Город призраков Сазанович Елена

Мы уселись за стол. И по примеру Ки-Ки принялись за горячие щи, причмокивая от удовольствия. Может, Ли-Ли и полная дура, но — надо отдать ей должное — готовила она превосходно.

— С вами уже говорил Гога Савнидзе по поводу вчерашнего вечера? — на всякий случай полюбопытствовал я.

— Да, да, — с готовностью ответила Ли-Ли. — Конечно. Но, увы, никто ничего не заметил. Но зато все подтвердили, что профессор ближе всех находился к выключателю. Похоже, он специально там стал. Это ужасно! Такой с первого взгляда интеллигентный и воспитанный человек. К тому же — выдающийся ученый. У меня просто в голове не укладывается. Хотя надо сказать, он всегда вел себя странно. Пропадал по вечерам. Пренебрегал нашими вечеринками. И даже блестящими лекциями адвоката, царство ему небесное. И вообще с неохотой с нами беседовал… Опять же эти его странные посещения кладбища.

Про себя я, впрочем, отметил, что с некоторыми странностями профессора сам был во многом солидарен.

— И вообще, — продолжала Ли-Ли кудахтать и махать крыльями. — Недаром его недолюбливал адвокат. Конечно, адвокат не был совершенством. Особенно после всего того, что мы о нем узнали. Но любой человек имеет право на слабости. И нельзя же из-за человеческих слабостей человека убивать. А потом еще так нагло бежать от правосудия. Мы, конечно, все виноваты, не досмотрели. Уткнулись как бараны в записи адвоката. Хотя они так любопытны. И все же… Зачем я побежала? Надо было мне затушить последнюю свечу, а не просить об этом у девчонки…

У меня уже начинала болеть голова от ее болтовни, но при последних словах я резко прекратил свой внутренний зубной скрежет. А Вано чуть не подпрыгнул на стуле.

— В чем дело? — испугалась Ли-Ли, заметя наши горящие выпученные глаза.

— Вы… Вы сказали, что попросили Белку затушить свечу? Значит, она не пошла со всеми к роялю.

— Ну, да, возможно. Да, да. Она и затушила. И пожалуй, осталась. А что такое? В этом нет ничего удивительного. Ей всегда было плевать на лекции несчастного адвоката. Она никогда ими не интересовалась. Так что с какой стати она должна была вместе со всеми бежать и смотреть на эти записи…

Информация была настолько ценной, что я сразу же простил этой общипанной курице ее несусветную болтовню.

— Значит осталась одна Белка. И значит — она могла видеть, кто…

— Ах вот вы о чем, — всплеснула руками Ли-Ли. — А я и не подумала сразу. Да, конечно, могла. Но… Но вряд ли видела. Иначе она бы об этом сказала. Наверняка бы сказала. Она так ненавидит профессора. И она наверняка бы подтвердила, что именно он нажал на выключатель.

Мы с Вано, не намереваясь больше наслаждаться ее болтовней, быстро поблагодарили за ужин и поднялись к себе наверх. Чтобы обсудить детали.

— Так, Никита, — Вано в предвкушении удачи потер руки. — Нам немедленно нужно ее разыскать. Если Заманский все-таки убийца, настолько хладнокровный, невозмутимый и даже талантливый, что даже нас ввел в заблуждение. Значит Белке может угрожать опасность. Учитывая, что она скорее всего ему никакая не дочь. Но наверняка она что-то знает. И наверняка что-то украла из номера Заманского. А возможно, даже знает где он.

— А если все-таки он не убийца? — вернулся я к нашим недавним сомнениям.

— В таком случае существует угроза Заманскому. Опять же — Белка. Если она находилась поодаль от рояля, ближе всего к выходу, вполне могла видеть в какую он побежал сторону. И затем, пошарив в его номере, окончательно выйти на след. Учитывая ее ненависть к Заманскому, эта бестолковая дура может выдать профессора. И мы уже ничего не сможем сделать. В городе ведь всех устраивает, что он — убийца. Во-первых, приезжий, значит горожане остаются чистыми. Во-вторых, гений, значит это преступление в чем-то сделает их паршивый городок знаменитым. А Гога, возможно, нам даже не позволит встретиться с Заманским. И наконец-то вышвырнет отсюда. И ничто уже не сможет помочь профессору… В любом случае нам сейчас нужна Белка. Либо для ее спасения, либо для спасения Заманского. Я склонен ко второму.

