Город призраков Сазанович Елена

— Может быть, он все-таки не умрет? — Сенечка заглянул в глаза Вано. Почти как ребенок. Ищущий утешения, пусть даже в неправде, лишь бы успокоиться.

— Все будет нормально, Сеня, — совсем по-отечески улыбнулся Вано беззубым ртом.

Я бы не хотел иметь папочку с такой рожей. Но Сеню, пожалуй, он вполне устраивал. И он в ответ тоже улыбнулся своей детской улыбкой.

— А по мне так пусть подыхает, — рявкнул «гуманный» Гога. — Я вообще сам, своими руками всех поубиваю в этом паршивом городишке. Вот тогда на этом преступления и прекратятся. А я со спокойной душой выйду в отставку.

— Вы чрезвычайно мудры, Гога, — съязвил я.

Вано поспешно отвел шефа милиции в сторону и они стали что-то горячо обсуждать. Мы остались с Сенечкой наедине. И только чтобы не молчать, я невпопад ляпнул.

— У твоей книги будет хороший конец, Сеня?

— Пожалуй… Я очень на это надеюсь, — ответил он, чтобы хоть что-нибудь ответить.

Все же Вано не оставил эту дурацкую идею с музеем. И я, скорее от усталости слепо следуя его указаниям, поплелся за ним. Хотя абсолютно не понимал, что Вано хотел там найти. Мы действовали практически вслепую. И первым делом добились у секретарши Модеста разрешения взять летопись города. Женщина особенно не сопротивлялась, поскольку была страшно напугана еще одним убийством. И даже по собственной воле дала нам в придачу большой бумажный пакет с фотографиями, на которых был запечатлен именитый род графа.

— Оригиналы на стендах, а это — копии, — пояснила она.

Вано машинально вытащил одну фотографию. К нашему удивлению она была порезана. Один за другим мы принялись вытаскивать снимки — и там не оказалось ни одного целого.

— И что это значит, милая? — проворковал Вано.

Секретарша смутилась.

— Я, право, затрудняюсь ответить… Во всяком случае что-либо определенное.

— И тем не менее…

— Я была уверена, что в этом пакете — целые снимки. Хотя в последнее время Модест Демьянович вел себя довольно странно. Он заказал очень много копий таких фотографий.

— Но это не так уж и странно. Это давно уже нужно было сделать. Фотографии имеют особенность теряться и пропадать.

— Да, но… Однажды я случайно застала его за весьма странным занятием. Он аккуратно разрезал фотоснимки. Точнее, вырезал лицо и разрезал его по частям: глаза, нос, рот, подбородок. И из этих разных частей он пытался составить как бы портрет — коллаж… Он словно разгадывал кроссворд. А сам был настолько взволнован и одновременно отрешен от внешнего мира, что не заметил, как я вошла. Когда я окликнула его, он страшно смутился и прикрыл вырезанные фрагменты своего коллажа рукой. А потом тут же их перемешал.

— И как он это объяснил?

— Он как-то странно рассмеялся и сказал, что занимается чудачеством. Поскольку портрет старого графа пропал, он и пытается его воссоздать из этих частей разных фотопортретов.

— Ну, это вполне объяснимо, — успокоил ее Вано.

— Конечно, объяснимо, — замялась она, всем видом показывая, что ей это не так уж и ясно. — Но… Если он пытался воссоздать портрет графа, почему он всегда утверждал, что забыл его лицо?

— Возможно, он просто не хотел никого обнадеживать, — возразил ей Вано.

Было видно, что секретарша не удовлетворена ответом. И мы, чтобы не вступать с ней пререкания, поспешили уйти. И уже на пороге ее мягкий и одновременно решительный голос остановил нас.

— Молодые люди, если вы подозреваете Модеста Демьяновича, то я вам скажу — он ни в чем не виноват! Он был прекрасным человеком и прекрасным учителем! Вы ошибаетесь. Для него человеческая жизнь была превыше всего…

И она гордо повернулась к нам спиной. И только по слегка вздрагивающим плечам мы поняли, что она плачет.

Закрывшись в гостиничном номере, мы вывалили на стол обрезки всех фотографий.

— Ты знаешь, — заметил Вано, вспоминая разговор с секретаршей, — в ее словах, пожалуй, есть смысл. Помнишь, как перед смертью Модест отозвался о графе? Он назвал его идею чудовищной и извращенной. И его слова были вполне искренни. И его признание, что он унаследовал эту идею графа, как-то не увязываются с неприятием ее. Понимаешь? Словно он от души ненавидел эту чудовищную философию, а потом тут же сознавался в том, что способствовал ее дальнейшему распространению. Почему? Может быть, по чье-то указке? Он явно говорил чужими словами. И его речь была довольно не продумана и нелогична.

— Ты намекаешь на этого старичка Котова? Если он отравил учителя, а это, похоже, именно так, то в любом случае я не понимаю, как он заставил Модеста взять вину на себя.

— Этому должно быть объяснение. И оно скорее всего — здесь, — Вано постучал по обрезкам фотографий. — Нам придется изрядно потрудиться, чтобы вычислить, какой кроссворд решал Модест.

Я махнул рукой.

— Да ну тебя, Вано. Он явно пытался воссоздать свой портрет. Возможно, он сомневался, что является наследником графа. Потому пытался убедиться, сопоставив отдельные части лица с различных снимков.

— Или хотел убедиться, что наследник кто-то другой.

— А почему нет! — я хлопнул себя по лбу. — Старичок Котов! Вдруг Модест его вычислил. И тот за это прикончил учителя. Только, боюсь, решить эту задачу нам не под силу. Котов, такой заросший, что ни глаза, ни рот, ни нос — не различишь.

— Да, но у этого старикашки есть твердое алиби на моменты убийства адвоката и библиотекарши. Гога все четко проверил. И потом, как ты сам верно заметил, каким бы он ни был актером, но на роль призрака он никак не годился. Ни та фактура.

Нашу беседу перебил резкий телефонный звонок. Вано первым схватил трубку и по его хмурому, взволнованному лицу я понял, что есть новости. Скорее всего — плохие.

Так оно и было. Звонил Ступаков. У него на руках уже были результаты рентгеновских снимков.

— Ступаков — в панике, — пробубнил Вано, положив трубку. — Одна неприятность за другой. Теперь пришла очередь его племянницы Галки. У нее плохие результаты обследования. И еще…

Вано поднял на меня тяжелый взгляд.

— …у Сенечки Горелова.

— О боже! — выдохнул я. — Значит… Значит призрак к нему являлся не зря. Это — предупреждение. Во что бы то ни стало… Мы обязаны, наш долг — отыскать этого призрака. Мы должны спасти хотя бы одного. И ты прав, — я постучал по столу, — ты прав. Возможно разгадка именно здесь. Круг подозреваемых сужается. Мэр, его дочь и жена, чета Кис-Кис, Гога и сам Ступаков. Хотя… Хотя мне не верится, что он убил племянницу. Похоже, он ее искренне любит. И тем не менее.

Это был наш последний вечер в Жемчужном. И Жемчужное было таким же, каким мы увидели его в первый раз. Маленький город у моря. Рано наступивший вечер. Круглая, как надутый до предела желтый шарик, луна. Которая, казалось, вот-вот лопнет. И по городу пронесется эхо этого взрыва… Но взрыва на небе нет. Хотя это не значит, что его нет на земле, в этом маленьком городке с поэтичным названием Жемчужный…

Как и в первый вечер нашего приезда мы собрались в гостинице, которая когда-то давным-давно была усадьбой одного богатого и небесталанного человека — графа Дарелова, основателя города. Множество свечей освещали по-старинному обставленную гостиную. Большой круглый стол, покрытый белой накрахмаленной скатертью, был уставлен множеством блюд. Приготовленных умелыми ручками хозяйки гостиницы Ли-Ли. Продолжающей суетиться на кухне вместе со своим дорогим, похожим на поросенка, муженьком Ки-Ки.

