— За драку, последствия которой были весьма печальны. Он избил одного аспиранта, который присвоил себе научные труды, принадлежавшие уже умершему к тому времени отцу Заманского. Этот парень, которому бесконечно доверял Заманский-старший, уничтожил черновики, предварительно переписав их своей рукой. И единственным способом наказать подлеца по мнению Угрюмого, всегда довольно прямолинейного по своему характеру, — было применение силы. По-видимому, свою силу он и не рассчитал. В результате этот прохвост стал инвалидом. Единственный положительный момент в этой истории тот, что у него начисто отпала охота работать с материалами Заманского-старшего.

— И все-таки это странно, — неожиданно подала голос Диана, встряхнув своими пышными волосами. — Очень странно. Ведь логичней было бы, чтобы Заманский отомстил сам за своего отца.

— Хоть вы и женщина, с логикой у вас все в порядке, — улыбнулся я ей. — Действительно, в начале по делу проходил и младший Заманский. Но впоследствии его фигура отошла на второй план, а потом и вовсе исчезла. Не знаю по какой причине, но Угрюмый взял всю вину на себя. Может быть, нам профессор Заманский сам расскажет, почему так произошло?

Заманский, услышав свою фамилию, вздрогнул. И медленно поднял голову. И растерянно оглядел всех присутствующих, словно не понимал, что они тут делают. Наконец его взгляд остановился на моей скромной персоне.

— Я вас внимательно слушаю, — глухо выдавил он.

Похоже, он пребывал в шоке. И ждать от него более-менее вразумительного ответа было пока бессмысленно.

— Что ж, это дело давнее. Профессор по причине занятности вполне мог забыть его детали. Поэтому я попытаюсь предположить, почему все-таки Угрюмый взял на себя всю вину. Я считаю, что это был не просто благородный жест. Здесь скрывалось гораздо большее. Угрюмый понимал свое положение. Без родни, без гроша, без крыши над головой он фактически ничего не стоил в этой жизни. Цена же Заманского была несравненно выше. И главное — он имел возможность продолжать эксперименты над проблемой раковых заболеваний. У него для этого было все. И лаборатория отца, и деньги, и связи в науке. Угрюмый прекрасно понимал, что если они вдвоем окажутся за решеткой, то труды их бессонных ночей, их первые положительные результаты полетят ко всем чертям. И он спас Заманского от тюрьмы. Он все взял на себя. А еще… Еще, я думаю, причиной была Вера.

— Неувязочка получается, — усмехнулся Сенечка Горелов, делая пометки в своем блокноте. — Никита, разве такое возможно? Получается, что Угрюмый добровольно отдал Заманскому свою женщину? Преподнес на блюдечке, так? Мол, на тебе и работу, и результаты нашего совместного труда, и мою любимую в придачу!

— Не торопись, Сеня! — я остановил его. — Во-первых, он верил Вере. Смешное сочетание слов. Но так оно и было. Не думаю, чтобы он когда-либо вообще разговаривал со своим другом на эту тему. Он был настолько увлечен работой и настолько любил Веру, что на подозрения у него не было ни времени, ни сил. К тому же Угрюмый — это большое дитя. И во много вел себя именно так — как большое, но неразумное дитя. Поэтому… Он прекрасно знал, что не сможет помочь Вере. И, думаю, попросил об этом Заманского. Надо сказать, что тот сдержал слово. Девушка не пропала в столице. Девушка ни в чем не нуждалась. Хотя ей пришлось очень нелегко. Потому что примерно спустя девять месяцев после того, как Угрюмого арестовали, у нее родился ребенок. Да, следует добавить, что к этому времени Вера была уже законной женой Угрюмого. Я видел фотографию их свадьбы у Белки. И мне показалось, что запечатленный на заднем плане жест некоей расплывчатой фигуры — это жест адвоката. Но я ошибся. На заднем плане был никто иной как профессор. И недавно, при встрече с ним, я это окончательно понял. Когда вновь увидел этот жест. Жест нетерпения и раздражения.