Куда бежать на поиски этой бестолковой девчонки мы не имели понятия. Оставался только ее дом. Может быть, там мы сможем найти след, ведущий к ней и Заманскому.

Не мешкая, мы бросились к окраине города, к берегу моря, где жила Белка. Эта рыжеволосая бестия, не раз заставлявшая громко стучать мое сердце.

К дому Белки мы шли, обсуждая сложившуюся ситуацию. Которая выглядела довольно странно. Белка явно что-то скрывала. Она определенно видела того, кто выключил свет, помогая тем самым профессору сбежать. Но почему она умолчала об этом? Я вполне допускал, что она не доверяла Гоге Савнидзе. Но она вполне могла все рассказать нам.

Либо она чего-то боялась. Либо сама решила разрешить эту задачу, желая отомстить за отца. Вполне возможно, что существовало еще третье «либо». Но мы его не могли сейчас вычислить. И нам оставалось только молиться, чтобы эта наглая девчонка оказалась дома.

Наши молитвы не были услышаны. Дом был заперт на ключ. На всякий случай мы постучали во все окна, но на стуки никто не откликнулся. Оставался единственный способ: Вано должен был вспомнить, что он прекрасно разбирается в замках. Этот был весьма незатейлив. И Вано, ковырнув пару раз отмычкой, легко его «откупорил».

Мы осторожно вошли в дом. В комнате витал запах жареной яичницы с луком — похоже, Белка совсем недавно отсюда убежала, не забыв перед этим перекусить.

— И что мы будем делать? — мрачно спросил Вано. — Очень уж сомневаюсь, что обыск этой лачуги нам что-нибудь даст. И уж тем более не верю, что здесь мы отыщем карту, на которой будет указан путь к убежищу профессора.

Я бухнулся на диван, который при этом вызывающе скрипнул.

— Эта девчонка сама нарывается на неприятности, — заметил я с раздражением. — Возможно, ей угрожает опасность. Но это не значит, что мы сейчас станем бегать по всему городу и разыскать Белку. Чтобы, как благородные рыцари, броситься в бой со злым профессором.

— Я все же склонен думать, что опасность грозит профессору, — возразил Вано. — И если Белка его вычислила, ему уже ничто не поможет. Гога с удовольствием предъявит ему обвинение. И твой гадкий хомяк в этом ему с удовольствием поможет. Даже если Угрюмый по-прежнему будет настаивать на своей виновности, никто его не признает виновным. Все шишки посыплются на Заманского.

— А это еще как сказать, — возразил я. — Заманский не глуп. Он легко может подготовить себе защиту, учитывая огромные связи. А уж если он и впрямь не виновен… Он приложит все силы, чтобы доказать свою непричастность к убийству. И никакой Гога не сможет воспрепятствовать этому. У Заманского наверняка среди знакомых есть прекрасные адвокаты. И он легко выйдет из игры. А кто останется? Только Угрюмый. Который добровольно сделал признание. И никому уже не будет дела — почему он взял вину на себя. Для Савнидзе ведь главное — повесить на свою башку лавровый венок и возвратить безукоризненную репутацию городу. А Модест Демьянович, наверняка, еще подготовит блестящую речь. В которой убедительно докажет, что их высоконравственный город приложил все усилия, чтобы спасти эту заблудшую душу. Но, видно, напрасно. Поскольку эта душа уже давно находилась на дне. А так как третьего не дано… И выбора нет тоже. Либо Заманский, либо Угрюмый…

Не успел я произнести последнюю фразу до конца. Как случилось непредвиденное. Неожиданно мы услышали шум в соседней комнате, в которую не заглянули по своей природной тупости. Этот шум был настолько внезапным. Что поначалу мы даже ничего не сообразили. Какой-то грохот, звон стекла, шлепок о землю…

Спотыкаясь, мы бросились на эти звуки. И вбежав в комнату, сразу же заметили открытое настежь окно и фигуру человека, шмыгнувшего за угол дома. Не сговариваясь, мы тут же распределили роли: я бросился к окну, легко перепрыгнул через него и упал в кусты, а Вано побежал к двери. Мы решили окружить незнакомца. И нам это удалось. Когда я обежал угол дома, то заметил Вано, который повалил наземь какого-то человека и чуть ли не уселся на него верхом. Я, перепрыгивая через кустарники и цветы, которых в Белкином саду было более чем предостаточно, в мгновение ока очутился возле своего приятеля. И тут же узнал поверженного врага.

