Город призраков Сазанович Елена

Впрочем, никто профессора и не подозревал. Это же гений, случайно оказавшийся в Жемчужном. Конечно, если бы он предвидел ход событий, то, возможно, отказался бы от мысли каждый вечер посещать могилу Веры. Именно эти визиты на кладбище и выдали его с ног до головы.

— И все же, парень, ответь. С какой такой стати Заманский побежал к Угрюмому, когда все были на похоронах? — загудел Гога Савнидзе на весь холл. — Не прощу своим идиотам, что они не подбросили тогда в камеру «жучка»!

— Думаю, пора их простить, — успокоил я Гогу. — Все очень просто. Угрюмый наверняка видел, что Заманский вышел через черный ход вместе с адвокатом. Возможно, свидетелем самой сцены убийства он и не был. Но надо быть круглым дураком, чтобы в конце концов не понять, кто убийца!

— Тогда какого черта, Угрюмый молчит! Он что — уже успел соскучиться по тюряге!

— Думаю, он не соскучился. Но… Угрюмый болен. И он прекрасно знает, над какой проблемой продолжает работать его бывший друг. Вот поэтому он его и не выдавал. Но когда понял, что ему не сносить головы. То, наверняка, решил, что лучше умереть от рака, чем получить «вышку» за убийство, оставив на дочери несмываемый позор. Вот он и вызвал Заманского, чтобы предупредить, что расскажет обо всем. А предупредить он его решил только потому, что по натуре — честный человек. Не желая, чтобы это выглядело местью за то, что когда-то он отсидел за него. Второй раз отдуваться за Заманского у него наверняка не было никакого желания. Так что, думаю, завтра все подтвердится, когда вы получите признание Угрюмого. И совсем скоро он будет на свободе. Жаль что адвокат мертв, иначе следующую лекцию он наверняка бы посвятил справедливому возмездию от судьбы.

Заманский в прошлом избежал тюрьму благодаря Угрюмому. Теперь же, благодаря Угрюмому, он в нее попадет. Все возвращается на круги своя. И как оказалось, жизнь подарила ему всего лишь отсрочку.

Я перевел дух. И взъерошил мокрые от пота волосы.

— Вот, собственно, и вся история. В которой возможно присутствуют много вымышленных фрагментов. Но факты из нее не исключить. Поэтому теперь мы можем умыть руки. И предоставить все следствию.

В холле царила полнейшая тишина. Казалось, даже некогда возмущенные и удивленные лица теперь приобрели оттенок усталости и некоторого равнодушия. Все стало на свои места. Теперь городу ничто не угрожало. И Жемчужное вновь превращалось в чистое и высоко моральное место. Поскольку преступление совершил приезжий человек. Что явилось еще одним доказательством, что к гостям города нужно относиться с крайней осторожностью.

Я смотрел на профессора. Он уже поднял голову от тарелки и в упор смотрел на меня. Не знаю почему, но под его взглядом в мою душу закрались сомнения: а прав ли был я, отдав этого гения на людской суд. В его взгляде не было ни страха, ни ненависти. Скорее какая-то обреченность. И благодарность. И это еще более смутило меня. Это был взгляд не негодяя, а человека, загнанного в угол. Человека, которому теперь, благодаря нам, возможно, никогда так и не удастся совершить великое открытие. И спасти человечество от страшной болезни.

Наконец Заманский глухо произнес.

— Скажите, можно мне посмотреть записи адвоката.

Это походило на последнее желание человека, которого скоро должны казнить. И я как палач, молча кивнул головой в знак согласия.

Папки адвоката лежали на рояли. Профессор, окруженный с двух сторон Гогой и Вано, приблизился к нему. Вместе с ними у рояля сгрудились и все остальные жители Жемчужного. Все склонились над роялем, вглядываясь в аккуратный почерк адвоката.

Это была моя главная ошибка. Не всегда следует исполнять волю обреченного. Поскольку обреченный всегда верит в свой шанс на спасение. И Заманский им воспользовался.

Неожиданно погас свет. Началась нервная суматоха, кто-то закричал, несколько человек упало. И поскольку одновременно несколько человек пытались нащупать выключатель и зажечь свет, то это не сразу удалось сделать.

Свет осветил взволнованные лица горожан Жемчужного. Но среди них уже не было профессора Заманского. Распахнутая настежь дверь, через которую врывался сильный ветер с дождем в звуковом сопровождении грома, указывала на путь его бегства. Все по инерции бросили на улицу. Но, естественно, Заманского и след простыл. А грязь, ливень и гром служили ему надежным прикрытием.

В этой ситуации не растерялся только Гога Савнидзе. Он сразу же стал названивать в участок и требовать людей для поиска преступника. Наконец он бросил трубку. И властным тоном прогремел.

— Не беспокойтесь, друзья. Можете спокойно расходиться по домам. Профессор от нас не уйдет, — он повернулся к нам с Вано. — А вам — отдельное спасибо от всех жемчужан. Хотя до субботы еще два дня, я завтра же предоставлю вам милицейскую машину. И вы спокойно сможете уехать, чтобы с чистой совестью наслаждаться законным отпуском.

Уже в своем номере, завалившись в обуви на диван и забросив руки за голову, я ответил заботливому Гоге. Хотя выслушал это Вано.