Я посмотрел на Белку. Она не отводила от меня взгляда. И ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она была удивительно спокойна. Если бы не сжатые кулачки, никто со стороны не догадался бы о той буре, которая бушует в ее душе.

— Белка, может быть ты все-таки уйдешь? Я бы не хотел продолжать при тебе.

— Продолжай, Никита, — тихо и спокойно ответила она. — Продолжай. Мне не страшно. И главное — прошу: скажи правду. Всю правду, какой бы она ни была.

Я кивнул и продолжал.

— Через девять месяцев у Веры родилась девочка. И наверное, с этого начинается история, которая и привела адвоката к гибели. Пожалуй, ответить на вопрос, чья это была дочь смогла бы только Вера. Но ее уже нет. И, думаю, это к лучшему. Белка любит своего отца, который ни под каким предлогом не отказался от нее. Хотя она фактически воспитывалась без него, потому что Угрюмому дали на полную катушку — пятнадцать лет. Заманский же все это время думал, что Белка — его дочь. Но, смею полагать, он даже не пытался расторгнуть брак Веры и Угрюмого и сделать ей предложение. Ему подвернулась более блестящая партия. Женщина из очень богатой семьи. В то время семья Заманского после смерти отца была на мели (впрочем, об этом не знал Угрюмый). И младший Заманский, фанат своего дела, решил поступиться совестью. И выбрать работу. Для продолжения которой он нуждался в деньгах. И их ему дала жена… Я не могу не отдать должного профессору. Он полностью, и даже более того, обеспечил Веру и ее дочь. Они ни в чем не нуждались. Белка закончила самый престижный колледж столицы. С золотой медалью…

Последние мои слова имели эффект взорвавшейся бомбы. Эта безграмотная дикарка, невежа и грубиянка — медалистка престижного столичного колледжа. Не может быть!

— Так оно и было. Зачем она играла роль беспутной необразованной девицы?… Как знать. Скорее, это был юношеский максималистский протест окружающему миру. С возрастом это пройдет, — я повернулся к Белке. — Ты хотела услышать всю правду, девочка, какой бы она ни была.

Но Белка на меня уже не смотрела. Она повернулась к Заманскому. И пожирала его глазами. И в ее взгляде было столько отчаяния, ненависти, злобы, что мне показалось — она сейчас раздерет профессора на части. И я не ошибся.

Она резко сорвалась с места. И с кулаками бросилась на профессора. И вцепилась в него с такой силой, что даже богатырь Вано оторвал ее не с первого раза. Усадив ее на место, он слегка похлопал Белку по щекам, приводя в чувство. Но даже когда она наконец-то пришла в себя, ее взгляд по-прежнему был полон ненависти к профессору. И ее губы не переставали шептать.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Мне пришлось еще раз напомнить, что если Белка все-таки не в состоянии спокойно реагировать на ситуацию, то мы ее попросим удалиться. В ином случае применим силу. Она тут же заверила, что уже успокоилась. И больше не проронит ни слова. Однако до конца разговора в ее глазах так и не исчезла откровенная злоба и ненависть к профессору.

— Угрюмый вышел из тюрьмы через десять лет. На его биографии можно было поставить точку. Но он по-прежнему любил Веру. И Вера всю жизнь была ему благодарна. Впрочем, думаю, что всю жизнь она и любила только его. Несмотря на то, что он стал опускаться, все чаще пить, ввязываться в пустые разборки и драки без всякого повода. Тюрьма ожесточила и надломила его. И Вера, едва дождавшись, когда дочь закончит колледж, три года назад увезла Угрюмого на родину. В надежде, что там все будет по-другому. Частично ее надежды оправдались. И хотя земляки приняли их не очень-то дружелюбно, у Угрюмого появился шанс на спасение. К этому располагала мораль города. И действительно, Угрюмый стал меньше пить, поскольку достать спиртное здесь не так уж и просто. Угрюмый перестал ввязываться в драки, поскольку никто с ним драться и не собирался…

И вот тут-то на авансцене появляется новый, вернее давно забытый персонаж — адвокат. Ко времени возвращения Угрюмого и его семьи жизнь адвоката сложилась довольно удачно. В городе его уважали, жена его страстно любила. И если бы не Вера… Вновь она. Вновь она пытается разрушить его жизнь. Разворошить прошлое. Бьет по его уязвленному самолюбию своим равнодушием. Она не давала ему жить. Он мучается, страдает, возможно, не любя, но и не смиряясь. И в его голове зарождается план.