— Ай да встреча, профессор! — улыбнулся я. — Вот уж никак не ожидал вас здесь встретить. Прекрасное вы подыскали убежище. Никто бы в жизни не скумекал, что вы прячетесь у девушки, которая вас ненавидит. А как же свое пребывание вы скрывали от нее самой? Прятались на время прихода Белки в кустах? А ночью, когда она засыпала, пробирались тайком в ее дом, чтобы прикорнуть на диванчике? Зря вы так рисковали профессор. Белка натура нервная, она плохо спит по ночам. Она могла вас запросто застукать. Или вы настолько боитесь холода и дискомфорта, что предпочитаете быть пойманным, нежели ночевать как бомж на улице. Я прекрасно вас понимаю! Южные ночи — такие холодные! А вы — такая утонченная натура…

Он не дал мне излить желчь до конца. И крикнул.

— Прекратите! Это уже не смешно!

— В убийстве я вообще нахожу мало смешного! — также резко оборвал его я.

Не знаю почему, но в эту минуту я был убежден на все сто, что Заманский и является убийцей. И доводы Вано, и мои подозрения, которые вселила в душу поганая кошка сомнений, показались в этот момент всего лишь нашими фантазиями. Профессор лежал на земле. И вид у него был отвратительный. Всклоченные немытые волосы. Грязный дорогой костюм. Красивое лицо скривлено, словно от зубной боли.

В этот момент он очень был похож на убийцу.

Наконец Вано помог ему подняться. Заманский даже не соизволил встряхнуть с одежды песок и пригладить свою шевелюру. Он неожиданно прямо посмотрел мне в глаза. Затем так же откровенно взглянул на Вано. И, уже обращаясь к моему товарищу, решив, видимо, что он более внушает доверия и менее похож на клоуна. Твердо заявил.

— Я должен идти.

Я не выдержал и расхохотался во весь голос.

— Как невинно и как наивно! Вы должны идти? А позвольте узнать, куда? У вас видимо срочное дело? Смею предположить, что вы еще кого-то не успели укокошить. Наверное, какого-то важного свидетеля и теперь пытаетесь наверстать упущенное. Может быть, вам помочь? Я могу, к примеру, подержать кирпич, пока вы будете связывать невинную жертву.

Заманский полностью проигнорировал мои насмешки. И даже не взглянул в мою сторону. Его взгляд по-прежнему был устремлен на Вано.

— Я хочу пойти в прокуратуру с признанием. Конечно, я могу позволить, чтобы вы сопровождали меня. Но тогда это уже будет выглядеть иначе. Вы, думаю, согласитесь со мной, что добровольное признание на данный момент — единственный для меня выход.

Вано хмурился, словно что-то соображая. Наконец он сказал.

— Профессор, вы сейчас бежали, чтобы отправиться в прокуратуру?

Заманский утвердительно кивнул. И я вновь рассмеялся.

— Вано, ты что спятил? Твое прямодушие меня поражает! Или ты впал в детство и стал верить всем людям на слово?!

— Прекрати, Никита! — грубо прервал меня товарищ. — Это не цирк. Мы должны разобраться…

— Не удивлюсь, что пока ты будешь разбираться, профессор успеет вытащить револьвер. И укокошит нас на месте.

Заманский в ответ на мои слова, покорно вывернул карманы, так же не смотря в мою сторону.

— Это уже лишнее, профессор, — ответил ему благородный Вано. — Лучше пройдемте в дом. Здесь нас могут увидеть. А там мы спокойно сможем поговорить.

Но профессор уперся как баран. Вновь доказывая, что его долг — немедленно явиться в прокуратуру. Иначе может быть поздно. К тому же он боялся, что вот-вот появиться Белка.

— О, вы стали чересчур пугливы! — по-прежнему изгалялся я. — Боитесь какой-то девчонки. Поверьте, пока вы с нами, она вас и пальцем не тронет. Мы сумеем вас защитить!

— Я ее не боюсь, — сухо отрезал профессор. — Я боюсь другого. Она может помешать мне пойти в прокуратуру.

Я присвистнул от удивления. А Вано, похоже, не удивился. Он по-прежнему морщил лоб, что-то соображая.