— На счет чистой совести еще можно поспорить. Как ты считаешь, Вано? Что-то у меня какая-то кошка скребет по сердцу. Представь, совсем скоро профессор мог бы осчастливить мир своим открытием. И ни кто иной, а мы ему в этом помешали. Не слишком ли много мы взяли на себя?

— Да ну тебя, Никита! — махнул рукой Вано. — Какое нам дело. Мы выполнили свой долг, и не более того. А потом, откуда тебе знать наверняка, что профессор стоял на грани величайшего открытия. Возможно, он просто блефовал. Так, пожалуй, оно и было. Блеф чистой воды!

— Но зачем ему понадобилось лгать? — не согласился я с ним. — Он же не мог предположить, что совершит убийство.

— Ты хорошую рассказал сказочку, Никита. Эти олухи тебя слушали, выпучив глаза и вникая каждому слову. И главное — веря в каждое слово. Но я-то знаю, что половина из рассказанного тобой, есть только твои творческие фантазии. Конечно, факты ты не извратил, но в остальном… А вдруг все-таки профессор приехал только для того, чтобы замочить адвоката? Разве такое не возможно? А если адвокат давно шантажировал его, и профессор решил с ним рассчитаться. И выдумал про какое-то открытие века, чтобы потом на суде, на всякий случай, ему смягчили наказание.

— Скорее это твои фантазии, Вано, — я упрямо покачал головой. — Профессор не такой человек. И ты это прекрасно знаешь. Он не способен на заранее спланированное убийство. Его к этому вынудили. Об этом же говорят и записи адвоката. И если честно, где-то мне этот Заманский симпатичен.

— И убийцы бывают вполне симпатичными людьми. Только на их обаяние попадаются глупые сыщики.

— Спасибо на добром слове. И все же… Меня не покидает мысль, что у профессора был сообщник. А это не вписывается в рамки моего рассказа, понимаешь? Кто-то же выключил этот дурацкий свет!

— Ну, во-первых, кто-то из сердобольных жемчужан, возможно, пожалел профессора. Или, возможно, этот спаситель сам болен раком, или один из его родственников. И он не был заинтересован, чтобы спаситель человечества оказался за решеткой. Но я тебе это объясняю не потому, что это могло быть. Этого быть не могло!

— Почему ты в этом уверен?

— А потому что скорее всего Заманский сам же и выключил этот свет. Он ближе всех находился к выключателю. А в это время все, как бараны, опустили головы, вглядываясь в записи, как будто они в этом что-то смыслили. И заметь, профессор сам предложил просмотреть записи, заранее зная, что они расположены недалеко от выключателя, на рояле. Вот и вся арифметика.

— Ты относишься к этому стаду баранов?

— Увы, — Вано развел руками. — Согласен и каюсь — ошибся. Во-первых, я не обратил внимания, что там выключатель. Во-вторых, профессор был окружен кучей бдительных жемчужан. И я расслабился. Мне плевать было на эти лекции адвоката, я и так растратил на них уйму времени. Но, понимаешь, сработал стадный инстинкт. И профессору стоило только протянуть руку в сторону… Поэтому, Никита, собирай чемоданы. Завтра мы пошлем ко всем чертям собачьим этот паршивый город! И у нас еще будет целых три недели, чтобы прекрасно провести отпуск в каком-нибудь милом городке, кишащем преступностью, ночными клубами и девицами сомнительного поведения. Я с удовольствием окунусь в этот сумасшедший и далекий от совершенства мир.

Я был согласен с Вано. Но во мне не чувствовалось радости. Что-то не давало мне покоя. Казалось, что где-то я совершил грубую ошибку, пытаясь поскорее развязаться с этим делом.

— Кстати, — сказал Вано, когда мы уже улеглись спать и выключили свет. — Как ты думаешь, стоит ли обращаться к мэру по поводу компенсации за часть отпуска, потраченную на благо Жемчужного?

— Думаю, об этом они сами догадаются. Мы же не благотворительная организация, — в моем голосе сквозило раздражение. И чтобы не заводить себя до конца, я пожелал Вано спокойной ночи. Но еще долго не мог уснуть. Вкравшаяся прямо в сердце назойливая кошка расцарапывала сомнения своими острыми коготками…

Утро выдалось замечательное. После ночного дождя в наше окно приветливо стучались яркие солнечные лучи. Запах чайных роз, растерявших свои лепестки после долгих ливней, одурманивающе разносился по комнате. Погода словно приветствовала нашу победу и наш скорый отъезд, призывая насладиться продолжавшимся отпуском.

И жизнь уже не казалась такой трагичной, как накануне вечером. Напротив, моя кошечка, видимо, погрузилась в долгий сон или просто умерла от бессмысленных мучений совести.

Из душевой раздавался бодрая песенка Вано. Если можно гудении водосточной трубы назвать песней. Вскоре мы с со спортивными сумками на плечах спускались в холл. Еще на лестнице мы услышали мычание и хрюканье Гоги Савнидзе, доносившееся из холла. Наверняка празднует победу. Он сам вызвался подвести нас до райцентра, чтобы уже самому уладить там дела в прокуратуре и повесить на себя лавровый венок победителя.

И действительно, спустившись вниз, мы заметили Гогу. Он чинно восседал за столом, уплетая горячие булочки с корицей. Но его лицо, вопреки нашим ожидания, не соответствовало румяным сладким булочкам и было слегка побледневшее и кислое. Неужели Гогу не тешат мечты о скором лавровом венке? Нет, скорее всего шеф милиции просто устал.

