Город призраков Сазанович Елена

— При чем тут жена мэра? Жена мэра замужем за мэра.

— Ну об этом я догадываюсь. Но разве замужние женщины не влюбляются?

— Ладно, Ник. Я понял, к чему ты клонишь. Только не могу взять в толк, какая паршивая свинья тебе об этом растрепалась. В любом случае, давай выпьем по стаканчику. А там я, может, тебе и объясню, что с замужними связываться опасно. Хотя это и придает связи пикантность.

Мы пропустили по стаканчику в уже знакомом местечке. Официант Левушка услужливо разлил нам того же коньячку. И предложил той же морской капусты. Про себя я отметил, что сегодня опять приду в гостиницу голодным пожирать акульи плавники.

Сенечка смачно крякнул, опрокинув рюмашку. И развалился на стуле.

— Все-таки жизнь прекрасна, Ник? Ты это не находишь? И прекрасной ее делают совсем незначительные вещи. Чуть коньячку, чуть закусочки, чуть любви. А рядом — синее-синее море. Разве это не рай?

— Мне уже говорили, что ты поэт. Только как насчет рая, который проповедует ваш уважаемый учитель Модест Демьянович. Мне кажется, он его представляет иначе?

— Вот тут-то все и дело! Модеста меньше всего хотелось бы обидеть! Он так в нас верит! И мы его надежды вполне оправдываем. Мы серьезно относимся к делу, мы не напиваемся на улицах, у нас нет притонов. У нас всего понемножку.

— И все шито-крыто…

— А даже если это и так? О, я знаю, ты назовешь это ханжеством и цинизмом! Но ты не прав, Ник! Тысячу раз не прав! Это далеко не так. Это обычные человеческие слабости. Которые не выставляются напоказ, дабы не принести вред окружающему миру. Поверь, много бед происходит из-за чрезмерной открытости. Которую все привыкли называть правдой. А правда небезопасна. Если бы человек не выставлял напоказ свои пороки, было бы меньше бед. Было бы меньше вероятности, что ими заразиться другой. Во всяком случае — дети. Представь, если бы наш город кишел ночными клубами, если бы на каждом углу продавалась водка и женщины, если везде шастали алкаши, а пляж оккупировали сомнительные туристы? Ага! Молчишь! Вот именно! Уже бы любой подросток видел рядом эту свободную, разгульную жизнь и мог так же свободно, безо всякого контроля пользоваться ее плодами. И для него она была бы мечтой. Впрочем, это и происходит в других городах. А у нас…

Нет, у нас каждый имеет права выбора. Человек взрослеет, он все уже знает. Он может выбирать. Но к этому времени он уже являет собой сформировавшуюся личность. Которая морщит нос, видя по телевизору пьяные рожи. Читая в книжках о продажных женщинах. У человека уже есть дело. Но, безусловно, он только человек, и не более. И когда-нибудь у него обязательно откроется потайная дверца его слабостей. Но эти слабости будут настолько ничтожны. Что будут касаться только его одного. И с ними будет бороться только он. Вот и вся философия, Ник. И это не ханжеский цинизм. Это просто чистота нравов. Вернее, борьба за чистоту нравов. И места, в котором мы живем.

— Любопытная философия, — усмехнулся я. — А Модест… Он знает про эти потайные дверцы, где живут маленькие слабости и пороки?

Сенечка пожал плечами.

— Он же не настолько глуп. Хотя… Я думаю, он об этом не хочет задумываться. Ему нравиться жить в идеальном мире. И он идеализирует людей. И верит в них. К тому же, поговаривают, что его прошлое не настолько уж идеально. Он тоже имел слабости, хотя, наверняка, гораздо меньшие, чем мы…

Я вопросительно взметнул брови. Модест и слабости мне казались несовместимыми вещами.

— Да, да, Ник. Он безумно любил одну женщину… И насколько любил, настолько же ее мучил. Без конца подозревал, ревновал. Это была болезненная, ненормальная любовь. Поговаривают, что он даже поднимал на нее руку. Вот она и не выдержала. И смоталась отсюда. И где-то родила от него сына, которого он даже ни разу не видел. От порочной связи незаконнорожденный сын.

— Сын? — искренне удивился я. Модест Демьянович производил впечатление человека, у которого не может быть детей. — Действительно странно. И что, этот парень ни разу так и не наведался к своему отцу?

— Насколько мне известно — нет. Да и к чему ему это? Сколько несчастных ребят растут без отца. И если на то пошло, вырастают не такими уж плохими людьми. Думаю, тоже случилось и с сыном Модеста. Он уже совсем взрослый. Где-то твой ровесник, Ник. Наверняка уже завелся семьей. И к чему ему какой-то учителишка из провинциального городка? Даже если он и его отец.

— Но Модест… Он судя по всему должен был его разыскать?

— Он вообще очень сильно переживал эту историю. После отъезда этой женщины пил несколько дней подряд. А потом… Потому перед ним встал выбор. Либо загубить свою жизнь. Либо сделать ее красивой. И он выбрал второе. Начисто перечеркнув прошлое. И целью его жизни стало преподавание. Не формальное, а истинное. Он посвятил себя воспитанию сильных людей. Тех, которые, как и он, сумеют преодолевать свои пороки. Так что не считай его таким уж закостенелым монстром. Он вполне может понять любого. Но главное, чтобы этот любой сумел бороться со своими слабостями. И ему это удалось. У него крепкие ученики.

— Печально будет, если он когда-либо узнает правду о своих учениках. Которые не всегда побеждают пороки.

— Он ее никогда не узнает, потому что он не хочет ее знать! Ему важно, что он воспитал порядочных людей. И я не иронизирую. Здесь живут вполне порядочные люди. И Модест гордится нами и своим городом. И он видит его чистым: и экологически, и морально. Это прекрасная иллюзия не только для него, но и для всех нас. Потому что это не просто иллюзия. Это иллюзия, основанная на правде. И уже не отделимая от нее. И то, и другое — прекрасно.