Власть города — мэр и шеф милиции Гога Савнидзе — как и полагается при их положении, обсуждали дела. Связанные наверняка с благоустройством Жемчужного. Прекрасная половина мэра, его жена Диана и дочь Полина наигрывали какую-то грустную незнакомую мелодию в четыре руки.

Белка в окружении своих папочек восседала на диване. И не слушая их, украдкой бросала на меня жгучие взгляды. Впрочем, я преувеличивал. Огня в ее глазах было уже гораздо меньше. Скорее она смотрела на меня по привычке, помня, что я — ее первая любовь. А я не без грусти подумал, что так никогда и не стану ее первой любовью.

Доктор Ступаков был особенно мрачен. Его племянница, полнощекая румяная Галка что-то без умолку тараторила и хохотала во весь голос. И он отвечал ей с кислой улыбкой. Он смотрел на нее, как смотрят в последний раз. Зная, что человек смертельно болен.

Мы стояли втроем. Я, Вано и наш приятель Сенечка. Который тоже еще не догадывался о своей болезни. И, наверное, поэтому отпускал шуточки в сторону «добродетельных» жемчужан. А я смотрел на этих людей, и мне казалось, что я знаю их тысячу лет. Но знаком не с ними. А с их отвлеченными образами. Они казались мне марионетками кукольного театра. Которые репетировали свой спектакль тысячный раз. Уже не помня изначальный смысл пьесы. И не желая даже вникать в его. Чтобы не разрушать созданный годами и ставший вполне профессиональным свой театр.

Я смотрел на них, и как когда-то пытался прочесть по лицам их сокровенные мысли. Но это было бессмысленно. На кукольных лицах не читаются мысли. Куклы могут только двигать губами, шевелить руками м ногами, да и то — не самостоятельно. И не более того.

Ничто не нарушало спокойствия этого вечера. И тихая мелодия старинного рояля только подчеркивало это. Как бы утверждая, что главное достоинство этого городка — мир. Мир, в которому нет места грехам. Разве что расплате за них. Но это уже было за кулисами…

Грубый низкий голос Вано прозвучал как-то не кстати. И все одновременно вздрогнули.

— Вы чудесно играете, Диана! Ваша мелодия — само совершенство, впрочем как и ваша красота, — комплементы из уст моего большого, лысого друга выглядели довольно нелепыми. — Наверное, трудно с такой совершенной красотой оставаться до конца целомудренной?

Диана даже не повернула головы. Она и ее дочь прекратили играть, но их руки по-прежнему касались клавиш. Словно вот-вот вновь польется музыка. Стоит только немного потерпеть, пока Вано закончит свою бестактную речь. Но Вано не собирался заканчивать свою бестактную речь. Он продолжал.

— Кстати, похвально что вы закончили с красным дипломом исторический факультет университета. Я и не подозревал, что вы, всегда такая сдержанная, молчаливая, обладаете красноречием Цицерона. Смею предполагать, что вы были достойной ученицей древних ораторов. Ваша речь на похоронах людей, умерших от справедливого наказанья Божьего всегда звучала убедительно. За все нужно платить. И самая высокая цена — это жизнь. И целомудрие — единственное спасение от Божьего наказания… Одно дело, если бы это говорила несчастная, некрасивая женщина. Никто бы особенно не внял ее речи. А вы!.. Само совершенство! Эталон красоты! Такой труднее всего не поддаваться соблазнам. И вместе с тем вы — ярчайший пример, что все это — возможно. Кстати, похвально, что ваша дочь учится на психологии. Соединение истории, ораторского искусства и досконального знания души — залог верного успеха!

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — только и сказала Диана. Но играть перестала. Мне даже стало жаль, что я так и не прослушал эту мелодию до конца. И так никогда и не узнаю, кто ее автор.

— Может быть, вы понимаете, Глеб? — обратился Вано к ее мужу, мэру города. — Вы удачно женились. Редкое сочетание — красота и невинность. Вы же безумно любите свою жену, не так ли? И кому, как не вам, всячески способствовать тому, чтобы город был закрыт для всех этих надоедливых безнравственных приезжих! Которые, не дай Бог, откроют вашей жене иной мир! Ведь один уже пытался, не правда ли?! Кажется, это был поэт, пытавшийся развратить вашу жену своими безнравственными стишатами! К счастью, Лариса Андреевна очень тщательно подбирала книги для своей библиотеки. Идея высокой нравственности с неминуемой расплатой за грехи вполне пришлась вам по вкусу, не так ли?

— А вам не по вкусу такая идея? — мэр кисло усмехнулся.

— Это прекрасная идея, — очень серьезно ответил Вано. — Но только искусственное ее насаждение. С одновременной неминуемой и жестокой расплатой с неугодными людьми якобы за совершенное ими — это уже совсем другое. Особенно когда это сопровождает страх. Не совесть, а именно страх. Впрочем, мне ли вам объяснять. Вы, наверное, тоже стали жертвой этой идеи. И жертвой этого страха. Красавец, с внешностью древнегреческого героя, постоянно дрожащий от страха. Немыслимое сочетание.

— Между прочим, никто тут от страха не дрожит! — вызывающе рявкнул Гога Савнидзе. Покручивающий по привычке свой чернющий ус. Правда, более интенсивно, что выдавало его волнение.

— Я вас в страхе и не обвиняю, Гога, — улыбнулся ему Вано так мило, как это можно было сделать при отсутствии передних зубов. — Вы действительно не дрожите от страха. Вы дрожите лишь от того, что ваш город признают обычным криминальным населенным пунктом. Ведь вы так бережно храните орден и грамоту, в которой сказано, что вы самый лучший начальник милиции, потому что в вашем городе за многие годы не произошло никаких серьезных преступлений. Вам даже сообщили, что еще пару годков — и вы войдете с этим достижением в Книгу Гинесса. Вас ждала слава, Гога! И стоило ли копаться в смертях каких-то людишек, умирающих к тому же естественной смертью!

— Они действительно умерли естественной смертью, — мрачно выдавил доктор Ступаков, не отпускающих из своих рук пухленькую ручку Галки. — У них был рак.

— Конечно, — милостиво согласился Вано. — Особенно когда не нужно было делать вскрытия, поскольку Гога был не против. И даже наоборот. Зачем лишние хлопоты? Зачем лишняя тень на Жемчужный? А вдруг что не так… Кстати, доктор, вы действительно не пьете вместе с вашим другом Ки-Ки. Это похвально. Ведь вы занимались открытием одного лекарства… Хотя лекарство — не точное определение. Скорее наоборот. Лекарство лечит. Это же можно назвать стимулятором самой страшной и неразгаданной болезни. Коей является рак. Не правда ли, Ки-Ки?

Круглое лицо Ки-Ки покрылось страшными пятнами. Но он не смог отвести своих цепких маленьких глазок от Вано. Любопытство брало верх.