— Нет, профессор, — наконец строго и четко произнес мой напарник. — Пока мы от вас не узнаем всю правду, вы никуда не уйдете. И поверьте, ваше благородство никому не принесет пользы. Кроме настоящего убийцы. Думаю, вы не собираетесь ублажать преступника?

Заманский безнадежно махнул рукой, и торопливо направился в дом. Мы последовали за ним. На ходу я не переставал удивляться, бросая ехидные реплики.

— Благородство! С каких пор, Вано, убийство стало именоваться благородством. Не со времен ли Каина? Вполне возможно, что он тоже имел веские причины для убийства, если только капнуть поглубже…

Вано не слушал мой бред. Он по-прежнему хмурился и морщил свой большой лоб.

Тогда я принялся с жаром нашептывать своему товарищу, чтобы он немедленно раскрыл все свои карты, иначе я вообще не имею понятия, как себя вести и выгляжу полным дураком. С определением «полный дурак» Вано с радостной готовностью согласился. И заметил, что в моем случае («довольно тяжелом») самым верным будет молчание, так как времени на объяснения не было, а по ходу дела я обо всем догадаюсь сам, если не совсем полный кретин. Ну, если меня и можно было иной раз квалифицировать как «полный дурак», то определение «совсем полный кретин» — было уже слишком. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как полностью согласиться с приятелем. Замолчать, предоставив ему полную свободу действий.

Я уселся на тот же скрипучий диван, демонстративно забросив ногу за ногу. И поскольку меня так и подмывало съязвить что-нибудь этакое, я решил довольствоваться сигаретой. И жадно затянулся горьким дымом. Вано последовал моему примеру, хотя и собирался держать рот открытым. А профессор, конечно же, отказался. Он всю жизнь боролся с раковыми заболеваниями и не мог себе позволить такой пагубной привычки.

— Я вас слушаю, — наконец сказал Заманский. Его лицо вновь стало красивым и спокойным. — Вы хотели что-то узнать. Хотя я лично не имею малейшего понятия, что могу сообщить вам такого, что бы не мог рассказать в милиции.

— А мне кажется совсем наоборот, — возразил ему Вано. — Ответьте, профессор, с каким-таким признанием вы собираетесь явиться в прокуратуру?

Заманский пожал своими широкими плечами. И изобразил недоуменное лицо.

— Это же предельно ясно. Я хочу сделать признание в убийстве. Это я убил адвоката. Его убил я.

— Что же раньше вам мешало сделать такое признание? — продолжил вежливый допрос Вано.

— Пожалуй, страх. А еще… Я не думал, что Угрюмый возьмет вину на себя. Это уже слишком.

— И узнали о признании Угрюмого вы только сегодня. Не так ли? Подслушав наш разговор. Вы были в соседней комнате и все слышали.

Профессор молча кивнул.

— Но еще вы слышали другое. Например, что мой друг Никита заметил, что у обвинения нет выбора. Либо вы, либо Угрюмый?

— Я не понимаю, к чему вы клоните, — растерянно пробормотал Заманский.

— Все вы прекрасно понимаете! — Вано слегка повысил голос. — Вы прекрасно слышали, как Никита разглагольствовал на эту тему. Как убеждал меня, что если вы выпутаетесь, Угрюмого запросто осудят. Поскольку он сомнительный тип с сомнительным прошлым и совершенно без связей. Если бы вы услышали, к примеру, что есть третье подозреваемое лицо, вы бы вряд ли стремглав бросили в милицию. Не так ли?

— Рано или поздно я бы сознался, — возразил ему Заманский. Но сделал это довольно неуверенно.

— Ах, ради Бога, не лгите! Вы не могли допустить одного, чтобы посадили Угрюмого! Вы не могли позволить, чтобы он второй раз за вас отдувался! Вы, как и Угрюмый, безусловно что-то скрываете и что-то знаете. Но вы не признавались в этом милиции, поскольку рассчитывали, что они докопаются до истины сами. К тому же, на ваше счастье, здесь оказались мы. Вот почему вы и настаивали на проведении расследования. Но вы никак не ожидали, что мы именно вас признаем виновным. Вы рассчитывали на что-то другое. На какую-то другую правду. Настоящую правду.

Вано сделал паузу, искоса посмотрел на Заманского и продолжил.