Завидев нас, он кивнул, приглашая разделить скромную трапезу.

— Что-нибудь случилось? — прогудел Вано, с ходу ухватив несколько горячих булочек, чтобы Гога не успел доесть их все.

— Да нет, — пробубнил тот. — Просто Заманского пока не нашли. Но вы не волнуйтесь, ребятки. Мы его обязательно разыщем. Городок небольшой. Дороги все перекрыты. Никуда он от нас не уйдет.

Без особого оптимизма Гога продолжил.

— А вы спокойно поезжайте, я вас сам довезу. И по дороге мы рассчитаемся. Мэр отвалил вам из городского бюджета кругленькую сумму. Так что вы теперь сможете сорить деньгами и на красоток, и ночные клубы. В другом месте, вы ведь знаете, в Жемчужном такие развлечения не проходят.

От его любезностей у меня создалось впечатление, что Гога мечтает поскорее отправить нас ко всем чертям собачьим только бы подальше от этого благословенного места. Впрочем, мы этому не собирались противиться. И я решил, что ни землетрясение, ни наводнение, ни еще что-либо не поколеблет наше решение убраться отсюда. Пусть даже окажется, что к утру маньяк перерезал всех жемчужан. К счастью ни землетрясения, ни наводнения, ни маниакальных преступлений не произошло. Да и жемчужане пребывали в полном здравии. Но, не смотря на это, по моему здоровому оптимизму все-таки был нанесен сильный удар.

Когда я дожевывал последнюю булочку, чуть ли не силой вырванную из лап Гоги, дверь настежь распахнулась. И на пороге появилась Белка. Я с легкой грустью взглянул на нее. Моя несостоявшаяся любовь была в это утро удивительно хороша. Но скорее не радость за отца придавало ее румяному личику такое очарование. А скопившиеся в огромных черных глазах слезы.

Я приблизился к ней. И слегка потрепал по щеке.

— Ну же, не плачь, девочка. Ты обязательно встретишь хорошего парня. Достойного тебя и твоего колледжа, который ты закончила с отличием. У меня, к сожалению, не такое прекрасное образование.

Но похоже, она не была настроена на шутки. И похоже, не собиралась убиваться по поводу моего отъезда. Белка резко отпрянула от меня. И прошептала.

— О, Никита… Ты уже знаешь… И все равно… Все равно ты решил уехать…

Я ничего не понимал. И попытался что-то возразить. Но к нам подскочил Гога, который с чрезмерной любезностью схватился за мою сумку, выступая в роли носильщика.

— Все, Задоров, пора, — поспешно сказал он. — Кстати, я могу вам посоветовать отличный курорт — «Лазурный». Пальмы, море, персики валяются на дороге, а девушки…

Гога тащил меня за собой, тараторя на ходу и слегка отталкивая в сторону Белку. Которая настойчиво бежала за нами. Цепляясь за мой рукав и о чем-то прося. Однако я не мог разобрать о чем. Поскольку Гогин громовой тембр не мог заглушить и пушечный выстрел. На улице, окончательно обнаглев, он стал практически силой заталкивать нас в машину. Этого мои нервы уже не выдержали. Грубо оттолкнув его, я приблизился к Белке.

— Девочка, ни о чем не волнуйся. Заманского обязательно разыщут. Твой отец ни в чем не виновен. Он сегодня же будет на свободе…

— В том-то и дело, что не будет! — закричала она сквозь слезы.

— Не понял, — я оглянулся на Гогу. — Гога, ты что, чокнулся. А слово джентельмена!

— Никита, мотай-ка ты лучше отсюда. Дело слегка осложнилось, но, поверь, мы все уладим. Я прекрасно знаю, что Угрюмый невиновен. Остались только формальности.

Вано, который уже уютно разместился в машине, при слове «формальности», которое больше всего ненавидел, не выдержал и вылез из автомобиля.

— Какие-такие формальности? — обратился он к Гоге.

Гога тяжело вздохнул.

— Эх, ребятки, я же как лучше хотел. Вы и так нам здорово помогли. Так вот и не хотелось забивать вам голову пустяками. На разрешение которых уйдет пару дней. Я и девчонку просил ничего вам не говорить. Так она просто влюбилась, вот и нашла предлог, чтобы упросить Задорова остаться.

— Мне кто-нибудь может что-либо объяснить! — чуть ли не заорал я. — Почему в этом паршивом городе так и не научаться говорить по делу!

— Никита, — Белка сглотнула слезы. — Папа сегодня сделал чистосердечное признание. Он заявил, что это он убил адвоката.

Этого я не ожидал. И взглянул на своего товарища. Тот, вытаращив глаза, смотрел на Белку.

— Чушь какая-то, — пробормотал Вано.

— И я говорю — чушь, — с готовностью подтвердил Гога. — Очередные причуды Угрюмого. Заманский, сбежав, сам подписал себе приговор. Подтвердив свою вину. А Угрюмый всегда был чокнутым.

— Не смейте так говорить об моем отце! — закричала на него Белка. — Он никогда не был чокнутым. Или вы всегда великодушие называете сумасшедшим?

Я не выдержал.