— Поздравляю, Ки-Ки. Несмотря на то, что у вас среднее медицинское образование, вам удалось при помощи доктора Ступакова расшифровать формулу этого антилекарства. И вы впервые применили ее на своей любимое жене. Которая поначалу была не особо увлечена идеей совершенной морали. Поскольку была не прочь пофлиртовать с другими. И за одной-двумя рюмашками поддержать компанию поэта. И в связи с этим вы немножко поскандалили. Вам же был нужен человек надежный…

Если бы это было ни так серьезно, то сам бы Вано сказал, что ситуация определялась однозначно. Бендера понесло. В отличии от этого литературного героя, Вано просто испытывал, если не ненависть, то здоровую злобу к этим лицемерам. Кичащимся своим ханжеством.

— К тому же, дорогой мой друг, — продолжал Вано, — мэр помог вам купить этот особняк, который вы превратили в гостиницу. И здесь вам легче всего было следить за приезжими. Но главное — собираться вместе, обсуждая идею идеального мира. И осуждать тех, кто нарушает структуру этого идеального мира. Вот здесь вам и понадобился верный человек. Ваша женушка была не из трусливых и далеко не тех фанатов, которые слепо поддаются маниакальной идее. Она — не из тех, к тому же всегда предпочитала земные радости. Поэтому на ней вы и испробовали это антилекарство. И когда проявились первые симптомы, которые показали, что она больна раком. Вы не только убедились в своей победе над наукой. Но и сумели убедить вашу жену, что это плата за ее дурное поведение. После чего она стала святошей. И вы больше не стали применять на ней этот препарат. И болезнь исчезла. Вот вам налицо и победа над злом! Победа морали!.. А потом стали умирать люди. Я проверил списки умерших. Они, конечно, были не святошами. Но дело не в этом. Самое страшное, что они никоим образом не заслуживали смерти, поскольку были одними из лучших в городе! Самыми смелыми, прогрессивными. Самыми талантливыми! И что чудовищнее всего в этой истории — убивали-то лучших! Мертвые убивали живых! Слабые убивали сильных! Трусливые убивали смелых! Бездари убивали таланты! И всегда этому находилось оправдание. Их всех карал за грехи Бог!..

Я не узнавал Вано. Он будто бы стал совершенно другим человеком. Он будто бы оставил далеко позади себя все то, что нес многие годы. Что делал многие годы. Что чувствовал и что переживал. Это был совершенно другой человек. Это был совершенно другой Вано. И только сейчас я понял, что все это время в Жемчужном, мой друг постепенно становился другим. А я этого не замечал. Или не хотел замечать.

— И действительно у живых, только у живых всегда можно откапать мало-мальские грехи, — продолжал со все большим запалом Вано. — Поскольку они живые. Они ошибаются, спотыкаются… Они живут… Но зло восторжествовало! Перевернутая идея стала убивать неугодных! Настоящие люди не додумались бы до такого. Поскольку им нечему завидовать, не с кем ничего делить! Это идея могла возникнуть только у бездарей и неудачников! Это идея отчаявшихся завистников, которые кроме слепого фанатизма ничего предложить не могут!

Вано разошелся не на шутку. В его глазах сверкала ненависть. Он уже сжал кулаки. Казалось, только удерживаясь от того, чтобы не броситься и не поколотить всех вместе взятых. Но тихий, спокойный голос Ступакова остановил его.

— Мы не убивали. И вам ничего не доказать.

— Когда трупы зарыты, а средство, вызывающее смерть не найдено… — вставил я свои язвительные пять копеек. Мне тоже хотелось надавать им тумаков. Но на сей раз Вано, поняв мои настроения, остановил меня.

— Не стоит, Ник. Наши кулаки — слишком много чести для этой компании.

Я кивнул. И взял себя в руки.

— Впрочем, — усмехнулся я, — эта идея не так уж и нова. Она подходит для всех негодяев. Просто в отличие от вас им не повезло. Не они же изобрели средство безнаказанно и медленно убивать людей. Но думаю, каждый из них об этом мечтает. И пускает в ход другие средства. Это идея ничтожного человека. Такие люди, если не могут убить человека физически, уничтожают его морально.

Я расскажу вам маленькую историю. Я нарисую маленькую модель подобного убийства… Когда-то я учился в творческом вузе. Где особенно гипертрофированно проявляются зависть и ненависть, поскольку дело касается славы. И чем человек бездарнее, тем большей славы он жаждет. И тем больше мечтает разрушить жизнь того, кто в самом деле ее заслуживает. Это история парня, фанатично желающего быть впереди других. Любым путем. Он видел, что есть ребята гораздо талантлив и гораздо умнее его. И тогда у него родилась идея самосовершенства. Когда он смог бы научится играть на слабостях других. Одержимый этой философией, поддерживаемой ненавистью к другим, он отверг все человеческие слабости. Внезапно превратившись в святошу. Он ходил скрестя руки на груди. Весь такой чистенький, аккуратненький. И без конца что-то бубнил себе под нос. Что-то типа молитвы. Он не пропускал ни одной лекции, он издалека кланялся учителям и заводил с ними разговоры о здоровье. Он не торопился на студенческие вечеринки. А бежал заниматься в библиотеку. Он с укором смотрел на веселящихся студентов и все время повторял: «Это не хорошо!» А поскольку практически все мы, как личности одержимые и творческие, были подвержены различным слабостям. Он был тут как тут. Ненароком намекая на эти слабости учителям. Рассказывая, как студенты смеются над педагогами. Он был отличником и морально устойчивой личностью. И со стороны выглядел вежливым и сверхпорядочным парнем. Он мог тайком смешать для соседа на праздничном вечере водку с пивом. Сам, конечно, не сделав ни глотка. Чтобы потом со стороны наблюдать за пьяными разборками. А утром с укором повествовать об этих сомнительных удовольствиях. Он ничего не гнушался. Он был способен незаметно, как бы ненароком подтолкнуть пьяного из окна. Или с невинным взглядом помочь отчаявшемуся сокурснику уйти в мир иной. Он любил посыпать чужие раны солью. И всех ненавидел. Без конца повторяя (попеременно с молитвами), что все скоро подохнут. Он же будет жить. Вечно.

Только когда кому-нибудь было очень плохо, когда у кого-то случалась беда, его лицо становилось настоящим. В такие моменты он непроизвольно сбрасывал свою маску святоши. В эти мгновения его кожа темнела, глаза зажигались, и губы вытягивались в змеиной улыбке. По меньшей мере это выглядело пугающе… Но страшнее всего было другое. Его невозможно было разоблачить. Поскольку он действительно ничего дурного не делал публично. Скорее — наоборот. Со стипендии сдавал деньги в фон помощи нуждающимся. И без конца переводил старушек через дорогу. При чем все это делалось прилюдно, с соответствующей рекламной кампанией. Это был чудовищный цинизм.

Но однажды… На новогоднем маскараде, все пришли в карнавальных костюмах. И когда отворилась дверь и вошел он… В своем строгом черном костюме. Накрахмаленной белой рубашке. Впрочем, как всегда. Единственное… На голове у него виднелись рожки. Все ахнули. А он ничего не понял. Он был уверен, что у него вид, как обычно. Ведь на маскарад он пришел без костюма. Костюм за него придумала сама жизнь. Или небо…

И тут в тишине гостиничного холла неожиданно раздались громкие аплодисменты. Нет, мне не почудилось. Мне действительно хлопали. И кто-то даже пару раз крикнул: «Браво!» Это не было издевательством над бездарно выступившим артистом. Это была насмешка над сентиментальным сыщиком. Который ничего не может доказать. И полагается только на интуицию.