Я смотрел на Сенечку и все более поражался. Он был очень уж юн для таких серьезных мыслей. Почти мальчишка. И хотя Модест и говорил о его литературном таланте. О котором, наверняка, можно спорить. Я все-таки ловил себя на мысли, что вовсе не знал этого парня. За открытой веселостью и некоторым легкомыслием которого скрывалась вполне философская, вполне утонченная натура. Впрочем веселость тоже зачастую сопутствует философии. А чрезмерная серьезность — легкомыслию. Так уж устроен мир. Мы скрываем свои настоящие чувства. Потому что это нам дорого…

— А где твой дружок. Кстати не в обиду будет сказано. Он похож на прожженного уголовника, — рассмеялся Сенечка, повторив со мной по рюмашке. Он вновь превращался в беззаботного рубаха-парня.

— Скорее он напоминает бегемота, — защитил я, как умел, своего друга. — Он кстати решил провести время в обществе доктора Ступакова.

— Дай Бог ему удачи!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ничего. Просто Ступаков занятой человек. И не очень-то любит, когда его тревожат.

Сенечка явно что-то не договаривал. Но я и не настаивал на полной откровенности. Во всяком случае я надеялся, что Вано сможет что-нибудь узнать у доктора.

— А как его племянница поживает, Галка? — и я в свою очередь подмигнул Сене.

— Ах вот оно что! Ты и об этом знаешь! Ну что ж. Сам посуди, Ник… Она долго работает секретаршей у мэра. Возможно, поначалу они и не помышляли о близости. Но… Совместные обеды, совместные заседания, общие темы для разговоров. Тут и женоненавистник не выдержит, если его поставят в такие условия.

— Так она к тому же еще и секретарша мэра? Это для меня новость.

— Именно! Этим все и объясняется. Уверен, не будь она секретаршей, он бы ни разу и не взглянул в ее сторону. Но секретарши — народ особенный. Вот ты бы удержался?

— Перед такой, точно скажу — да!

Сенечка расхохотался во весь голос.

— А ты плут! Чем Галка — то тебе не угодила.

— Ну, вот если бы была секретаршей Диана… Это другое дело. Тут есть о чем подумать. Но как можно бежать к этой квашне от такой красавицы?

— Бежишь не от красавицы. А от сложности, Ник. Диана… Она очень сложная женщина. И от этого быстро устаешь. А Галка — она как на ладони. Не очень умна. Очень сговорчива. И по-детски наивна.

Я тут же вспомнил с какой «наивностью» Галка увлеченно пожирала глазами сомнительную киношку. И решил, что о наивности еще можно поспорить. А вот со сговорчивостью, похоже, все в порядке.

— И Галку понять можно, — продолжал Сенечка. — Ей всегда не везло на мужиков. А тут вдруг попался сам мэр, у которого жена тянет на супермодель. Конечно, ей это польстило. Вот и вся философия, Ник. У каждого свои слабости. Но это не те слабости, о которых стоит говорить всерьез. Разве ты с подобным не сталкивался. И разве ты можешь это осуждать.

— Ты что, Сенечка, — я замахал руками. — Я вообще не претендую на роль судьи. И все же… Подобные слабости могут привести и к трагедии.

Сенечка замотал оживленно лохматой головой.

— А вот здесь ты как раз и ошибаешься. Не могут. Именно потому что здесь срабатывает психология воспитания, которую долгие годы проповедует Модест. Сдержанность, глубина, порядочность. Я думаю, даже если бы кто и узнал о пороках другого, не стал бы делать из этого трагедию. И если бы Диана знала о Галке, она бы всего лишь ушла от мэра. Но без всякого скандала.

— А если бы мэр узнал о тебе? — откровенно спросил я.

— Уверен, и он бы не устроил скандала. Но не ушел бы от Дианы. Возможно, они бы просто повздорили. Я знаю здешнюю публику. Поверь мне, Ник. Мы порой поступаем аморально. Но воспитание наше не искоренить. Оно — внутри нас. Вырвать его будет слишком болезненно. И каждый знает, что это перевернет жизнь. Никто не хочет доводить свою жизнь до трагедии. Она нам нравится. И именно такая, какая есть.

— Ты очень любишь Диану? — я разлил коньяк для поддержания искренности.

Сенечки глаза блеснули.

— Эта любовь без будущего, — вздохнул он.

— А как же Полина?

— Полина… Знаешь, Ник, я вряд ли полюблю кого-нибудь кроме Дианы. А Полина — ее повторение. У меня нет выбора. И я надеюсь, что моя жизнь будет счастливой, если я женюсь на Полине. Со временем я обязательно перенесу свою любовь на нее. Тебя это шокирует? Меня тоже. Но, поверь, женившись на Полине я обязательно порву с женой мэра. И она это знает. Вот почему мы поскорее хотим этой свадьбы. Мы чертовски устали ото лжи. И женись я на любой другой, эта ложь не имела бы конца. Только Полина может нас спасти…

Я посмотрел за окно. Уже темнело. Мне нужно было спешить в гостиницу. Сегодня нам предстояла охота за доктором. И я боялся на нее опоздать.

Я ободряюще похлопал Сенечку по плечу. И оставил его разбираться со своими женщинами. В конце-концов такой случай вполне оправдывает и пьянство.

До гостиницы я бежал что есть силы. И мои мысли едва поспевали за мной. Но все же, несмотря на такую спешку, они были вполне ясны и логичны. Я думал о Сенечке. Пожалуй, в Жемчужном это был самый симпатичный персонаж. Самый живой среди этих картонных персонажей. Тут, конечно, нельзя не учитывать, что Сенечка — начинающий, юный литератор. И его свойство романтизировать родное Жемчужное вполне оправданно.