— Нет! — выкрикнула Лариса Андреевна, — Прошу вас! Пожалейте мертвого! Не тревожьте его! Он был хорошим человеком!

Она не выдержала и расплакалась.

— Я охотно верю. И смею заверить всех присутствующих, что они были знакомы действительно с талантливым и хорошим человеком. Но… Но все же он был просто человеком, и не более. И имел права на свои слабости. И главной слабостью была навязчивая идея, доходящая до болезни — страсть к Вере. Разве мы можем винить человека за его болезнь? Эта болезнь и привела его в столицу. Я уточнял у Ларисы Андреевны, когда адвокат надолго покидал Жемчужное. Все совпало. Это случилось вскоре после возвращения Веры. И ездил он туда не столько по делам юриспруденции, сколько по личным. Он собрал всю информацию, которую я вам сейчас изложил. Только отмечу, единственное что он скорее всего не знал — это над какой проблемой работает Заманский. Это была тайна. Думаю, адвоката эта тайна особенно и не интересовала. Так вот, с этой информацией он и вернулся в Жемчужное.

Я повторюсь, он был просто человеком с повышенной чувствительностью и тщеславием. До конца дней он не мог простить Вере, что она его когда-то отвергла. И он принялся за шантаж. Нет, не ради денег. Это был шантаж ради шантажа. Он хотел сделать больно людям, которые когда-то давно сделали больно и ему. Вот поэтому он когда-то и проник тайно в гостиницу, куда пришла Вера после ссоры с мужем. И пригрозил, что все расскажет Угрюмому. Главное — что дочь не от него. Он вряд ли что-либо требовал от Веры. Думаю, что ему уже не нужна была и ее любовь. Главное — причинить ей боль. Заставить ее страдать.

Это ему удалось. Но он не мог знать, какими тяжелыми последствиями обернется этот визит. У Веры было слабое сердце, оно тогда и не выдержало. Так до конца дней адвокат себе этого и не простил. И наказывал себя своими же лекциями. Каждая из которых — своего рода мазохистские упражнения. Он говорил про преступления, моральные и физические. Про муки совести и жизненные случайности. Но в любом случае каждая лекция была посвящена самому себе. Этот человек жил с тяжелым камнем на сердце. Который с каждым днем давил все сильнее и сильнее, постепенно раздавливая саму его жизнь. Но вместе с этим, он хотел найти оправдание. И, как бы оправдывая себя, он пытался найти виновников трагической жизни Веры. Он винил Угрюмого, он винил Заманского. Он не хотел расплачиваться в одиночку. Думаю, это самоедство, доходящее до душевной болезни, привело его к болезни физической.

— Что вы имеете ввиду? — встревожено спросила жена адвоката.

Я взглянул на доктора Ступакова.

— Думаю, доктор, если сегодня пошла такая игра в правду, вы должны открыть тайну.

Ступаков, промычал, дрожащей рукой протер очки, стараясь оттянуть время. Наконец безнадежно махнул костлявой рукой.

— Извините, Лариса Андреевна. Это была воля покойного. И я давал клятву Гиппократа. В общем, ваш муж был серьезно болен… Злокачественная опухоль мозга. Правда на ранней стадии. Но в любом случае — безнадежный случай.

— О, Боже! — как-то даже не выдавила, а икнула библиотекарша и, закрыв лицо руками, глухо заплакала.

— Адвокат знал, что безнадежно болен. Как известно, некоторые люди, зная, что дни их сочтены, становятся еще более уязвимыми и подчас просто одержимые злобой. Почему именно на них выпала эта трагедия? Они ищут себе врагов… Так среди врагов оказался Заманский. И адвокат не преминул послать ему письмо, в котором указал, что его любимая женщина умерла при весьма странных обстоятельствах.