— Извини, Белка. Но если это великодушие… Я согласен с Гогой. Нормальным это не назовешь. С какой стати ему проявлять великодушие к Заманскому? Или он что, метит в ранг святых? Не получится! Твой папочка повторяется. Один раз он уже взял на себя вину. Во второй раз это действительно выглядит сумасшествием. И, боюсь, в этом случае мы ничем уже помочь ему не сможем. Мы сделали все, что в наших силах. И поэтому с чистой совестью можем убраться из этого города, который, по-моему, просто кишит сумасшедшими. Кроме вас, конечно, Гога, — с иронией заметил я. Но тот не понял мою насмешку. И удовлетворительно хмыкнул.

— Правильно, Никита. Поехали. «Лазурный» и впрямь лучший курорт на побережье. Не пожалеете.

Я был не на шутку взбешен. Меня достала эта история, противоречащая всякой логике и здравому смыслу. Угрюмый вел себя, как недоумок. Даже если допустить, что он и впрямь мечтал помочь спасению человечества от страшной болезни. Но не ценой же собственной жизни! В конце-концов Заманский мог и впрямь лгать, что стоит на пороге великого открытия. В конце-концов, даже если это и так, есть тысячи способов помочь ему довести дело до конца. А потом уже судить.

— Поехали, — твердо сказал я. — Угрюмый рано или поздно скажет правду. Или споткнется на каком-нибудь факте. Я по собственному опыту знаю, что доказать и фактически обосновать свою выдуманную вину гораздо труднее, чем — свою невиновность.

И не обращая внимания на слезы Белки, одобренный Гогой, который за последний час стал для меня чуть ли не братом, я стал залезать в машину. Уверенный, что никто на сей раз не помешает нашему отъезду. Но в очередной раз я ошибся. Тем более в последнюю очередь ожидая этого от Вано. Который больше моего мечтал вырваться из этого местечка.

Но на сей раз мой товарищ поступил алогично. Схватив меня за рукав. И твердо сказав.

— До субботы еще два дня, Никита. Думаю за два дня «Лазурный» никуда от нас не денется. И не затеряется в тумане моря голубом. А мы в субботу спокойненько доедим туда на маршрутном автобусе.

— Ты что — чокнулся, — закричал я на него. — Зачем тебе это? Или ты собираешься встать на колени и умалять Угрюмого, чтобы он взял свои слова обратно? К черту! Если он хочет усложнить свою жизнь — это его дело!

— Нет, Никита. Просто я сильно сомневаюсь в твоем замечании на счет доказательств собственной виновности. Я по своему опыту знаю, что все наоборот. Если человек сознается, не важно — придумал он это или нет, никто не станет больше им заниматься. А если этот человек и раньше имел проблемы с законом… К тому же не стоит на пороге величайшего открытия века… А мы ведь знаем, что он не убивал. И просто не имеем права теперь остановиться на полпути, отдав человека на растерзание закону. Я уже на этом собаку съел, и ты это помнишь. И не хочу во второй раз переживать такое. И тебе не советую, даже в первый раз. Поверь, такой опыт не обогатит твою душу.

Вано вновь становился сентиментальным. Вано вновь отрывался от земли, если это возможно. Учитывая его девяносто килограммов. Но на сей раз я знал, чем это вызвано. Я отлично помнил ту историю, когда невиновного засадили за решетку. И Вано тогда промолчал. И после всю жизнь из-за этого мучился.

Поэтому сейчас мне ничего не оставалось, как только тяжело вздохнуть. И развести руками. Глядя на растерянного Гогу Савнидзе.

— Увы, Гога. Вам, конечно, надоело каждый день лицезреть наши рожи. Поверьте, нам так же приятно любоваться вашими. Но, боюсь, иного выхода нет. Вы просили нас остаться, чтобы найти истину. Истину мы нашли, но часть ее по-прежнему за решеткой. Теперь нам остается разрубить железные прутья. И, надеюсь, вскоре мы это сделаем.

— Тоже мне, поэты, — зарычал Гога и махнул своей обезьяньей лапой. — Вот и писали бы стишата вместо того, чтобы по канавам лазить.

— Вы не очень гостеприимны, — заметил Вано.

— Гость хорош, когда его немного, — бросил нам на прощанье Гога. Громко хлопнул дверцей автомобиля, и, сорвавшись с места, оставил вместо себя облако густой пыли.

Белка улыбалась. И глядя на ее румяное личико, на рыжие волосы, в которых путались яркие лучи солнца, я подумал, что два дня в этой дыре, возможно, пойдут мне даже на пользу.

— Спасибо, ребята, — кивнула нам девушка.

— Пожалуйста, — оскалился я. — Учитывая, что за последнее время у нас уже вошло в привычку расхлебывать ваше постоянное вранье. Надо полагать, у тебя это наследственное? Все время лгать. При этом, умудряясь обливать себя грязью. Твой милосердный папенька во второй раз попадает в тюрягу благодаря своему вранью. Ты выглядишь безграмотной, заблудшей овечкой, несмотря на престижный колледж и природную чистоту. Вы что, мазохисты? Чем хуже — тем лучше?

— Отстань от девушки, Никита, — заступился за Белку Вано. — Это ее личное дело.

— Прекрасно! Наконец-то сработал закон физики! Противоположные заряды притягиваются. Или, если хотите, философии. Единство и борьба противоположностей. Или…

— Заткнись, — оборвал меня Вано. — Два дня — это не так уж и много. А сейчас нам неплохо бы повидать Угрюмого.