Впрочем я тоже не мог не признать симпатичной и даже правильной философию городка. И мне не меньше, чем жемчужанам, было отвратительно все то, что сегодня преподносилось как завоевание демократии. Вся эта чернушная аморальность и развращение малолетних, общий разгул и поголовная безвкусица. И так называемая свобода. Какое прекрасное, однако, слово — свобода! И до какого цинизма нужно было дойти. Чтобы так опошлить его значение. Чтобы это слово ассоциировалось не иначе как с грязью, пошлостью и — просто элементарной преступностью.

Меня такая свобода не устраивала. Вот потому-то в душе я и был согласен с философией Жемчужного. В идеале. Потому что в идеале я тоже мечтал о городе, утопающем в саду. О городе, где нет места для наглости, воровства и убийств. О городе, где существует истинное искусство и истинная духовность. Где у детей есть — безмятежное детство. И где старики умирают в положенный им свыше срок. Не от войн, не от голода, и не от самоубийств. К чему их привело сейчас такое исключительно страшное слово — свобода. Да, я был согласен со столь близкой к идеальной философией Жемчужного. Единственное, что меня не устраивало в этом случае — конкретные носители столь прекрасной идеологии. Я просто не верил им. Все время не покидало ощущение, что они жили не ради идеи, а исключительно ради присутствия ее иллюзии. Но пока я не мог понять — с какой целью. В этих людях было так мало искренности, так мало души и чистоты. И дело тут даже не в их двуличии. Дело — в другом. И это другое я был просто обязан вычислить.

Создавалось впечатление. Что все доброе, что делали жемчужане, они делали не от сердца, и даже не от разума. У них это происходило машинально, как у роботов, участвующих в научном эксперименте. Я допускал, что они, как обычные люди, имеют право на ошибки. Однако люди, во всяком случае — многие, совершив ошибку, мучаются, даже порой очень жестоко расплачиваются за них. У жемчужан же все было настолько рассчитано и продуманно. И грех, и его количество, и его мера. Что вся эта прекрасная по сути философия переворачивалась с ног на голову. И пожалуй. Единственным живым человеком среди них оставался Сенечка Горелов. И то, возможно, временно, просто по глубокой молодости, которая так скоро пройдет…

Вот с такими недоверчивыми и суматошными мыслями я ворвался в холл. Взмокший и запыхавшийся.

Ли-Ли всплеснула руками, завидев меня. И испуганно спросила.

— За вами кто-то гнался, Ник?

— Увы, милая. Просто я настолько проголодался, что воспоминания об акульих плавниках заставили меня прибегнуть к этому марш-броску. Но возраст, увы, уже не тот, так что…

У Ли-Ли было туговато с юмором. И она искренне расстроилась за мой пустой желудок.

— Но на ужин у нас, к сожалению, не акульи плавники. Жареная треска вас устроит?

— Не то чтобы… Но не умирать же мне с голода.

И я бросился вверх по лестнице, уже не обращая внимания на заботливое кваканье Ли-Ли.

Вано был в номере. И тут же с порога загудел.

— Ну и дела, Никита. Ты упадешь, когда я расскажу.

— Я и так сейчас упаду. От усталости. Лучше скажи, доктор еще не покидал гостиницу.

— Нет, слава Богу. Мы только что с ним отужинали. И на мой вопрос, что он теперь намеревается делать, Заманский ответил, что, конечно же, работать. Вот такие дела. Возможно, он врет, а возможно…

— В любом случае, Вано, нам предстоит провести этот славный темный вечерок на кладбище. Здесь мы его можем упустить. И рисковать ни к чему. А там ты мне все и расскажешь.

Когда мы спустились в холл, там к счастью никого не было. Потому не пришлось отвечать на назойливые расспросы Ли-Ли, куда мы собрались в столь поздний час. Учитывая, что она могла ненароком заикнуться о нашем уходе профессору. Нам не хотелось спугнуть его.

Из кухни неслись аппетитные запахи жаренной рыбы с луком и перцем. Я жадно вдохнул эти ароматы. Вспомнив, что какой-то умник писал, что компенсировать голод можно острыми запахами еды. Наверняка специально придумал для голодающих. И естественно, этот метод мне не помог. Когда мы с Вано пробирались сквозь густой лес к кладбищу. Мой пустой желудок так вызывающе урчал, что никакие лесные звуки не могли заглушить его песен.

Если не считать, что мы направлялись к кладбищу. Если не принимать во внимание тревожный шелест листьев и отдаленный плеск морских волн, нагоняющих легкую дрожь по телу. То в лесу было прекрасно. В этот вечер было полнолуние. Чистое черное небо. И золотая луна. Настолько полная, что казалось она вот-вот лопнет. Ее золотистые блики блуждали по кронам деревьев, по мягкому, усыпанному мелкими цветами, мху.

Мне стало жаль, что мы шли к кладбищу. Неплохо было бы, чтобы мы просто гуляли. И я поразился смелости доктора, которыйкаждый вечер совершает этот путь. Он был небезопасный. За любым деревом мог скрываться кто угодно. Таинственные шорохи опять же не способствовали спокойному вечернему моциону. Значит у Заманского были более веские причины прогуливаться здесь каждый вечер. В то, что он закаляет свою силу воли, мне верилось с трудом.

Сразу за лесом мы увидели кладбище. В ярком свете луны оно было как на ладони. Типичное кладбище. И ничего более. Типичное место где хочется выть от тоски. И где назойливо лезут в голову мысли о смерти. О том, что так не хочется когда-нибудь здесь очутиться. А если в такие моменты и находишь в себе мужество признаться, что это неизбежно. То хотелось бы, чтобы это случилось нескоро.