— И уж конечно, вы никак не ожидали, что Угрюмый возьмет вину на себя. Но дело приняло совершенно иной оборот. И слова Никиты о том, что выбора нет: либо вы, либо Угрюмый — подтолкнули вас к окончательному решению. Безусловно, вы понимаете, что можете выкрутиться. Особенно учитывая тот факт, что вы невиновны. Но тем не менее вы также четко осознаете, что Угрюмый, взявший вину на себя, сам не выпутается никогда. И поскольку третьего не дано… Вы приняли очень мучительное для себя решение, но, по-вашему, очень верное: признать себя виновным в свершении этого преступления.

— А вы считаете это решение неверным? — профессор не отрываясь смотрел на Вано.

— Безусловно. Более того, это чрезвычайно глупо с вашей стороны. Если не виноваты ни вы, ни Угрюмый, значит есть кто-то третий. И только остается выяснить: кто этот кто-то? Для этого мы с Никитой и задержались в этом паршивом городе. Где, поверьте, нам совсем не нравится наш отпуск.

Профессор вздохнул. И упрямо покачал головой.

— Вы никогда не найдете этого третьего. Но пока будете искать, Угрюмый может запросто умереть в тюрьме. Я же должен вернуть ему долг. Его здоровье уже один раз было подорвано из-за меня. И больше я не допущу, чтобы он хоть на один день там задержался. Поэтому я заявляю — адвоката убил я.

— Бред какой-то, — наконец не выдержал я. К тому же моя сигарета была уже выкурена, и я имел полное право высказать свое мнение. — Просто какой-то бред! Впервые такое вижу, чтобы двое дрались за право сесть на электрический стул. Ну, я слышал, что иногда дерутся за должность, за любимую девушку, за барахло. Но чтобы с пеной у рта доказывать свою виновность…

Наконец Заманский соблаговолил взглянуть на меня, и мне его взгляд не понравился. Он был одновременно и строгий, и обреченный.

— Вам этого не понять, молодой человек. Поверьте, чувство вины страшнее любой смерти.

— Ну, это для тех, у кого есть хоть капля совести. А у вас и у Угрюмого этого добра в избытке. Вот поэтому мы с Никитой и поможем вам. Но для этого вы должны рассказать, что произошло на самом деле в вечер убийства. Правда, предварительно я хочу задать вам другой вопрос. Почему вы в день похорон навестили Угрюмого? Зачем он вас вызвал?

— Честно я не смогу вам ответить. Я дал слово Угрюмому. Следовательно я не буду совсем отвечать.

Тут Вано не выдержал. Он раскалился до предела, как забытый на плите чайник, разве что не пускал пар. Но рожа его покраснела от негодования. И он даже стукнул своим кулачищем по столу.

— Черт с вами! — заорал он. — Идите, катитесь ко всем чертям! Бегите, расскажите Гоге, что это вы убийца. Вот он обрадуется! Но запомните, возможно, ваше признание не спасет Угрюмого! Он все изложил довольно четко, он далеко не глуп! А в вашу защиту поднимется вся общественность. Все ваши коллеги, уж мне поверьте. На Угрюмого всем плевать, а на вас нет! И если просочиться в прессу, что вы вот — вот спасете человечество от рака, всем уже будет глубоко плевать и на правду. Все, абсолютно все встанут на вашу защиту! А ваше признание будет расценено как благородный жест в защиту старого друга, которого вы когда-то несправедливо обидели! Запомните, ваше признание даже возвысит вас в глазах общественности! Вы станете для нее мучеником и героем! Но одновременно весь мир ополчиться против несчастного Угрюмого, и тогда его уже ничто не спасет! Так что давайте, бегите!

Профессор сидел, низко склонив голову и крепко обхватив ее руками. Он понимал правоту Вано. Но он колебался. Перед ним встал трудный выбор, и я это понимал. То, что ему предлагал Вано, было довольно рискованно. Вано не мог на все сто процентов утверждать, что будет пойман настоящий преступник. И если настоящего преступника не поймают. Профессор никогда не сможет себе простить, что у него был шанс спасти Угрюмого, но он им не воспользовался. Наконец он глухо выдавил. Скорее самому себе, чем нам.

— В конце-концов, я смогу покончить с собой.

Вано великодушно согласился, что в конце концов это тоже стоящий выход из возможного тупика.