Мне ничего не оставалось делать как согласиться с этим предложением. И мы, приказав Белке поджидать нас в гостинице, прямиком направились в городскую тюрьму.

Я бы слукавил, сказав, что в этот час Гога Савнидзе продолжал оставаться для меня родным братом. Скорее наши отношения теперь выглядели очень даже наоборот. Гога надеявшись, что сегодня наши рожи уже не будут мельтешить перед ним. Ошибся. И при этом горько разочаровался. Я его понимал. Дело было фактически раскрыто. И фактически нашими руками. И Гога мечтал побыстрее избавиться от нас, чтобы принимать солнечные ванны славы в одиночестве. Но поскольку мы остались и решили продолжить расследование, Гога подозревал, что славой придется делиться. Сейчас он вполне бы уже справился и без нас. Заманский практически подтвердил свою вину побегом, улик против него было достаточно. Так что оставалось только убедить упрямого Угрюмого не делать больше глупостей. И Гога рассчитывал, что это он способен сделать и самостоятельно.

Но мы решили не рисковать. Понимая, что в любую минуту может появиться некий важный дядя издалека. Который может попытаться спасти не только Заманского. Но и его высокий авторитет в научном мире. А Угрюмого упрятать за решетку. Уже навсегда. При чем с чистой совестью. Поскольку тот сам признался в этом преступлении. Поэтому мы с Вано не очень-то полагались на самостоятельность и честность Гоги. И решили сами довести дело до конца.

Естественно, Гога нас встретил далеко не с братскими объятиями. Но когда я, пытаясь успокоить Гогу, заметил, что если сегодня мы выудим у Угрюмого правду, то завтра обязательно смоемся. Шеф милиции слегка успокоился.

Мы уже прекрасно знали методы работы Гоги Савнидзе. И его слабость к подбрасыванию всякого рода жучков. Поэтому Вано тут же твердым голосом, не терпящим возражений, перешел в атаку.

— Гога, ты прекрасно знаешь, что я профессионал в своем деле, — загудел мой товарищ не без гордости. — Конечно, теперь я работаю в частном порядке, но это ничего не меняет. Я прекрасно прослежу за Угрюмым, если ты позволишь, чтобы мы его доставили на место преступления для проведения следственного эксперимента.

— Прекрасно проследишь, — усмехнулся в черные пушистые усы Гога. — Так же как проследил за Заманским? Когда он нажимал на выключатель.

— Гога, — погрозил ему пальцем Вано. — За Заманского мы оба в ответе. Так что… Поверь, Угрюмый никуда не смоется. Учитывая, что при эксперименте будем мы трое: я, Никита и Угрюмый. И куча зевак уже не сможет помешать ему сбежать. Ты согласен?

— Учитывая, что он никуда бежать и не собирается, — невинно добавил я. — Он же сам признался в убийстве и теперь спит и видит, как усядется на электрический стул. Может быть, об этом он мечтал с самого детства.

Гога отмахнулся от меня как от назойливой мухи-шалуньи. И обратился к Вано. Учитывая, что внешне они были очень похожи, здоровенные кабаны, издающие звуки, напоминающие гудение водосточной трубы. Было похоже, что отношение Гоги к моему другу слегка менялось в сторону потепления. Поэтому я решил понаблюдать их со стороны. Не вмешиваясь и не прерывая этого затяжного, ласкающего слух, мычания.

— Послушай, друг, — обращаясь к Вано загудел Гога. — Но почему тебе могут помешать парочка моих ребят?

— Я прекрасно отношусь к твоим ребятам, — ответила вторая водопроводная труба. — Но ты не учитываешь характер Угрюмого. Этот парень весь в себе. Он скрытен до ненормального. И если на месте будем только мы с Никитой, есть шанс, что он расколется. Тем более он-то понимает, что мы раскрыли дело. К тому же по просьбе его дочери. А твои ребята… Думаю, при них он и рта не раскроет.

Перекинувшись еще парой-другой реплик, две водосточные трубы наконец-то договорились. И вскоре мы втроем вышли из этого печального здания. Я, мой друг Вано и святой мученик Угрюмый.

Конечно, в первую очередь нам нужен был Угрюмый не для следственного эксперимента. Мы просто хотели остаться с ним наедине и в таком месте, где никакой жучок не способен засунуть свой электронный нос в частную беседу.

Но уже по дороге к гостинице (точнее — к месту преступления), когда мы попытались начать разговор. Угрюмый сразу же пресек наши душеспасительные беседы. И на прямой вопрос, зачем он взял вину на себя, он прямо ответил:

— Я сказал правду.

Нам ничего не оставалось, как положиться на задуманный эксперимент и там попытаться словить его на лжи. К тому же накануне мы очень внимательно изучили материалы дела, чтобы ориентироваться, что Угрюмый знает о преступлении, а что — нет.

Перед воротами мы резко притормозили. Я широко открыл массивные железные двери, пропуская Угрюмого вперед.

— Ваш выход, артист, — с пафосом сказал я. — Теперь вы нам и покажете, как пришили несчастного адвоката.

Угрюмый спокойно прошел вперед. И уверенно направился к месту преступления. Для преступника он вел себя уж слишком хладнокровно.

Он остановился точно на том месте, где лежал убитый адвокат. Этого и следовало ожидать, поскольку именно здесь его и подловила чета Кис-Кис.

— Значит вы поджидали адвоката у ворот и, увидев его, подкрались и задушили? — начал допрос мой товарищ.