Мы спрятались за огромным раскидистым дубом, недалеко от главного входа. Если профессор появиться, то мы его сразу заметим. Даже если он перелезет через ограду, ему все равно придется пройти мимо нас.

Чтобы перебить мрачные мысли, мы закурили. И одновременно попытались завести разговор. Скорее от желания, чтобы просто звучали слова. Напоминая о том, что мы еще живы. И заглушая гнетущую и мертвую в прямом смысле слова тишину.

— Ну и отпуск, — вздохнул Вано, глубоко затягиваясь сигаретой. — Вместо того, чтобы развлекаться в каком-нибудь баре на берегу моря с красотками, мы проводим лучшее время на кладбище. Да еще по собственной воле. Забесплатно.

— Да уж, — согласился я. — Мне уже начинает казаться, что профессия актера не так уж и плоха. Хотя…

Я неожиданно рассмеялся. Хотя мой смех был здесь настолько же уместен, как траурный марш на свадьбе.

— Надо же, вспомнил! Мы как-то снимались на кладбище. В такое же полнолуние, да еще в начале зимы. Малоприятное занятие! Вся съемочная группа так перепугалась и перенервничала, что помогла только водка. Надрались абсолютно все! Режиссера привезли в гостиницу мертвецки пьяного. Один оператор был на ногах, поскольку оказался язвенником. У него был выбор, либо умереть от водки. Либо от страха. Он выбрал второе. И один снял этот эпизод. Самое смешное, он оказался самым удачным в картине. В стельку пьяный главный герой выглядел на экране бесстрашным суперменом. И даже получил за это какую-то премию. Как самый мужественный герой-любовник. Все потом очень долго хохотали.

— Возможно, и нам бы не помешали грамм сто пятьдесят. Хотя, представь картину. Профессор медицины откачивает на кладбище мертвецки пьяных детективов. Нет, это уже не смешно. Лучше, пока мы здесь окончательно не свихнулись, расскажи, что тебе поведал наш славный мальчик-журналист.

Я подробно пересказал Вано свою встречу с Сенечкой. Он вовсе не удивился, в очередной раз узнав о тайных увлечениях жемчужан. И даже пожалел Горелова, которому, судя по его темпераменту, тяжело приходится в этом болоте.

Затем настала моя очередь быть слушателем. И в отличие от Вано я был искренне удивлен, хотя, казалось, уже был готов ко всяким сюрпризам.

Вано, расставшись со мной, прямиком направился к доктору Ступакову. Но серьезной беседы не получилось. Поскольку в его доме он увидел весьма интересную картину.

За круглым столом, по пояс обнаженный, но с галстуком на шее, сидел Ступаков. А напротив него восседал Ки-Ки. В дорогом клетчатом пиджаке доктора, наброшенном на квадратные плечи поверх собственного пиджака. Они так увлеченно резались в карты, и их глаза настолько азартно блестели. Что не слышали ни стука в дверь, ни появления гостя. Вано уже было подумал, не присоединиться ли к ним. Учитывая, что в центре стола стояла пузатая бутыль самогона.

Заметив его в конце концов, они поначалу испугались. Но потом вежливо пригласили присоединиться к ним. Взяв с него честное слово никому ничего не рассказывать. И уже по ходу дела объяснили, что раз в неделю отводят душу за картами, играя на вещи. Но это не более, чем шутка. Потому что вещи потом безусловно возвращаются проигравшему.

Поскольку самогон уже развязал их язычки, Вано попытался выведать у доктора что-нибудь на счет болезни адвоката. Но Ступаков остался непоколебим. Сработала профессиональная привычка. Он заметил, что давал клятву Гиппократа, и о болезнях своих пациентов ничего не скажет даже под угрозой пыток.

Вано попытался перевести разговор на его племянницу Галку. Но и тут ничего не вышло. Ступаков определенно ничего не знал. Он так восхищался своей племянницей, ее скромностью и порядочностью. Что Вано подумал, уж не святая ли она дева Мария.

Вот пожалуй и все. На прощание картежники еще раз взяли с Вано клятву ничего не болтать. Хотя он заметил, что ему это ни к чему. Поскольку мужиков он не осуждает. А напротив — даже рад, что в этот городишке живут вполне нормальные люди. В ином случае их чрезмерная целомудренность уже было наводила на страшные подозрения.

— М-да, — присвистнул я. — Бедный Модест! Хотя, возможно, в чем-то они и правы. Ну посуди, Вано. Если бы каждый не держал свои пороки в тайне, чтобы случилось? Ли-Ли бы расстроилась, узнав, что муж — заядлый картежник. Сам Ки-Ки был бы в трансе, проведав, что его жена обожает здоровых, но беззубых столичных парней. У доктора разрушилась бы иллюзия о невинности племянницы, у племянницы — на счет доктора. У мэра бы…

— Ладно, можешь не продолжать. Я все понял. Впрочем, возможно, именно этими маленькими тайнами и внешними приличиями они просто сохраняют жизненное равновесие друг друга.

— Возможно, — задумчиво протянул я. — И все таки, что-то мне в истории этого городишки не нравится. Понимаешь, они как бы попытались мораль возвести в рамки закона. Но в этот виде мораль перестает быть моралью. Она превращается попросту в страх. Страх перед наказанием. Нравственность, чистота должны быть заложены в душе. А душа всегда вне рамок закона. Закон — это прежде всего разум, логика и справедливость. Но не душа. А они словно пытаются материализовать саму душу. Чтобы ей было легче манипулировать…

Ветер усилился. Сигареты кончались. Зубы начинали постукивать от холода. Тишина на кладбища становилась все более осязаемой. А профессор не появлялся. Быть может, он о чем-то пронюхал?