Но они зря смеялись. Мой ход оказался верным. Но об этом они еще не могли знать. И только поэтому подбежала ко мне Диана и снисходительно потрепала по щеке.

— Наконец-то мы дождались вашего выступления, Никита Задоров! Хотя бы уже из-за этого вы не напрасно приехали в наш городок.

— Но, если честно, — поддержала ее Полина, — вы на экране смотритесь гораздо симпатичнее. И тем более там вам действительно удавалось, благодаря сценарию, уличать настоящих преступников.

— Надеюсь, это мне удастся и здесь, — спокойно ответил я.

— В таком случае, вам нужно очень постараться, — прохрипел Ки-Ки. Его лицо вновь приобрело природную окраску. И было вполне миролюбивым. — Да, такой препарат был изобретен. И я не скрываю, что совершил гениальное открытие. Но никогда… Повторюсь, никогда оно не было применено. И вам не доказать обратное. К тому же…

— К тому же это уже не имеет смысла, — Ступаков в волнении протер свои очки. — Гораздо важнее открытие Заманского. И если ему не удалось спасти Модеста Демьяновича… Я смею надеется… Он… Он обязан спасти других…

Все как по команде оглянулись на профессора. Казалось, все забыли о его существовании. Настолько тихо он устроился на диване в приятном обществе дочки и Угрюмого. И наблюдал за перебранкой со стороны.

— За вами слово, профессор, — одобряюще кивнул ему Вано. — Пожалуй, за этим сегодня мы и собрались. Наконец-то есть возможность отпраздновать в Жемчужном радостное событие. От траура уже пожалуй все подустали.

Заманский от неловкости откашлялся. Слегка побледнел. Тяжело поднялся. И встал в стороне. Отчего момент стал выглядеть еще торжественнее. Множество глаз, взволнованных, любопытных и настороженных были устремлены на него. И я уже не пытался читать по лицам. Я знал, что теперь многое зависит от профессора. И каждому казалось, что он присутствует при историческом моменте, когда наконец-то будет оглашено о величайшем событии века.

— Мне очень жаль, — тихо произнес профессор. — Поверьте, мне очень жаль. Боюсь, мне так и не суждено изобрести это лекарство, которое могло спасти многие жизни. Это мое главное поражение в жизни. Это провал. От которого мне еще не оправиться долгие годы…

Первая реакция, последовавшая на эти слова — гробовая тишина. Затем раздались взволнованные и гневные выкрики. Вполне искренние, вполне отчаянные. А потом всех внезапно охватила паника. И всем вдруг захотелось поскорее убраться из этого проклятого городка, где в любую минуту страшная болезнь может коснуться любого.

Мы с Вано переглянулись. Пожалуй, несбывшиеся надежды стали уделом не только жемчужан. Но и нас. Пожалуй, план, на который мы рассчитывали, провалился с треском.

Вдруг, посреди этой суматохи и выкриков я услышал рыдания. И их услышал не только я. Потому что все неожиданно стихли. Словно не ожидали такой реакции. Словно громкие рыдания, даже сейчас, — это уже через чур.

И все обернулись на Галку. И удивились еще больше. Пожалуй, эту румяную, пышущую здоровьем и весельем девушку в таком состоянии здесь видели впервые Она рыдала взахлеб, уронив голову на колени доктору Ступакову. Ее состояние было близко к истерике. И эта истерика была как никогда кстати.

— Галочка, успокойся, — растерянно бормотал Ступаков, не ожидая подобного. Но затем собрался и сурово посмотрел на нас. — Кто ей сказал? Это вы… Только вы знали, что она… Как вы посмели…

— В том-то и дело, дорогой доктор, что ей никто ничего не говорил, — не менее сурово ответил Вано, и незаметно дал мне знак, чтобы я стал у двери. На всякий случай. — Она сама узнала об этом.

— Не говорите ерунды, — Ступаков уже не сдерживал свои эмоции и перешел на крик. — Она не могла узнать! Результаты обследований я всегда держал при себе!

Я, как сторожевой пес, стоял у выхода, держась за дверную ручку. Вдруг ко мне подскочила Полина и своими коготками вцепилась в мою ладонь.

— Выпусти, негодяй, выпусти меня отсюда! Я не хочу… Я не хочу видеть этот кошмар… Зачем они ее мучают… Она больна… Я не хочу дожидаться своей очереди.

— Ты и не дождешься, дорогая. И еще тысячу лет проживешь на этой грешной земле, — я слегка оттолкнул ее от двери.

— Она права! — крикнул Сенечка, — Ник, останови это! Зачем они ее мучают!

Сенечка подскочил к Галке и взял ее руки в свои.

— Не слушай их, девочка. Заманский лжет. У него действительно есть это лекарство. И ты будешь спасена. Обязательно, я тебе обещаю… — Сенечка поднял свой ясный взгляд на Вано. — Вано… Ну зачем ты так… Нельзя о таких вещах вот так… Скажи… Успокой ее… Скажи, что профессор все-таки победил!

Галка подняла измученный взгляд на моего товарища.

— Это правда, Вано? Ну, скажите, меня ведь вылечат? Ну же…

Жемчужане, до глубины души тронутые этой сценой, наперебой загалдели, убеждая, что Галку непременно вылечат. Вано присел перед Галкой на корточки и погладил ее по лицу.

— Послушай меня, девочка. Я бы рад тебе это сказать… Но лучше знать правду, какой бы жестокой она не была. Профессор проиграл в этой схватке со смертельной болезнью. Боюсь, что ты обречена.

Ступаков не выдержал и замахнулся. Но его рука повисла в воздухе, когда раздался твердый голос профессора.

— Я проиграл. И ты наверняка обречена. Это все, что я могу сказать наверняка.

И вдруг Галка, отпихнув от себя всех своих утешителей, вскочила с дивана и набросилась на Сенечку.

— Это все ты… Ты… Ты меня обманул… Ты сказал, что это лекарство уже существует… Ты обещал… Ты сказал, что это наверняка отведет подозрения… И мы… Мы теперь в ловушке.

Сенечка в ответ криво усмехнулся. И впервые за все время нашего знакомство я увидел его настоящий взгляд. Холодный, жесткий и почему-то очень-очень взрослый.

— Дура! — прохрипел он. — Круглая дура. Это действительно была ловушка. И теперь… Вот теперь тебя уже ничто не спасет…

Выпалив это на одном дыхании, он круто повернулся и почти бегом направился к выходу. И наткнулся на меня.

— Я не собираюсь бежать, Ник. Мне теперь все равно. Кстати, ты ужасныйрассказчик. И твоя сказочка про парня, уничтожавшего ему неугодных, очень слабенькая. Ты не уловил сути.

— Может быть, Сеня, — согласился я. — Суть наверняка трагичнее и мудрее. Но одно скажу — это была не сказка. К сожалению это была быль.

— Так я не понял, — неожиданно, как гром среди ясного неба, прозвучал низкий голос Гоги Савнидзе. И все разом опустились на землю. — Чего-то я не понял. Профессор изобрел лекарство или нет?

— Нам есть что отпраздновать! — торжественно произнес Заманский. И его глаза при этом возбужденно блестели. — Нам есть что отпраздновать! Но я предпочитаю это сделать с друзьями!

Профессор решительным шагом направился к дивану, на котором сидел Угрюмый, так за все время не проронивший ни слова. Заманский протянул ему руку.