Угрюмый пожал плечами. И уверенно ответил.

— Зачем у ворот? Я поджидал его у этого дерева. Я видел, как он прошел в гостиницу через черный ход, видимо, направляясь к Заманскому, и стал ждать, когда он выйдет обратно. Он и вышел. Я на него и напал.

— По всей видимости, у вас была веская причина убить его? Он вас шантажировал?

— Да. Именно так и было. Он шантажировал меня тем, что грозился расскажет все моей дочери. Ну, о связи моей жены и Заманского.

— Вы ведь об этой связи знали давно.

Угрюмый молча кивнул. И отвел взгляд.

— Мне неприятно говорить на эту тему. Я убил адвоката. И давайте с этим покончим.

— В таком случае, почему вы сразу отрицали это?

— Не знаю… Ну, скорее я рассчитывал на случай. Я думал, вы ничего не докажете.

— Против вас и не было явных улик. И логичнее, чтобы вы обрадовались, узнав, что вместо вас засудят Заманского. Вы, видимо, не питаете к нему самых лучших чувств.

Он опять утвердительно кивнул. У него на все был готов ответ.

— В начале я так и подумал. Возможно, подсознательно я мечтал, чтобы засудили Заманского. Но потом… Сегодня утром, когда я узнал, что якобы все улики против него Я почувствовал вину. Моя ненависть к нему в любом случае несравнима с моей совестью. Я бы не смог спокойно жить, зная, что невиновный — в тюрьме. Поэтому я выбрал правду, вместо вечного чувства вины. В общем, я раскаялся.

Разговаривать с Угрюмым было невыносимо тяжело. Он говорил уверенно, твердо и спокойно. Настолько правдиво глядя на нас своими честными глазами. Что мне на миг показалось. А почему бы и нет? Мы с Вано переглянулись. И по его глазам я понял, что он не верил ни единому слову Угрюмого. Пришло время доставать главный козырь. И Вано незамедлительно этим воспользовался.

— Чем вы задушили Угрюмого?

— Обычным шнурком. Это — первое, что попалось мне под руку.

— Первое, что попалось вам под руку — был шнурок из ботинка профессора Заманского?

Тут он впервые смутился. Но это длилось только мгновение, и мы едва смогли его уловить. Да, этот парень умел держать себя в руках. Он был силен, как бык. И, похоже, он отлично знал ради чего лжет. И, надо полагать, эта причина была очень веской.

— Хорошо, я украл этот шнурок у профессора, какое это имеет значение. Я же вначале сказал, что у меня была мысль подставить Заманского. Но теперь я от этой мысли отказался.

— Как выглядел этот шнурок, какого он был цвета?

— Я не помню.

— А вот здесь, парень, ты несешь чушь! — я не выдержал и повысил голос. — Я бы допустил, что ты мог это утверждать, если бы шнурок попал к тебе сразу перед преступлением. Ты бы придумал, что было темно, что ты находился в состоянии эмоционального стресса и всякую подобную чушь. Но в тот вечер ты не мог украсть этот шнурок! Тебя в тот вечер не было в номере Заманского! Заманский никуда не выходил. А если и выходил, то в то время, когда мы видели тебя под нашими окнами! Поэтому, если ты и украл этот злополучный шнурок, то мог это сделать только заранее. И поэтому ты имел возможность его разглядеть.

Угрюмый вызывающе встряхнул копной темных волос. И его глаза блеснули. Похоже, он не собирался отказываться от своей игры.

— Я не думаю, что следствие станет углубляться в такие незначительные психологические подробности, имея на руках признание в убийстве. Но в любом случае — спасибо. Теперь я всегда могу сказать, что нашел этот шнурок на дороге у гостиницы. И это было первое, что попалось мне под руку. И откуда мне знать, что этот шнурок принадлежит профессору Заманскому. С которым я давно дружил и верил в его научные эксперименты. И никогда в жизни не подвел бы его под вышку!

Угрюмый не отрываясь смотрел на нас. Слегка приподняв подбородок и по-прежнему сверкая чернющими глазищами. Это был вызов. Он все рассчитал правильно. Мы же ничего от него не добились.

— Вас бы надо было прозвать не Угрюмым, а Упрямым, — раздраженно заметил я, когда мы стали собираться назад.

Похоже, Вано оказался прав. Доказать свою вину, даже если она тысячу раз придуманна, гораздо проще. Люди больше склонны верить плохому. Ведь для них непривычно возводить на себя напраслину. Проще в эту напраслину поверить.

Сейчас нам ничего не оставалось, как вернуть Угрюмого в тюремную камеру. Но на обратном пути я все же решил отомстить ему за его упрямство.

— Ваша дочь очень переживает. Поверьте, очень. И, если честно, я не знаю, как она будет без вас жить. Вы единственный были для нее защитой в этом городе, где все настроены против нее.

Он поморщился, словно от невыносимой боли. Стиснул зубы. И процедил.

— Мне очень жаль. Но моя девочка очень сильная. Я это знаю. Она сможет это пережит. И я надеюсь, что ей повстречается достойный человек…

Гога поморщился, как только узнал, что мы так ничего и не вытянули из Угрюмого. И уверил нас, что его предложение на счет нашего отъезда остается в силе. В конце-концов, добавил он, расколоть Угрюмого — это дело пары-тройки дней. И не более. Так же, как и разыскать Заманского. А его ребятки обязательно разыщут профессора и без нас. Гога настолько переживал на счет нашего отпуска в «Лазурном», настолько мечтал, чтобы мы поскорее улеглись под пальму рядом с бронзовыми девушками, что я невольно подумал, какое у него доброе сердце. А вслух сказал.