— В любом случае, думаю Заманский здесь не при чем, — внезапно заявил Вано, желая поскорее отсюда смыться. — Единственная причина убить адвоката была у Угрюмого.

— А это мы сейчас и посмотрим, — прошептал я и прижал палец к губам.

Вано навострил уши. Среди мертвой тишины отчетливо раздавался звук шагов. Наконец луна отчетливо осветила фигуру в широкополой шляпе. Она двигалась не то чтобы крадучись, но достаточно осторожно, опасливо озираясь по сторонам. Наконец фигура ступила на заасфальтированную кладбищенскую аллею. Это был профессор.

Выждав пару минут, мы не менее осторожно, последовали за ним. Не оглядываясь по сторонам, потому что были уверены, что в такое время никто сюда больше не сунется. Мы шли вслед за профессором, спотыкаясь о могильные плиты и прячась за мраморными памятниками. И мне уже начинало казаться, что покойникам все это может не понравиться. К тому же запах сырой земли и увядших цветов не прибавлял нам бодрости. Наконец, где-то на середине кладбища, профессор остановился. Я в очередной раз порадовался, что сегодня полнолуние. Место хорошо просматривалось. И утром мы с легкостью сможем уточнить, кто здесь погребен. На всякий случай я посоветовал Вано запомнить расположение могилы. На что он заметил, что пора сматываться.

Когда мы уходили, Заманский положил на мраморную плиту маленький букетик полевых беленьких цветов. Растущих по дороге на кладбище, в лесу. Лучших цветов он конечно принести не мог, поскольку держал свои посещения в тайне.

В гостиницу мы почти бежали. И когда распахнули дверь, у нас был такой счастливый вид, что Ли-Ли наверняка решила, что мы выиграли в лотерею. Ну, в лотерею, не в лотерею, но кое-что нам сегодня все-таки удалось сделать.

В гостиной по-прежнему витал аппетитный запах. И Ли-Ли выразила надежду, что на сей раз мы никуда не сбежим. На что я резонно заметил, что побег от жареной трески с луком и перцем — большой и непоправимый удар по нашему желудку. Наспех умывшись, мы уселись за стол. Набросившись на несчастную рыбу. Надо сказать, пребывание на кладбище не испортило наш аппетит.

— А что, доктор уже поужинал? — между прочим спросил я у хозяйки отеля.

— Да, вместе с вашим дружком, — указала она на Вано. — Но в отличие от вашего друга, он вторично ужинать не собирается.

И уже понизив голос на два тона загадочно добавила.

— Он опять ушел. Наверняка, на кладбище.

Мы сделали вид, что ее замечание нас никоим образом не взволновало. Ли-Ли с любовью украдкой поглядывала на Вано, а тот отвечал ей такими же страстными взглядами. Вообще, эта парочка суетливой курицы и ленивого бегемота годилась только для шаржа. Но я решил, что это не мое дело. Хотя тем не менее ненароком спросил.

— А что это ваш муженек не трапезничает?

Ли-Ли вздохнула, выражая тем самым печаль по поводу его отсутствия.

— По четвергам он проводит вечера у доктора Ступакова.

— И чем они, если не секрет, занимаются?

— Да какой уж секрет, — махнула она пухленькой ручкой. — Хотя вы знаете, он очень стесняется говорить об этом. Ну, о своем хобби.

— Хобби? — я взметнул бровями.

— Вы понимаете, Ки-Ки увлекается медициной. Конечно, не имея должного образования… Хотя, вы знаете, он закончил медицинское училище. Но на большее его не хватило. Вот он и совершенствует свои знания у Ступакова. Доктор настолько любезен, что согласился ему помогать.

Меня распирало от смеха. Совершенствовал знания в медицине! В перерывах между пульками. И за бутылью самогона. Я бросил взгляд на Вано. Он сидел, красный как рак, уткнув нос в тарелку, на которой валялись рыбьи потроха. Казалось, его красные щеки сейчас тоже не выдержат. И лопнут от смеха.

— Они там допоздна трудятся, — неосознанно продолжала испытывать наше терпение Ли-Ли. — Он приходит весь пропахший спиртом и йодом.

Ну, это уже было слишком. Я резко вскочил из-за стола, чтобы не грохнуться на пол от смеха. И, пробормотав что-то типа «Уже поздно, и нам пора». Потащил за собой упирающегося товарища. Но мне это не удалось. Он остался еще на пару слов с милой хозяйкой отеля.

В номере я прямо в кедах упал на диван. Вано тоже не пришлось долго ждать. В номере он вовсю дал волю своему смеху. Впрочем, он и смеялся, как бегемот. И хотя я никогда не видел, как смеются бегемоты, думаю, что именно так, как мой друг.

— Ну и глупенькая же моя Венера! Но это мне только кстати. Теперь, даже если Ки-Ки что-то заподозрит, ему придется смириться. Я просто могу его шантажировать. И в случае чего — рассказать Ли-Ли, какой он занимается медициной.

— Ты хороший мальчик, Вано. Только, думаю, не стоит рисковать.

— Стоит, Никита! Еще как стоит! Сегодня же я и рискну. Мы уже обо всем с ней договорились. Здесь есть малюсенькая комнатка, освещенная тусклой лампой. Это то, что надо! Через полчаса мы с ней там встречаемся. А пока давай решим, что нам делать. Не наведаться ли к доктору?

— Не думаю. Мы мудро поступили, что не стали заламывать ему руки прямо на кладбище. Наверняка бы его тотчас хватил удар. И теперь не следует спешить.

— Но мы его сразу бы приперли к стенке.

— И что? Откуда ты знаешь, у какой могилы он останавливался. Может, это к делу вообще не имеет никакого отношения. А может, там похоронена его прабабушка. К примеру, она была уличной девкой. И профессор, зная нравы этого городка, не спешит афишировать свои родственные связи. Так же он может заявить, что каждую ночь поочередно останавливается у разных могил и кладет на них цветы. Дабы почтить память умерших. Может, у него такое хобби? И попробуй потом докажи, что ты не осел.