— Без тебя мне никогда бы это не удалось. Более того — человечество своим спасением будет обязано не столько мне, сколько тебе. Спасибо…

Угрюмый сидел насупившись, как всегда. И задумчиво вглядывался в одну точку на полу. Наконец он медленно приподнял голову. И в упор посмотрел на профессора. И ответил на его рукопожатие. И впервые за долгое время на его губах заиграла улыбка. И надо отметить, эта улыбка ему удалась.

— Кстати, вы ужасный актер, — похлопал его Вано по плечу Заманского — Вы сделали правильный выбор. Вы не для сцены. Вам лучше сидеть в своей душной лаборатории и колдовать над пробирками. Но в любом случае, огромное спасибо. Надеюсь вы держали в кармане фигу, когда так откровенно лгали?

— Это было нелегко, — улыбнулся профессор. — Но я действительно сделал правильный выбор.

— Я думаю, здесь каждый сделал свой выбор. Можете аплодировать профессору. Скольких негодяев теперь он может спасти!

Я внимательно посмотрел на Сенечку. Как он преобразился за столь короткое время! Прищуренный, змеиный взгляд. Глубокие морщинки у уголков искривленных тонких губ. Вздрагивающие раздутые ноздри. Я уже не видел ни лопоухих ушей, ни обаятельных веснушек, ни детской улыбки. И в очередной раз подумал, какой он оказывается взрослый. И как только раньше я этого не замечал? И на миг мне показалось, что из его рыжей, по-прежнему лохматой шевелюры, прорезались маленькие рожки. Впрочем, наверняка, это было мое разыгравшееся воображение…

— А как же мы? — пропищала зареванная Галка. — Что теперь будет с нами? Нас ведь вылечат? Да?

Я невозмутимо пожал плечами.

— Насколько мне известно, вы ведь сами все эти годы утверждали, что рак настигает отъявленных грешников. И ниспосылается самим господом Богом. Боюсь, мы ничем вам помочь не сможем. Вы безнадежно больны. Думаю, Гога со мной согласится. И проявит гуманность к больным, не возбуждая уголовного дела. Кто посягает на небо, тот и карается небом, — закончил я философской фразой, которую придумал сам. Хотя, возможно, ее придумала за меня жизнь.

Следующим утром мы сидели с Белкой на берегу моря, прислонившись к огромному гладкому камню. На том же самом месте, где она впервые назначила мне свидание. Было еще очень рано. Но солнце уже оторвалось от земли. И, казалось, повисло между морем и небом, едва согревая нас своими лучами. Оранжевые солнечные блики отображались в спокойной глади воды. И это утро не было ослепительно ярким. Тусклый дымчатый свет наполнил море и небо, которые сливались на горизонте в однотонном спокойном цвете лазури. Там, где-то вдали море было взволнованным, безумным. А здесь оно лениво расплескивало волны по песку и то ради того, чтобы не показаться усталой речкой. Все замерло. И даже неукротимое море покорилось утреннему солнцу, ниспославшему на нас оранжевую тишину. И только белые чайки ловко скользили по волнам. Вот-вот наступи жара. Вот-вот солнце в очередной раз отпразднует свою победу. Так, что даже вечно холодному морю станет жарко. Так и должно быть. И так будет всегда…

Мы прощались с Белкой. С рыжеволосой Богиней, для которой я так и не стал первой любовью.

Но я знал, что она ждет от меня не только слов прощания. Но и объяснений.

Я держал девушку за руку. И дрожь уже не пробегала по моему телу. И мне уже не хотелось любви. Наверное, я очень соскучился по дому. А Белка была здесь. Белка жила в том месте, откуда мне поскорее хотелось уехать. Наверняка, не в лучший город и не к лучшим людям. Туда, где не менее чем в Жемчужном хватало цинизма и зависти. И где так же любили игру в порядочность, честь и свободу. Насквозь пропитанную ложью.

Мне просто хотелось домой.

Белка еще попыталась что-то говорить про первую любовь. Но я сразу же остановил ее. И она рассмеялась. Своим прекрасным, задорным смехом. Она чувствовала то же самое, что и я. Удивительно красивая девушка с огненно рыжими волосами. Единственная в этом городе, кто откровенно лгала, так и не научившись лгать. И сохранившая до конца чистую душу, не тронутую ложью. И я ее совсем не любил. Но она была слишком красива, чтобы я не мог ею не увлечься. И этим я себя оправдывал.

Нам нужно было поскорее прощаться. А мне нужно было еще многое ей объяснить.

— Значит вы специально разыграли этот спектакль? — улыбнулась она.

Я кивнул.

— Конечно, по обрезкам фотографий, которые сделал Модест Демьянович, мы сложили лицо Сенечки Горелова. И мы уже знали, кто истинный режиссер всей этой трагедии. Однако нам нужны были более конкретные доказательства. Желательно — признание его самого. Вот мы и использовали твоего отца. И он солгал, будто опыт ему не удался. Конечно, мы не ожидали, что в этом деле замешана Галка. Сенечка подсыпал ей свой адский препарат просто за компанию. Его расчет был очень прост. Раз он болен и Галка — значит они автоматически выходят из круга подозреваемых. Конечно, он пошел на этот риск, уже зная, что Заманский изобрел лекарство. И их обязательно спасут. Но он не подозревал, что Модест Демьянович уже практически обо всем догадался. И разгадал этот кроссворд. При помощи своей фотомозаики. Учитель просто брал различные части лиц родственников графа и пытался составить портрет более или менее ему знакомый. И ему это удалось. Этим более-менее знакомым человеком оказался Сенечка.

— Но учитель ведь ни в чем не был виноват, правда, Ник?

— В этой истории фактически никто не виноват напрямую. И практически все виноваты косвенно. Поскольку закрывали на все глаза. Каждому был по-своему выгоден этот образ жизни. Вначале выгоден. Пока впоследствии он не перерос в фанатизм.

— И в религию…

— Нет, девочка. Фанатизм никогда не бывает религией. Просто люди придумывают идею, которую пытаются возвести до религии. Но она всегда остается лишь фанатизмом. Религия — это всегда гораздо больше.

— Но зачем Модест взял вину на себя? Он ведь оклеветал себя! Почему он не выдал Сенечку!

— Это еще проще. Потому что Горелов был его сыном. Как сам Модест был незаконнорожденным сыном графа Дорелова. Так и Сенечка был незаконнорожденным сыном Модеста. И это он узнал только перед смертью. Когда разгадал этот кроссворд с фотографиями. Вано раньше всех обо всем начал догадываться. И когда к Сенечке якобы явился призрак. И когда тот сцепился со стариком Котовым, который якобы на него напал… Но ведь все было наоборот. Котов видел, что к Модесту перед смертью приходил именно Горелов. Наверняка, у них там был серьезный разговор. И Модест согласился взять на себя вину своего сына и добровольно уйти в мир иной. А Котов видел, как Сенечка выходил из дома учителя. И потом пошел к нему. Возможно, шантажировать. Возможно, просто попугать. Это еще нужно будет выяснить… Сенечка не успел прикончить старика. Этому к счастью помешали мы. А в случае с призраком он попытался свалить всю вину на Ки-Ки. Сочинив нам сказку, что якобы схватил призрака за руку. А потом он невзначай толкнув Ки-ки, чтобы тот поранил руку…

Белка вздохнула и посмотрела на солнце, которое все дальше и дальше отрывалось от земли, уходя в небо.