Заманский к тому времени уже находился на пороге величайшего открытия века. Он нуждался в уединении. Он нуждался в месте, где бы можно было сохранить свое инкогнито, где бы никому не было до него никакого дела. И это письмо с массой соболезнований, за строчками которого он, возможно, и не почувствовал подвоха, послужило для профессора толчком к выбору. И он выбрал Жемчужное. Он уехал в город, где родилась его возлюбленная. Где теперь живет его дочь. И где он наконец-то мог спокойно работать.

Но для профессора все оказалось гораздо сложнее… Впрочем, далее моя история будет строится скорее на предположениях, нежели на фактах. Но предполагаю, что в итоге они сольются воедино.

Скорее всего адвокат незамедлительно встретился с профессором. И рассказал ему, почему умерла Вера.

— Бред какой-то! — не выдержал Ки-Ки.

— Вы сами себе противоречите! — пропищала Ли-Ли.

Возмущенные восклицания в таком же духе, ставящие под сомнение мое предположение, полились со всех сторон.

— Я попрошу успокоится, — прервал я их кудахтанье и мычание. — Я не сошел с ума, сказав, что адвокат рассказал о причине смерти Веры. Более того, он несомненно подчеркнул, со свойственным ему мазохизмом, что причиной является именно он, и никто другой. И пожалуйста — успокойтесь.

Я пришел к этому выводу только потому, что мне показалось довольно алогичным, когда профессор, узнав, что адвокат болен раком, над проблемой излечения которого он и работает, более того — стоит на грани ее разрешения, тем не менее даже не сказал больному, что у него есть шанс на выздоровление. А ведь это был хороший материал для его исследований. Великолепная возможность проверить свое открытие. Но Заманский не сделал этого. И, наверняка, не сделал этого только потому, что уже знал: адвокат виновен в смерти его любимой женщины. И он решил отомстить адвокату. И оставил его один на один со смертельной болезнью. Хотя прекрасно знал, что эта смерть вскоре наступит.

Модест Демьянович крякнул. И поднял руку, словно школьник.

— Хм, это возможно, конечно, — заметил он. — И все же я никогда не поверю, что адвокат таким способом решил нажить себе врага. Он же не настолько был глуп. Скорее он стал бы действовать тайно.

— В том то и дело, Модест Демьянович, что он не хотел действовать тайно! — я поднял вверх указательный палец. — Более того, он не желал физической смерти профессору. На его совести уже была одна смерть. И он хотел просто духовного уничтожения. Понимаете? И еще… Поскольку он был человеком неординарным, то не мог свыкнуться с мыслью, что уйдет из жизни так неприметно. Так примитивно. Просто из-за весьма распространенной болезни. Он знал, что умрет. И решил для себя, что если это неизбежно, так пусть его смерть будет необычной, наделает шумихи и явится событием года. Для этого ему и понадобился Заманский, величайший профессор, гений века.

Вот тут-то у него и появилась идея фикс. Впрочем, он и раньше интересовался этой проблемой. Но теперь, с появлением профессора, она приобрела особенное значение и особенный смысл. К тому же появилась прекрасная возможность отомстить Заманскому. И провести эксперимент, последствия которого ему было не суждено было узнать. Поскольку он решил его провести на своей собственной жизни!..

Сенечка Горелов не выдержал и от удивления вскочил с места. И стал шагами измерять холл вдоль и поперек. За ним повскакивали другие и разбрелись по гостиной, выкрикивая на ходу слова удивления и возмущения. В холле уже стало довольно темно, поскольку свечи уже догорали. Это свидетельствовало только о том, что мой монолог был не таким уж и кратким, как я предполагал вначале. Возможно, в темноте моя красноречивая речь была бы более эффектной, но нам следовало бы следить за профессором. Хотя по его усталому и равнодушному виду нельзя было бы утверждать, что он собирается всех нас перестрелять и смыться. И все же я предложил Ли-Ли зажечь дневной свет. Вскоре в гостинице стало совсем светло. И вся прелесть тайны, перемешанной со страхом, рассеялась вместе с темнотой.

Я попросил всех успокоится и спокойно продолжал.