— М-да, — вздохнул Вано. — Пожалуй, ты прав. Из-за своей Венеры я вообще голову потерял. Туго стал соображать. Конечно, Никита, на месте завтра все и узнаем.

— Думаю, скоро придется звонить Васе, — я почесал затылок. Не скажу, чтобы мне этого не хотелось. Просто не хотелось лгать.

— Ага! — засмеялся Вано. — Боишься. Васька не глупая девочка, сразу догадается что ты втюрился. Кстати, что-то давно не видно твоего хомяка.

— Она прекрасно знает, что если в ближайшее время попадется мне на глаза. В Жемчужном появится второй труп. А это слишком много для такого порядочного города. Вот девочка и притаилась. А Ваське все-таки звонить придется. Неплохо бы побольше узнать о прошлом Угрюмого. И главное — был ли адвокат на его свадьбе. Похоже, что все нити ведут к отцу Белки. Как это ни печально. Хотя и профессор небезынтересен с его непонятной любовью к кладбищенским местам. Ну что ж, нужно потерпеть до завтра. А там, глядишь, мы все и выясним. Учитывая, что завтра же и похороны адвоката.

Вано поморщился.

— И что у тебя за талант портить людям настроение. Нужно быть идиотом, чтобы напоминать другу о похоронах перед свиданием.

Вано, наспех взбрызнувшись одеколоном из соленых огурцов, поспешил удалиться. А я тут же открыл настежь балкон. Хотя этот запах не в состоянии был перебить даже чистый озон Жемчужного.

Пока я рассуждал, из какой гадости могли приготовить такую парфюмерию и кто это так ненавидит своих покупателей, в дверь постучали. Я позволил войти. На пороге показался профессор Заманский. Похоже, он успел переодеться, но забыл про ботинки. И я заметил на них прилипшую грязь. Профессор перехватил мой проницательный взгляд. И заметно смутился.

— Гуляли, профессор? — вежливо и без задней мысли спросил я.

— О, да! Я обожаю в это время ходить к морю. И вам советую. Это укрепляет нервную систему. Исчезают все дурные мысли.

Я вспомнил, в каком месте могут исчезнуть дурные мысли. И позавидовал выдержке профессора.

— Вы просто так, на чай, или по делу?

— И да, и нет. Но от чая, пожалуй, откажусь. Мне бы хотелось узнать, вам что-нибудь удалось раскопать по этому делу?

— И да, и нет, — повторил вслед за ним я. — Но, похоже, все нити ведут к Угрюмому.

Профессор нахмурился. И стал мять свои сильные жилистые руки.

— Я думаю, это не те нити, которые вам нужны. Боюсь, что вы можете ошибиться.

Я пожал плечами.

— Во всяком случае, пока мы выяснили, что только у Угрюмого была причина задушить адвоката. Ведь несчастный покойный был долгое время влюблен в его жену.

— Да?! — воскликнул профессор. Искренне удивившись. — М-да, не знал, не знал. Впрочем, и откуда мне было это знать? Я мало с кем здесь общаюсь.

Разве что с покойниками, по ночам. Отметил я про себя.

— Охотно верю. Но все же… Вы здесь около года. Может быть, вы заметили что-нибудь необычное в поведении адвоката.

— Нет, — твердо ответил он. — Ничего. Кроме того, что он и Угрюмый больны раком. Но не думаю, чтобы это могло быть причиной для убийства.

— А вам не показалось странным, что адвокат слишком уж скрывал свою болезнь. Даже теперь о ней все умалчивают.

— Ну, о том, что умалчивают, это не так уж и странно. Больные зачастую держат в тайне свои недуги. Это их право. А особенно гордые, честолюбивые люди. Каким и был убитый. Я думаю, что он боялся больше всего на свете жалости и сочувствия. Вот кроме Ступакова никто и не знал. А после смерти… Возможно, он взял с него слово, что и после смерти тот будет молчать. Учитывая, что свой недуг он наверняка скрывал и от жены. Так что… Хотя, я профессионал и от меня это скрыть было невозможно. Я как-то попытался завести разговор об этом с доктором. Но тот почему-то категорически отверг мои предположения. Возможно, я и сам виноват. Если бы я рассказал ему, что кое-что смыслю в этом… Я чувствую свою вину. Но я не думал, что адвоката убьют. Я думал, что у него еще есть время…

— Вы занимаетесь непосредственно этой проблемой? — я пристально посмотрел на профессора.

Он достойно выдержал мой взгляд.

— То, чем я занимаюсь, — моя профессиональная тайна. Поэтому я и оказался в это тихом местечке, где никому нет дела до заезжего столичного доктора. Поймите меня правильно. Если взялся за дело, лучше чтобы об этом никто пока не знал. До его завершения. И это не только предрассудок, примета. Просто чем меньше знают, тем больше возможностей успешно это дело завершить. Тем меньше мешают лишними вопросами, замечаниями. И потом… Если это дело провалиться, люди об этом не узнают. И это их в очередной раз не разочарует. Обманутые надежды на выздоровления гораздо хуже самой болезни. Это все, что я могу вам сказать.

— И все же… Меня не покидает мысль, что вы проявляете участие в судьбе Угрюмого.

— Участие? — он сделал вид, что удивлен. — Поймите, этот человек болен. И вряд ли тюрьма способствует его выздоровлению. Мне его просто жаль.

— И Белку вам тоже жаль?

— Конечно, она же останется сиротой, — отрывисто ответил он. И пошел к выходу. И у дверей задержался. — Так что советую вам хорошенько подумать, молодые люди. Человеку мало осталось. И если его незаслуженно держат в тюрьме…

— Доктор, — неожиданно спросил я, — а вы завтра будете на похоронах адвоката?