— Удивительное свойство солнца, — некстати сказала она. — Чем дальше оно от нас, тем сильнее светит. Наверное, все далекое кажется лучшим…. Все-таки так много в этом деле неясно…

— Очень много. Но, слава Богу, основные его части становятся на свои места. И что самое удивительное, все эти убийства — и адвоката, и библиотекарши и Модеста — мы разгадали правильно. Но не было лишь главного — самого преступника.

— Кто бы мог подумать… Сенечка Горелов. Единственный парень, который здесь мне внушал симпатии. Легкомысленный, веселый, почти ребенок.

— Вот именно. Ребенок. Он здорово сыграл на своей внешности. И благодаря этому запутал все следы. Никто не мог на него даже подумать. Меньше всего подозрения падали на него. А ведь Модест говорил, что единственному, кому показал книгу-летопись — это своему сыну. Сыну, которого никогда не видел. Но они переписывались и он четко знал его год рождения. Но он не знал другого. Он не знал и не мог знать, что мать Сенечки давно умерла. И мальчика воспитывала ее подруга. Которая и приехала сюда с Сенечкой. И объявила по его просьбе, что именно она его мать. Она тоже была родом из Жемчужного. Вот почему Сенечку никогда и не принимали за приезжего. Он словно здесь вырос. Возможно, Модест и догадался бы, но его сбил возраст Сенечки. Он ведь знал, что его сын гораздо старше.

— Но ведь так и должно быть! Его сын действительно старше.

— Так оно и есть, Белка. Потому что Сенечка гораздо старше, его внешность принесла ему множество неприятностей и укоренила в нем массу комплексов. Которые впоследствии он даже специально развил. У него было замедленное физическое развитие. Он всегда выглядел младше ровесников. Был хлипким, веснушчатым, маленьким и лопоухим. И всех возненавидел. Но насколько у него было медленное физической развитие, настолько быстро он развивался умственно. Единственное, что у него вообще не развивалось — это душа. Его черная, насквозь прогнившая душонка. И чем она становилась чернее, тем моложе и приятнее было его лицо. Впоследствии оказалось, что его ровесники рано постарели и подурнели. А он все еще оставался мальчиком. Вполне милым, обаятельным. И эта маска вечного мальчишки как бы застыла у него на лице. Приросла к коже. И отодрать ее было уже фактически невозможно. Это страшные люди, Белка. И они не от Бога, это точно. Их распознать очень трудно. И хуже всего, когда они желают тебе счастья. С милой улыбкой на устах. И тогда не миновать беды.

Белка поежилась. И еще ближе прильнула ко мне.

— Фу, как страшно! — выдохнула она.

— Страшнее врагов с маской приятности на лице не бывает. Открытый враг — самый лучший. Сенечка никогда не был никому открытым врагом. Но от всей гаденькой душонки он всех ненавидел. И в его вполне созревшем, вполне развитом мозгу рождались бредовые мечты и идеи. И потом. На стороне таких людей играет сам дьявол. Потому что они, скорее не люди… Дьявол подыграл и Сенечке. Который с удовольствием этому дьяволу и продался. Сенечка возненавидел всех женщин, поскольку они его не любили. Впрочем, ему эта любовь была и не нужна. Сенечка возненавидел всех мужчин, потому что они могли быть сильнее и мужественнее его. Сенечка возненавидел все грехи на свете. Но из-за своих убеждений и высокоморальных принципов. И уж конечно не по религиозным мотивам. Просто для него самым огромным удовольствием стало — уничтожение других. Я не солгал, рассказывая про однокурсника. Поначалу он был таким же как и Горелов. Святой и непогрешимый. Но впоследствии, когда это переросло в навязчивую идею, он уже мечтал, чтобы люди, отличные от него, умерли. Как и у любого фанатика, у него не все в порядке было с психикой. И поэтому свою идею он как бы оправдывал идеей свыше. Он хотел, чтобы она совпадала с божественной религиозной идеей. А она совпала с идеей дьявольской. Его настоящая мать, подруга Модеста Демьяновича умерла от рака. И он решил, что все, не вписывающиеся под его идею, именно так и должны умирать. От болезни, которая неизлечима. Умирать по законам неба. И желательно, чтобы эти законы придумывал сам Сенечка. Он и придумывал. И свято поверил в них. Заставив поверить и других… Поначалу он написал своему отцу, Модесту, чтобы узнать, что это за человек. И, при возможности, отомстить ему по своим законам. Но… Как я уже говорил, сам дьявол сыграл на его стороне. Сенечка писал, что увлекается историей… Кстати его звали тогда не Сенечка. Это имя, безобидное и веселое, он придумал, когда приехал в Жемчужный со своей приемной матерью. Модест крайне обрадовался. По письму он понял насколько умен и совершенен его сын. И когда, частенько переписываясь, они стали друзьями. Учитель и послал ему книгу-летопись Жемчужного. Так как знал, что Сенечка увлекается старинными шрифтами и рукописями. А поскольку эту книгу никто толком так и не прочитал, он и попросил Сенечку ее перевести.

— О, Ник! — Белка сжала мою руку. — Теперь я кажется понимаю, что он мог перевести!

— Правильно понимаешь, Белка. Он все сочинил. Практически все. Конечно, отталкиваясь от исходной точки. От идеи, которую пестовал граф. Но которую не хотел и не мог использовать против людей. Графа давно интересовала эта болезнь, все больше поражавшая человечество. И он действительно считал, что она дана нам свыше. И он действительно выбрал место, где опасность заболевания раком в силу минимальных доз радиации была более вероятна, чем в иных местах. Но тогда он не мог знать, что такие минимальные дозы только во благо. И напротив на ранней стадии заболевания из-за этого люди вылечивались. Но граф этого так и не узнал.

В своей книге он писал, что наконец-то проверит здесь, в этом месте, каких именно людей отмечает сей Божий крест. Более того, граф увлекался идеей создания препарата, стимулирующего это заболевание. Но в своих записях он указывал, что хочет это сделать не в вред людям, а во благо. Он рассчитывал, что только узнав причины, стимулирующие болезнь, можно найти способы ее излечения… И когда об этой философии узнал Сенечка, тогда в его голове и возник чудовищный план. Используя идеи своего деда, он написал совершенно другую книгу. Он полностью ее сочинил. В летописи были подробно указаны имена и фамилии людей, умерших по странному стечению обстоятельств. И Сенечка все подвел так, что эти люди умерли по Божьему наказанию. Он даже не погнушался сочинить про призраки, которые были очень модны в то время. Это для придания исторической пикантности всей истории. Кстати, потом он сам вместе с Галкой и играл в эти игры с привидениями. Они разного роста, разного телосложения. Им легче всего было рядиться под совершенно различных людей. Еще ты, ко всему прочему, сыграла им на руку. Когда захотела попугать невинных жемчужан. И Сенечка вспомнил об этом. И решил, что можно запутать следствие, если призрак будет походить на тебя. Когда ему понадобилось проникнуть в номер Заманского. Предварительно он хотел усыпить меня и Вано. Но я свою дозу снотворного не выпил. И поэтому для Сенечки существовала угроза, что я могу услышать, как он ищет бумаги Заманского. Вот он на всякий случай и скопировал тебя.

— Да, но…, — Белка наморщила лоб. — Но все-таки. Получается, что только после появления здесь Горелова люди стали умирать от рака…

— Да нет же, почему. Во-первых, от рака никто не застрахован. А во-вторых, в основном все это сочинил сам Сенечка. Он очень внимательно прочитал эту книгу. И всегда приводил в пример людей, умерших при странных обстоятельствах и в результате невыясненных болезней. А свидетелей, якобы видевших призраков, являющихся перед смертью, он просто придумывал. Вот и все.