— Вот именно. Но во всяком случае, прежде чем это сделать, вы доведете свою работу до конца. И многие люди будут спасены от этой страшной болезни. Но я вас уверяю, до такой крайности дело не дойдет. Мы обязательно разыщем этого подонка. И в этом сможете помочь только вы. Возможно, вы и дали слово Угрюмому. Но поверьте, мы тоже умеем хранить тайны. И к тому же, если вы примите наше предложение, возможно, на это пойдет и Угрюмый. Когда узнает, что мы намерены искать истинного убийцу. Поэтому я повторю вопрос…

— Не надо, — пробормотал профессор. — Я его прекрасно помню. Хорошо, я вам отвечу.

Профессор медленно поднялся. Тяжелыми шагами подошел к окну, за которым сгущались сумерки. И не поворачиваясь, глухо сказал.

— Почему ее так долго нет?

— Вы о Белке? — спросил Вано.

Он молча кивнул.

— Это была ее идея. Чтобы я скрылся… Все произошло так неожиданно, у меня не было даже времени подумать. В тот вечер… Когда некоторым образом меня разоблачили… Я и не собирался бежать, меня действительно интересовали бумаги адвоката. Мне казалось, там может быть скрыта разгадка этого преступления. И я с чисто профессиональным любопытством взялся читать его рукописи. Все столпились возле меня. Я помню, что Лили попросила девочку затушить последнюю свечу. По всей видимости она это сделала. А потом… Никто не обращал на нее внимания. И Белка обогнула толпу, подкралась к выключателю и выключила свет. Когда началась суматоха, Белка схватила меня за руку и потянула к выходу. Не знаю, почему ее послушался. Я уже говорил, у меня не было времени на размышления. Скорее, по инерции бросился к выходу. И укрылся в ее доме. Она меня умоляла не идти в милицию. Утверждала, что мне грозит опасность. Что нужно подождать, пока найдут истинного убийцу. Что ее отцу ничего не грозит. И я вынужден был с ней согласиться. Против меня было действительно много улик. К тому же и вы были уверены, что я убийца. Вы, на которых я больше всего надеялся. А утром девочка, по-видимому, узнала, что ее отец признал себя виновным. Но умолчала об этом. Она ни слова не сказала мне об этом! Это ужасно! Она так меня берегла!

— Видимо, она предполагала, что вы сразу же броситесь в милицию с признанием. И не хотела допустить этого, — заметил Вано. — Она вас очень любит. Даже не зная, вы ли ее отец.

Заманский вытащил из кармана носовой платок. И протер им влажные глаза.

— Об этом никто не знает. Эту тайну унесла с собой в могилу ее мать. Но я тоже… Тоже очень люблю эту девочку. И ради нее готов на все.

— И ради нее вы были готовы признать себя виновным?

— Да, конечно. Чтобы отпустили Угрюмого, человека, который не менее моего любит ее. И который тоже не знает, кто ее истинный отец. Но в этом он никогда не упрекал свою жену. Так что вы ошиблись, утверждая, что адвокат шантажировал меня и мать Белки тем, что все расскажет Угрюмому. Тот давно обо всем знал. Этим адвокат не мог его шантажировать.

— В таком случае, он мог шантажировать его тем, что все расскажет Белке, — опять вставил словечко я.

И вновь отрицательный ответ профессора.

— И этого быть не могло. Белка тоже давно обо всем знала. Когда Угрюмый сидел в тюрьме, я часто помогал им. И не только деньгами. Я поддерживал их морально. Вы можете упрекать меня во многих грехах. Но только не в этом. Я женился только потому, что знал, насколько Угрюмый любил свою жену. И она его любила не меньше. Я не хотел им препятствовать. Действительно чувствуя вину за то, что он сидит в тюрьме. Один. А ведь я должен был быть рядом с ним… Он сам настоял на этом. Он считал, что от того, что мы сядем вдвоем, легче никому от этого не станет. Напротив, будет прервана работа, семья окажется в нищете. Конечно, мой грех в том, что я тогда не настоял, чтобы посадили меня… А Белка давно обо всем догадывалась. Она не раз говорила об этом с Угрюмым. Когда я приехал сюда… Она редко виделась со мной, но она меня любила. Я это знаю. Угрюмый, конечно, ревновал меня к ней. И я старался не делать ему больно. Вот так… Адвокат ничем не мог нас шантажировать. А Угрюмый по-прежнему не хотел причинить мне боль. Он не мог убить адвоката, во-первых, потому, что они сдружились в последнее время. И для этого были веские причины. Во-вторых, он не мог подставить меня. Я был нужен его дочери.