Он вздрогнул. И побледнел. Он не всегда умел держать себя в руках.

— А почему нет? Я здесь жил некоторое время. И традиции горожан уважать обязан. Всего доброго.

Заманский махнул на прощание рукой. Как-то странно. Одной кистью. На миг этот жест мне показался знакомым. Что это уже было когда-то. И нечто подобное я уже видел. Вот так же профессор стоит у двери. Так же недоволен моим последним вопросом. И так же взмахивает рукой на прощание. Одной кистью.

Тьфу ты, похоже вечернее посещение кладбища плохо влияет на мою психику. Я встряхнул головой. Мне не хотелось думать. Мне хотелось спать. И все же перед сном. Уже укутавшись в теплое одеяло. Я успел на секунду подумать, что профессор, как и все эти жители, лжет. Похоже, и в этом он соблюдает их традиции. Впрочем, лично мне он был симпатичен. На этой альтруистской мысли я погрузился в глубокий сон.

И мне снились могилы, целующийся Сенечка с адвокатом, Модест с топором, и прощальный жест профессора, поправляющего при этом галстук. Этот глубокий бред сменяющихся картинок не позволил мне проснуться, когда скрипнула дверь и Дон Жуан, похожий на бегемота, проник на цыпочках в номер. И лег на соседнем диване, при этом сладко вздыхая, наверняка, при воспоминании о жарких поцелуях верной жены Ки-Ки.

Это утро, как и следовало ожидать, выдалось довольно печальным. Даже погода не выдержала и расплакалась проливным дождем, словно скорбя по безвременно погибшему адвокату.

Мы с Вано надели строгие костюмы, которые взяли с собой в расчете на то, что во время отпуска хоть разочек сходим в дорогой ресторан, куда не пускают в кедах и джинсах. И конечно, никак не ожидали, что это пригодится совсем для другого случая. Вот уж правду ничего нельзя планировать в этой жизни. И ничего в этой жизни нельзя предугадать.

На кладбище мы шли через тот же лес. И наша прогулка была ничем не веселее предыдущей. Собирались на похороны горожане. И когда мы наконец пришли, то возле гроба уже было порядком людей. И это зрелище было не из приятных.

Взахлеб рыдала жена адвоката Лариса Андреевна. В черном костюме и в черной повязке обрамляющей ее аккуратненькую прическу, она все равно походила на учительницу. Модест Демьянович, который на сей раз белое без колебаний сменил на черное, поддерживал ее за руку. По другую сторону от нее стоял доктор Супаков и машинально шептал вдове слова утешения. Почти одновременно с нами подошли мэр и его семья. Женщины мэра и в трауре выглядели великолепно. Словно из каталога мод для деловых женщин. К ним сразу же подскочил Гога Савнидзе, вырядившийся словно для грузинского национального праздника. Он, покручивая пушистые усы, что-то взахлеб говорил мэру, видимо намечая план проведения похорон. А чета Кис-Кис скромно стояла в стороне, под руку, со скорбной миной на лице. Мы подошли к Сенечке, который в траурном костюме выглядел довольно карикатурно. Он оживленно болтал с пампушкой Галкой. И нам пришлось перебить их разговор.

— Вот так бывает, — грустно заметил Сенечка. — Никогда не знаешь, что произойдет в следующую минуту. Но если об этом задумываться, придется жить в вечном страхе. Но в таком случае зачем вообще жить? Лучше об этом не думать.

— Не думать об этом на кладбище невозможно, — возразил я.

— А я согласна с Сеней, — пропищала румяная Галка, которая вообще не привыкла ни о чем думать. — Надо просто жить, и все.

Мэр города, как и полагается, стал говорить первым. Он был действительно красив, этот здоровый мускулистый парень с рекламного плаката зубного порошка. Но речь не соответствовала его внешности. Он говорил стандартные фразы, которые, видимо, с трудом выучил. И при этом частенько запинался, подыскивая нужные слова. Впрочем, это никоим образом не умаляло его достоинства в глазах его подружки Галки. Которая заворожено смотрела на своего кумира, начисто забыв по какому поводу он выступает.

Поскольку речь мэра не способствовала созданию трагического настроения. Я шепнул Вано, что теперь самый момент незаметно отойти и взглянуть на могилу, к которой вчера подходил профессор. Сегодня, впрочем, профессор так не появился, так что никто ничего и не заподозрит.

Мысленно попросив прощения у покойного, мы потихоньку стали двигаться в нужном направлении. И наконец увидели нужный нам памятник четырехугольной формы, у подножия которого лежали беленькие цветы. На удивление они выглядели абсолютно свежими, словно их только что сорвали. Похоже профессор вдохнул в них всю свою любовь, подарив тем самым долгую жизнь. Мы приблизились к памятнику и с нетерпением взглянули на фотографию.

Сердце мое подпрыгнуло и оборвалось. С фотографии на нас смотрела Белка. Рыжеволосая грива, черные задорные глаза, горделивый подъем головы.

— О Боже! — захрипел Вано. — Это же Белка.

— Не хватало! — одернул я его. — Ты что читать не умеешь? Вера Степановна Шмелева.

— М-да, не отличить. Как удивительно они похожи. Значит, наш гениальный профессор не просто так появился в Жемчужном.

Я не успел ответить, потому что услышал позади себя торопливые шаги. И резко оглянулся.

— Что вы тут делаете! — крикнула на ходу Белка. — Не хватало, чтобы вы добрались и до могилы моей матери.

Я ужасно был зол на нее, вспоминая, с каким воодушевлением она распускала про нас грязные слухи. Но выяснять отношения на могиле ее матери было бы слишком. Поэтому, сделав каменное лицо, я процедил сквозь зубы.