— Мы не сомневаемся в прекрасной работе ваших сотрудников. И все же мы собираемся досмотреть этот спектакль до конца. Но не волнуйтесь, Гога, все равно аплодисменты достанутся исключительно вам.

Вано же был настроен по-деловому. И по-деловому поинтересовался у шефа.

— Вы допросили всех, кто присутствовал на том вечере, когда сбежал Заманский? Может быть, кто-нибудь видел, кто выключил свет?

Гога махнул рукой.

— Да ну вас! Вы что, думаете, что самые умные здесь? Конечно, я расспросил. Никто ничего не видел. А ближе всех к выключателю находился Заманский. А ваша подшефная, эта чертова Белка, вообще умудрилась утром устроить скандал по поводу нашей работы. Видите ли, она утверждает, что мы палец об палец не ударили, чтобы разыскать профессора. Ух, не завидую этому гению, если он попадется ей под руку. Жуть как она его ненавидит. Даже заявила, что сама станет разыскивать Заманского. Так что ребятки, мой вам совет. Мотайте отсюда, если не хотите окончательно испортить себе отпуск.

Мы поблагодарили Гогу за чрезмерную заботу о нас, и поспешили удалиться. И у выхода столкнулись с Сенечкой Гореловым. Его глазки возбужденно блестели. Веснушки стали еще ярче. И он радостно размахивал газетой.

— Читали?

Мы отрицательно кивнули.

Он сунул нам газету. И крепко пожав руку. С чувством заявил.

— Молодцы! Вы прекрасно распутали это дело! Это преступление действительно станет преступлением года! Жаль, что вы уезжаете, давно я не встречался с такими классными ребятами.

Мы тут же заверили Сенечку, что он не менее классный, и у него будет еще возможность с нами пообщаться.

На улице мы пробежали глазами по строчкам. Пожалуй, Модест Демьянович не солгал, утверждая, что Сенечка блестящий литератор. Статья была написана действительно талантливо, без лишнего пафоса, но пронизанная тонким психологизмом и умеренной эмоциональностью. И все же это не помешала мне со злостью скомкать газету и выбросить в мусорку.

Вано недоуменно на меня посмотрел.

— «Никакой талант не способен оправдать преступление. Талант служит всему человечеству. Но это не значит, что он имеет право распоряжаться жизнью одного человека», — процитировал я Сенечку.

— Ты что, с этим не согласен? — усмехнулся Вано.

— Слишком умно и запутанно. И такое ощущение, что он этим сказал то, что не хотел. А возможно, просто неверно высказал свою мысль, — я приостановился и слегка дернул Вано за рукав. — Слушай, дружище, может быть, ты мне точнее сформулируешь, зачем мы здесь остались? Неужели единственная причина — это Угрюмый. Но ты ведь не меньше моего знаешь, что все улики против Заманского. Вот и газета уже подтвердила: ему не отмыться.

— Я думал, что ты понимаешь, Никита, — нахмурился Вано.

Я кивнул.

— Значит все-таки не всегда факты способны возобладать над интуицией. Даже у такого толстокожего парня, как ты.

— У этого толстокожего парня, между прочем, очень ранимое сердце, — засмеялся Вано беззубой улыбкой. — Я, как впрочем и ты, окончательно не уверен в виновности Заманского. И если ты думал, что в ночь перед нашим несостоявшимся отъездом твоя дурацкая кошечка обошла меня, то ошибаешься. Она так же нагло влезла в мою душу и скреблась там, что было сил.

— Но если бы не признание Угрюмого, никакая кошка не помешала нам отсюда смыться, а, Вано?

— Как знать… К тому же главное — результат. Мы же остались. Слишком уж гладко выстроились улики против Заманского. Такое ощущение, что к ним очень осторожно, ненавязчиво, но очень целенаправленно нас подводили. Подталкивали. И мы клюнули, как полные идиоты. Потому что для нас — что было главным?

Вано хотел сам ответить на свой риторический вопрос. Но это сделал за него я.

— Для нас было главным — поскорее отправиться на законный отдых.

— Вот именно. К тому же успокоили свою совесть тем, что доказали невиновность Угрюмого. А с Заманским что-то упустили. Не думаю, что он такой идиот, чтобы оставить второй шнурок в своем номере. Так убийца не поступает. Даже если он тысячу раз рассеянный гений.

— Если это не Угрюмый и не Заманский, тогда кто же? — я вопросительно взглянул на Вано.

Он глубоко затянулся сигаретой и посмотрел мимо меня, куда-то вдаль. Там, на горизонте солнечные лучи слету пронзали бирюзовую морскую поверхность и уже было непонятно, где заканчивается море и начинается небо.

— Красиво, — задумчиво произнес я. — Однако кто же все-таки это мог быть?

— Это тот, кто более всего был заинтересован в смерти адвоката. Тот, кто ненавидел Заманского и попытался его подставить. Знаешь, в виновности профессора меня окончательно заставило усомниться признание Угрюмого. Даже если допустить, что он бестолковый романтик или идеалист, пекущейся обо всем человечестве. Он все равно не взял бы вину на себя по второму разу. Нет, этого просто не может быть. Он что-то видел. И он точно знал, что Заманский не убийца.