— Конечно, на первый взгляд это может показаться абсурдным. Но если бы вы внимательно изучили последние лекции адвоката, вам бы мое предположение предстало в ином свете. Сквозь эти лекции четко прослеживается одна идея. Будет ли верным судить гения, совершившего преступление, который, возможно, совсем скоро спасет не одну человеческую жизнь. И что важнее: справедливый суд, который приведет всего лишь к уничтожении жизни этого гения. Или суд несправедливый, который сохранит жизнь гению и тем самым спасет еще множество человеческих жизней. Например, от страшной болезни, лекарство от которой может изобрести исключительно этот ученый. И второе. Чья жизнь важнее — этого гения, совершившего тяжкое преступление. Или безродного никчемного парня, на жизни которого можно уже ставить точку. И не только из-за его никчемности. Но и из-за того, что он вскоре все равно должен умереть. От этой же страшной болезни.

Это и была идефикс адвоката. И разрешать ее, искать правильный ответ он и предоставил правосудию после своей смерти. Рассчитывая тем самым увековечить свое имя. К тому же он знал, что это и будет настоящая месть. И Угрюмому, и Заманскому.

Потому он и стал постоянно провоцировать Заманского на убийство. Встречаясь с ним, он с каким-то нездоровым смакованием рассказывал подробности смерти Веры. Еще более рассжигая этим в душе профессора ненависть. Наконец он его не раз шантажировал фактами из прошлой жизни. И намекал, что совсем скоро расскажет Угрюмому и его дочери правду о ее рождении. Он довел этого невозмутимого гения до точки.

И в тот вечер, когда совершенно случайно в ваш город приехали мы, столичные сыщики, он и решил осуществить свой план. Наш приезд был ему на руку. Поскольку он знал, что мы способны докопаться до истины, не в обиду местным властям будет сказано. Которые слишком субъективно относились к Угрюмому и могли ошибиться, и махнуть на все рукой, запрятав его за решетку.

Поэтому этим самым злополучным вечером, он написал две записки, одну Угрюмому, другую профессору. В них адвокат убедительно просил их о встрече по очень важному делу. Угрюмый нам рассказал об этом послании. А второе послание мы обнаружили в номере Заманского. Прошу прощения, но нам пришлось туда тайно проникнуть. В записке к Заманскому адвокат намекает, что сегодня наконец-то он расскажет всю правду. Вот почему адвокат в тот вечер с нетерпением спрашивал, почему профессор не спустился к ужину. Опасаясь, что тот образумится и сорвет всю игру.

Но адвокат все рассчитал четко. И игра, закончившаяся для него фактически добровольной смертью, состоялась. После того как все разошлись по домам, он вернулся в гостиницу. Он знал, что возле входа его ждет Угрюмый, и поэтому проник в дом через черный ход. Не знаю точно, что произошло между Заманским и адвокатом. Но последний сумел выманить профессора из дому. Видимо, он сказал, что их ждет Угрюмый и теперь самый подходящий момент для правды. Возможно, Заманский ему не поверил и решил убедиться сам. И спустился в сад вместе с адвокатом. И заметив вдалеке фигуру Угрюмого. Понял, что тот не блефует.

Заманский испугался. Не знаю, какие слова нашел адвокат, чтобы окончательно привести профессора в бешенство. Эта тайна ушла вместе с убитым в могилу. Но в любом случае Заманский не выдержал… Под рукой у него ничего не оказалось. И он, сделав вид что поправляет шнурок в ботинке, вытянул его и задушил им адвоката. Кстати парный шнурок, идентичный орудию убийства, также был обнаружен в его номере…

Не знаю, почему он вообще его не уничтожил. Скорее всего профессор был в шоке, плохо соображал, что случилось, и по инерции выбросил этот шнурок в кусты. И только позднее, когда пришел в себя, понял, что совершил грубую ошибку. Чтобы ее как-то исправить, Заманский использовал меня. Он прошел вместе со мной к нужному месту и сделал вид, что нечаянно обнаружил какой-то предмет. И тут же его схватил. Введя следствие таким образом в заблуждение.