Такую книгу он и послал Модесту Демьяновичу. Который, я уверен, сильно сомневался в подлинности изложенных фактов. А подлинник Сенечка оставил у себя. Вернее, у своего соседа, которому было начихать на все истории Жемчужного вместе взятые. Он был капитаном дальнего плавания и подолгу уходил в море. Как и предполагал Сенечка, про книгу он начисто забыл.

Вскоре после того, как Сенечка отправил книгу Модесту, они с матерью приехали в Жемчужный. Кстати, к этому времени он уже закончил университет. И в город явился под вымышленным именем и фамилией своей приемной матери. Но не только. Вымышленной была и метрика. И поэтому он вновь пошел учиться в школу, к своему отцу, Модесту Демьяновичу. И стал его любимым учеником, в котором Модест души не чаял и пророчил ему большое будущее. В глубине души Сенечка ненавидел своего отца. Но испытал эту ненависть так глубоко в себя, что, пожалуй, на время и сам про нее позабыл. А у Модеста и мысли не возникло, что это его сын. Ведь он был гораздо старше, гораздо взрослее. И должен был уже заканчивать университет. И Модест очень переживал, что переписка с ним прервалась. Но так и не нашел времени наведаться по тому адресу.

— И вот тут-то Сенечка начинает действовать… — нетерпеливо поторопила меня Белка. — Ну же, Ник! Рассказывай.

И я, как мудрый и седой старец, сделал многозначительную паузу и продолжил.

— Поначалу кроме идей, сочиненных его дедом и возведенным до крайнего фанатизма Сенечкой, ничего не было. Но желание было настолько велико, что таки этому злу было суждено сбыться. С книгой уже ознакомились жемчужане. В частности ею заинтересовались Ступаков и его приятель, врач-недоучка Ки-Ки. Заинтересовались с медицинской точки зрения. Поскольку Сенечка добросовестно переписал страницы с научными теориями графа. Именно те страницы, которых мы не досчитались. Они вырвали эти страницы, на которые особенно никто не обратил внимания, и занялись разработкой препарата, стимулирующего рак. Конечно, не с целью воспользоваться им впоследствии. А просто так. Когда уже положено начало великому открытию, ужасно велик соблазн его совершить. Несмотря на то, что оно может обернуться величайшим злом… В тот момент они руководствовались исключительно тщеславием, желанием поэкспериментировать и оставить свое имя в истории медицины. И им это удалось!

Тем временем Сенечка собирал сообщников. Естественно, он не пытался никому раскрывать свои планы. Он подбирал таких людей, которыми легко можно было манипулировать. Формируя нужное ему локальное общество, почти что секту. Влияющую на умонастроения всего города. И уничтожающее ему неугодных. Более умных, более талантливых, более достойных, чем они. Вот тут и возникает тщеславный Гога Савнидзе с его ярым желанием выслужиться и быть отмеченным за самый низкий уровень преступности в стране. Тут появляется и фигура мэра, довольно тупого, но очень сильного и красивого мужчины. К тому же у мэра была красавица жена и дочь. Которых Сенечка возненавидел с первого взгляда. И тем самым мгновенно решив сделать их оружием в своих руках. Ведь когда красивые, почти совершенные люди убеждают тебя, что нельзя совершать неблаговидные поступки. Нельзя проводить свою жизнь в грехе. Это всегда звучит более убедительно… К тому же у мэра в руках власть и только ему было под силу сделать закрытым этот город. Тут же к делу привлекается библиотекарша Лариса Андреевна. От природы довольно целомудренная и чистая женщина, на чем и сыграл Сенечка. Конечно, некоторую опасность представлял ее муж, адвокат, поскольку был очень умен. И крайне подозрителен. Кстати, именно он и разоблачил Горелова. Адвокат давно подозревал Сенечку. И как-то, тайно проникнув в дом, украл у него формулу этого чудовищного препарата. Возможно, Сенечка вычислил его. И убил. Правда, не без его же согласия. Впоследствии и Лариса Андреевна стала представлять для него опасность, поскольку обнаружила эти записи и собиралась нам их показать. Она уже понимала из-за чего убили ее мужа. И хотела удостовериться в собственной болезни, искусственно навязанной ей. Но она верила безнадежно влюбленному в нее Ступакову. И рассказала, что собирается нам показать важные документы. Но она не могла знать, что эта безвредная и на первый взгляд тупая племянница Галка услышит это. Хотя, возможно, библиотекарша таки опасалась за свою жизнь и поэтому на всякий случай поведала о документах доктору. Но он умолчал об этом. Он ее предал. Опять же в силу страха. Страха который был и Богом, и царем в этом городе.

Кстати мы изначально поняли мотив первого преступления. Приписав, правда, его Заманскому. Но суть осталась прежней. Адвокат ненавидел двух твоих папочек, к тому же был обречен. И он сам захотел смерти. Это невероятно до ужаса: убийство с согласия жертвы! Но в этом случае адвокат преследовал две цели. Во-первых, насолить твоим папашам, одного из которых обязательно должны были осудить. Во-вторых, проверить свою идею, которая владела его умом. Кого все-таки признает общество виновным — гения, способного вскоре спасти человечество, или бывшего уголовника, который, возможно, даже и невиновен. А Сенечка намеренно пошел на убийство, на откровенное убийство, не с помощью препарата только с целью уничтожить Заманского. Поскольку Заманский был для него враг номер один. Именно из-за профессора все его идеи могли полететь ко всем чертям. Ведь профессор, не зная того, действовал против Сенечки. Тот пытался с помощью болезни властвовать над людьми. Профессор же ее пытался излечить людей, сделав их по-настоящему свободными…

— Неужели они все такие идиоты, что так сразу клюнули на эту бредовую идею?

— Конечно, не сразу. Поначалу, возможно, и насмехались над всем этим. И кстати, Сенечка всегда оставался в тени. И никого не посвящал в свои планы. За исключением, как это ни удивительно Галки. Которая была по уши влюблена в него. А Сенечка, никогда не зная любви, про любовь знал все. И прекрасно понимал, что единственным и верным до конца союзником может быть только влюбленная женщина. Вот он и сделал вид, что отвечает на ее чувство. К тому же Галка как никто годилась ему в сообщники. Поскольку была племянницей местного врача. Именно она и помогла Сенечке выкрасть результаты исследований Ступакова и Ки-Ки. Именно она могла легко манипулировать дядей, который в ней души не чаял. И следить за ходом событий, когда умирали люди и Ступаков должен был делать заключения о смерти. Именно она и стала сообщницей всех преступлений Горелова. Но он ее никогда не любил. Любить он никого не мог. Этот симпатичный и обаятельный парень жил только ненавистью. Единственно кого он по-настоящему любил — это себя. И единственно кому остался до конца верен — исключительно себе…

Поначалу жемчужане просто изучали идеи графа. Но когда люди стали умирать от рака… При чем не самые добродетельные люди… Всех постепенно охватил страх. И они начали верить в эту чушь. И многие жемчужане стали очень ярыми приверженцами этих идей. Они еженедельно внимали проповедям адвоката. Слушали проникновенные речи сограждан о наказании Божьем над могилами внезапно умерших грешников. Конечно, Ступаков и Ки-Ки что-то подозревали. А может, тоже очень сильно испугались. Поскольку как только они изобрели это средство уничтожать людей, так сразу в Жумчужном и прокатилась волна смертей. Они поначалу подозревали друг друга. Потом решили что кто-то украл это лекарство. И только впоследствии поверили в этот бред. Но в любом случае они не решились сообщить о своем открытии, поскольку боялись правды.