— Или у него были более веские причины, чтобы взять вину на себя.

— Я это тоже допускаю. Только какие? Допустим, он болен раком… Не думаю, чтобы он так пекся о собственной шкуре, мечтая избавиться от этой болезни с помощью профессора. Для чего? Чтобы здоровеньким взойти на эшафот?

— Пожалуй, более точные ответы могут дать только Угрюмый и Заманский. Только если первый молчит, но сидит поблизости, то где же черти носят последнего?

— Это нужно спросить у чертей, — Вано хлопнул меня по плечу. — Или у одного чертика, который спрятал профессора. Вот его поисками и следует, наверное, заняться. Для этого придется напрячь всю свою склеротическую память.

Напрягать память мы решили в гостинице. К тому же там нас должна была ожидать Белка. И мы туда незамедлительно отправились. Впрочем и в желудках у нас уже давно ворчал голод. И успокоить его могла только стряпня Ли-Ли.

Так оно и получилось. Мы подоспели к самому обеду. Ки-Ки уже восседал за столом, а возле него суетилась пухленькая хозяюшка Ли-Ли. Они дружелюбно поприветствовали нас. И Ли-Ли выразила крайнее сожаление, что мы так и не отправились на Лазурный берег. Где действительно смогли бы хорошенько отдохнуть.

— Неужели мы так вам надоели, — подмигнул ей Вано.

— Ну что вы! — Ли-Ли замахала ручками. — Напротив, мы так рады, что вы у нас поселились. Особенно после этой страшной трагедии. Гостиница сразу так опустела. Уже нет этих прекрасных вечеров, где все мы собирались за чашкой душистого мятного чая и играли в дурачка на мудрые высказывания. И все же… Просто мы очень вас понимаем. Вы провели сложную и тяжелую работу. И наверняка нуждаетесь в отдыхе.

Похоже о нашем здоровье пекся не только шеф милиции и Сенечка Горелов. Похоже забота о нашем здоровье и полноценном отдыхе становились смыслом жизни всех жемчужан.

Я огляделся. И хотел уже было направиться к себе в номер, за Белкой. Но все же остановился и решил спросить.

— Скажите, Ли-Ли, а где эта прекрасная рыжеволосая лгунья?

Ли-Ли нахмурилась, но тут же вновь изобразила на лице подобие дружелюбной улыбки.

— Ах, Белка, — ласково промурлыкала она, разве что не сказав «Белочка». — Она вас так долго ждала. Но вы же знаете, она ужасно нетерпеливая девочка… Несмотря даже на ее блестящее образование. Это, конечно, нас страшно потрясло… Мы были так не правы в отношении ее…

Похоже, престижный колледж произвел на всех должное впечатление, подумал я. И сразу же понял, что все-таки ошибся. Поскольку Ки-Ки вдруг буркнул, будто между прочим.

— Мы ее вышвырнули отсюда, — коротко сказал он. И вновь принялся шумно хлебать горячий супчик.

Ага! Изменить привычки все-таки удается не сразу. Особенно дурные.

— Ну, что ты, Ки-Ки, — закудахтала Ли-Ли, обращаясь к мужу. — Зачем же так грубо. Конечно, мы вынуждены были попросить ее…

— Мы ее вышвырнули за шкирку, — вновь коротко и невозмутимо промычал Ки-Ки, пережевывая кислую капусту.

— Ой, какой ты невыносимый, — всплеснула руками Ли-Ли.

Похоже комедия продолжалась. Прежде чем сказать несколько нужных слов, они по часу толкут воду в ступе. Неужели вновь придется на них рявкнуть. Но рявкнуть мне не довелось. Поскольку Ли-Ли, уловив мой гневный взгляд, тут же пресекла мои возможные грубости. Вновь защебетав.

— Вы знаете, эта девушка очень любопытна. Я ее застала в номере профессора. А Гога Савнидзе приказал мне туда никого не пускать. А она шарила там по шкафам. Вот я и попросила ее…

— Вот мы и вышвырнули ее, — вновь промычал Ки-Ки. Похоже, ему доставляло удовольствие вспоминать сам процесс вышвыривания Белки.

Мы с Вано переглянулись.

— Она ничего с собой не унесла? — спросил мой товарищ.

— В руках у нее ничего не было, — ответила Ли-Ли. — Но как знать… Мы же не могли ее обыскивать. А она носит такие широкие платья, не по размеру. Так что утверждать…

— Наверняка что-нибудь утащила, — крякнул Ки-Ки.

— А как она объяснила свое присутствие в номере профессора? — попробывал расспросить хозяев Вано.

— Никак. Она гордо заявила, что все работники органов правопорядка — тупоголовые чурбаны, — Ли-Ли не выдержала и поморщилась. — Она их еще как-то там называла. Но мое воспитание не позволяет… Так вот она заявила, что сама отыщет этого негодяя Заманского. Знаете, я до сих пор не перестаю удивляться тому, что эта девушка могла закончить такое престижное…

— Ну, в любом случае вам с нею, милая, не сравниться, — откровенно язвительно заметил я. Но Ли-Ли не поняла моего сарказма. И слегка покраснела, как и положено воспитанной дамочке, услышавшей комплименты в свой адрес.