— Нам наскучило слушать дежурные фразы вашего мэра. Вот мы решили немного прогуляться. Впрочем, мне незачем перед тобой оправдываться. Хотя бы на могиле матери подумай о своем поведении.

И я, дернув Вано за рукав, зашагал прочь.

— Никита! — тихо и спокойно окликнула она меня. — Это вы принесли эти цветы?

Я оглянулся. И не ответил. Мне хотелось, чтобы до поры до времени она не знала про ночные прогулки профессора.

Белка приняла мое молчание за согласие. И так же тихо и спокойно сказала.

— Спасибо. Здесь кроме меня теперь никто не бывает, — и она, чтобы не расплакаться, отвернулась. Нам же ничего не оставалось, как только уйти.

Когда мы вернулись на траурную церемонию, свою речь уже заканчивал Ступаков. Она была последней. Гроб покойного молча опустили в могилу. И присыпали землей. И только тогда как-то резко и даже некстати успокоилась Лариса Андреевна. Она стояла с бедным лицом, сцепив со всей силы перед собой руки. И бессмысленными глазами смотрела на могилу.

Как и положено, люди еще немного постояли у свежей могилы, а потом стали медленно разбредаться. А Лариса Андреевна все еще продолжала стоять, бессмысленно вглядываясь в маленький холм. К ней подходили и мэр, и Ступаков, и Гога Савнидзе. Но она отрицательно качала головой, видимо, отказывая им в просьбе проводить ее домой.

Когда стало совсем пусто, мы с Вано тоже решили сделать попытку. Хотя были уверены на все сто, что нам она откажет тем более, поскольку побоится лишних вопросов, отвечать на которые она еще не готова. Но вопреки всему она неожиданно согласилась. Мы попытались вежливо взять ее с обеих сторон под руки, поскольку было похоже, что она может упасть. Но жена адвоката с достоинством ответила.

— Спасибо, я способна еще ходить самостоятельно.

Некоторое время мы шли молча. Падал мелкий дождь, под ногами растекалась грязь. В мертвой тишине живым был только шелест деревьев.

— Не надо меня щадить, — первой нарушила она молчание. — Я знаю, о чем вы хотите меня спросить. И теперь… Когда уже все кончено, я могу ответить. Вы ведь хотите знать причину, по которой могли убить Кирюшу.

— Мы говорили со многими, кто его близко знал. Никто этих причин не назвал, — в тон ей ответил я.

— Они вам не лгали. Потому что никто ничего не знал. А Кирилл… Он был идеальный человек, настоящий талант. Он бесплатно помогал людям, читал эти лекции, пытаясь воззвать к разуму и добру. И его попытки не прошли даром. Он ненавидел преступность. От рук преступника же и погибнув. Это ужасно.

В таких ситуациях слова утешения, как это бывает, частенько застревают в горле. Поскольку кажутся фальшивыми. И несоразмерными горю.

— Вы знаете, он любил эту женщину… Жену Угрюмого… Вам наверняка уже об этом рассказали, — она невольно поморщилась. — Но меня он полюбил по-настоящему. И мы с ним прекрасно жили, поверьте. Но к этой женщине он по-прежнему испытывал какое-то болезненное чувство. О, нет, это была уже не любовь. Скорее это была навязчивая идея. В которой основным было — оскорбленное самолюбие: почему она выбрала Угрюмого, а не его? Игорь был достаточно тщеславен. И, наверное, это не давало ему жить.

— Вы считаете, что смерть Веры была неслучайной?

— Я этого не сказала, — Лариса Андреевна поправила повязку, словно она давила ей на голову и мешала думать. — Конечно, эта женщина умерла от болезни сердца. Это не секрет, что у нее был врожденный порок. В тот вечер она поругалась с мужем. И убежала в гостиницу, забыв про свои лекарства, которые регулярно принимала. И в тот вечер…

Библиотекарша неожиданно всхлипнула. И продолжала уже словно задыхаясь.

— Мне больно об этом говорить, и, возможно, мой муж не одобрил бы это. Но когда он мертв, главное для меня — найти убийцу. Так вот, в тот вечер он не выдержал. Он знал, что она там одна и прямиком направился к ней. Он мне потом все сам рассказал. Он проник через черный ход, чтобы его не видели Ли-Ли и Ки-Ки, и встретился с ней. Он говорил ей, что расскажет ее мужу какую-то тайну… В общем, фактически шантажировал ее.

— Вы знаете, что это за тайна?

— О, нет! Кирилл хранил ее до конца своих дней. И до конца своих дней считал себя виновным в смерти Веры. Вы меня понимаете? У нее не выдержало сердце, но она умерла уже после его ухода, клянусь вам. Он же не знал, что у нее нет лекарств. Боже, как он рыдал, когда она умерла. Он клялся, что это единственный бесчестный поступок в его жизни! Что его толкнуло на это безумная страсть и уязвленное самолюбие. Он плакал, положив мне голову на колени. Целую ночь плакал. Хотел пойти и во всем сознаться. Но я его, конечно, отговорила. Это было стечение обстоятельств. И в любом случае его никто бы не признал виновным. Никогда не признал. Хотя это могло навсегда бы лишить его репутации. И нам бы пришлось покинуть Жемчужное. А это — выше моих сил, в любом другом месте мы бы просто пропали. И я его отговорила. Он все это время пытался искупить свою вину. Его лекции стали более яркими, более эмоциональными. Каждая становилась настоящим произведением искусств. И каждой лекцией он себя и наказывал, и оправдывал одновременно. У правды ведь две стороны. Разве не так?

— Вам, наверное, тяжело было выслушать его признание.

— Да, конечно! — она гордо встряхнула головой. — Но я его очень любила. И могла простить ему все. Я ни разу его не упрекнула. И он был благодарен мне до конца дней.