— А Сенечка тем временем был на коне! Жить как другие он не мог. Но сумел заставить жить других так, как хотел он… Сволочь, — кулачки Белки сжались. — Он убил мою мать…

Я прижал ее к себе. И погладил по голове, как маленькую.

— И не только твою мать, Белка. Но и поэта. И биолога. И многих других. Это мы, дураки, вначале не сообразили, где собака зарыта. Если бы мы изначально знали, что жемчужан в отношении к смерти объединяет одно — риск заболеть самой страшной болезнью. И от нее умереть. Хотя… Хотя и здесь во многом все было продумано тщательнейшим образом. Чтобы избежать многих совпадений. А значит — и подозрений. Например, в случае с твоей матерью. Ведь у нее действительно было больное сердце. А тот же поэт действительно тяготел к алкоголю, на депрессивном фоне которого пристрастился к снотворному. Преступник наверняка мог этого и не знать. И, перестраховавшись, использовал на них свой препарат. И вновь дьявол сыграл на его стороне. И они умерли якобы естественной смертью. Инфаркт и отравление. Хотя, если бы их не отравили этим чудовищным лекарством, они могли бы еще жить. Но их смерть представили потом по другому. Доказав тем самым, что в этом богоугодном месте Бог насылает на грешников не только рак, но и другие болезни. И бояться нужно всего… В этом городе, в этом мирном спокойном, благополучном городе боялись всего. За каждым углом любого подстерегала естественная смерть. И всегда перед смертью был страх. Страх за свою несовершенную жизнь. И страх за вполне естественную смерть. За естественную смерть не боятся, Белка. Это противоестественно.

— Как это страшно, Ник! — она смотрела на меня прекрасным, чистым взглядом. В котором уже давно не было любви. В нем была лишь бесконечная благодарность.

Да, страшно. Он убил всех, кто случайно или сознательно попал под молох его бреда. Бреда больного, ущемленного человека. Вообразившего, что он сам дьявол. Нет, Белка. Он не дьявол. Он просто ничтожество. А как правило именно ничтожества пытается возвеличить себя до небес. Но небеса этого никогда не допустят. Я в этом совершенно уверен. К сожалению, таких сенечек сейчас достаточно много. Тщетно пытаясь скрыть под маской религиозности, святости и добродетели свою ничтожную душу. Они попросту уничтожают людей. Но Бог этого не допустит… Я в этом уверен.

— Не допустит, — как эхо повторила за мной Белка. — Я буду верить в то, что и ты, Ник. Но уже, к сожалению, без тебя…

— Ты еще полюбишь, девочка. Обязательно полюбишь. И по-настоящему. А я… Тебя окружало так много лжи, что ты просто увлеклась первым встречным. Кто более менее выгодно отличается от окружающих тебя людей. Но к тебе обязательно придет настоящая любовь.

И я вновь с грустью вспомнил свой дом. И девушку, которая меня там ждет. Ждет ли?..

Пожалуй, в это утро мне суждено было стать пророком. Поодаль от себя мы услышали голоса. И резко обернулись. По песчаному берегу моря, освещенная солнечными бликами, во всем белом шла девушка. Мое сердце дрогнуло. И на миг показалось, что это видение. Неужели все-таки в этом городе существуют видения?! Мои глаза слезились от яркого света и я сощурился.

Нет, это было не привидение. И в этом я убедился, когда рядом с девушкой заметил ее спутника. Который ну никак не мог быть видением. Высоченный широкоплечий парень в военной форме. И рядом с ним… Ну, конечно, черт побери, Василиса. Она шлепала босыми ногами по мокрому песчаному берегу, в белых шортах и белой маечке и весело махала мне рукой.

— Ник! — расхохоталась она, приблизившись к нам. — Ты самый наглый из всех врунов на свете.

Вася внимательно осмотрела Белку, которая, надо сказать, выгодно отличалась от нее. Моя Вася была ниже ее на целую голову. И ее кожа не отливала бронзовым равномерным загаром, как у Белки. И ее волосы не горели ярко рыжим огнем… Но моя девушка была самой красивой на свете. И только теперь я по-настоящему осознал, насколько по ней соскучился.

— Ты самый наглый из всех врунов на свете, — повторила она, уже глядя мне прямо в глаза. — Я ведь поверила, что тебя окружают исключительно старушки в белых панамах.

— А я ни как не мог подумать, что ты нагрянешь ко мне со слежкой. Да еще с этим морским полубогом…

— Ну, здравствуй, Ник.

— Здравствуй.

Мы крепко обнялись. И я вновь подозрительно покосился на парня, не понимая, что он здесь делает.

— А это вам живое доказательство, — кивнула на парня Василиса. — Только благодаря ему мы вычислили, что книга-летопись — чистейшая ложь.

Я облегченно вздохнул. Я тот час сообразил, что это ни кто иной, как капитан, сосед Сенечки, которому тот оставил на хранение подлинник летописи.

Пока мы разбирались с Васей, Белка в напряжении замерла. И по ее взволнованным, горящим глазам, которыми она смотрела на капитана, я понял, что останавливаться в поисках первой любви она не собирается. Для нее это только начало. Начало большого романа, который она наверняка напишет уже без меня. И я легко себе представил, как эта рыжеволосая богиня, босоногая, гибкая, как лань, стоит на берегу. И ее гладкое тело отливается бронзовым загаром. И ее тонкая рука в обрамлении сверкающих браслетов машет виднеющемуся вдали кораблю. Этакая юная Ассоль все-таки дождалась своего Грея… И легкая ревность кольнула мое сердце. И это не скрылось от цепкого Васиного взгляда. Взяв за руку, она потащила меня за собой.

— Идем, Ник. Нельзя любить всех женщин сразу. И уж тем более все женщины сразу не могут любить тебя одного.

С ней я был полностью согласен. В этом романе для меня уже не было места. Я обнял Васю как можно крепче, и мы пошли вдоль берега. Мы были героями совершенно другого романа.

— Ник! — услышал я позади себя звонкий Белкин голос. — Ник! А капитан не станет первым встречным, который выгодно отличается от моего окружения?

Весело закричала она мне вслед. Черт побери! Она совсем была не похожа на Ассоль. В ней слишком много было из жизни. В ответ я только погрозил пальцем. А Ваське сказал.

— Знаешь, ты ужасная девочка. Сознайся, что ты специально притащила этого капитана, чтобы вызвать мою ревность.

Вася в ответ рассмеялась.

— И не только, Ник! Я еще хотела, чтобы ты навсегда потерял свою рыжеволосую богиню. А она бы забыла тебя. Глядя на этого капитана, думаю, ей это будет сделать довольно просто. Но разрешаю тебе тешиться мыслью, что она будет помнить тебя всю жизнь. Ведь это помогает жить таким парням, как ты, правда?

— Правда в одном, девочка. Я очень хочу домой. Но мой дом без тебя очень пуст.

Вася еще пыталась сказать, что я не только наглый врун, но и не менее наглый льстец и соблазнитель. Но я ей толком не дал высказаться. Поскольку уже горячо целовал.

Через несколько часов мы уже сидели в самолете. Вглядываясь сквозь толстые стекла иллюминаторов в темные облака. Покрытые сеткой дождя. Мы летели не домой. Впереди нас еще ждал отпуск. И я подумал, что все-таки он начался осенью. Все-таки обмануть осень нам так и не удалось…