— Да, это ясно, — кивнул Вано. — Я давно понял, что адвоката с Угрюмым сблизила их болезнь. И безусловно Угрюмый, зная о своей скорой смерти, нуждался в вас. Потому что вы оставались единственным на земле близким человеком для этой девочки.

Профессор Заманский вздрогнул. Приблизился к столу. И налил себе из графина воды. При этом его руки сильно дрожали.

— Вот мы и подошли к главному, — таким же дрожащим голосом произнес он. — К самому главному. Вы ошибаетесь, молодые люди. Угрюмый и адвокат были очень разными людьми и их бы вряд ли сблизила эта болезнь. Во всяком случае из-за этого Угрюмый не завел бы близкую дружбу с адвокатом. И не так уж он боится смерти. Все гораздо сложнее… Дело в том… — профессор громко сглотнул слезы. И вновь вытер мокрое от слез лицо. — Дело в том… Что я, как и вы, ошибался. Конечно, с моим опытом… Я находил все признаки болезни у Угрюмого. Но скорее, эти признаки были психологическими. Он как бы только чисто психически перенес их на себя. Словно хотел вызвать у себя эту болезнь, чтобы ее отвести от близкого человека…

— Что вы хотите этим сказать! — выкрикнул я. Мое сердце от волнения готово было выскочить из груди. Я не хотел этого услышать. Но я услышал.

— Да, именно этот так. Больна Белка. Больна этой страшной болезнью, — профессор повторил это два раза. И его слова прозвучали увереннее обычного. Словно он хотел раз и навсегда освободиться от этих слов, причиняющих ему невыносимую боль.

Наступила долгая пауза. Профессор, казалось, даже слегка успокоился. Он неподвижно стоял вглядываясь в одну точку на стене. Я сидел, до боли сжав кулаки. Пожалуй, только Вано был в состоянии соображать. И постарался поскорее нарушить эту мертвую тишину.

— Вы об этом узнали, когда Угрюмый вызвал вас в тюрьму, в день похорон адвоката?

— Да, именно так, — кивнул профессор. — Он сослался на острые боли. Но я чувствовал, что ему надо мне что-то сказать. Я чувствовал, что он что-то видел в тот вечер. Поэтому я приказал охранников оставить нас с «больным» наедине, поскольку вынужден был провести осмотр. При этом даже если больной и подозреваемый, он не нуждался в зрителях. Вот тогда Угрюмый мне все и рассказал. Я как и вы был шокирован, если не сказать больше — я был убит… Белка с виду очень здоровая девочка, в ней очень много жизни. И эта чрезмерное жизнелюбие не позволило мне подозревать о болезни. Но об опухоли знал только доктор Ступаков. Именно он сообщил об этом Угрюмому. И тот взял с него слово молчать. Ступаков сдержал слово. В отличие от меня…

— Не вините себя, — хмуро сказал Вано, — вы правильно сделали, что все рассказали. Возможно, отсюда и следует плясать.

— Я не понимаю, о чем вы, — профессор растерянно захлопал ресницами. — Но, во многом здесь кроются ответы на вопросы, которые возникли у вас. Вы шли по ложному следу. Угрюмый сблизился с адвокатом именно из-за болезни дочери. Но сказал, что болен именно он. Они подолгу беседовали об этом. О смерти, о физических недугах, вызванных болезнями, о шансах на спасение. Поэтому Угрюмый бы не посмел убить человека, страдавшего от рака. Человека, у которого была такая же болезнь, как и у его дочери. Он мне рассказал об этом в нашу последнюю встречу. И тогда он у меня прямо спросил, есть ли шанс на спасение Белки. Попросив ответить честно. Я честно ответил, что есть. Я ему сказал, что стою на грани большого открытия, что вот-вот найду лекарства от этой болезни. И смогу спасти эту девочку. И многих других тоже.

— И после этого Угрюмый взял вину на себя, что спасти вас от тюрьмы, — продолжил я за него.

— Да, но я случайно об этом узнал от вас. Хотя конечно, следовало предположить, что Угрюмый пойдет на это. Ведь именно поэтому он не рассказал всю правду в милиции.

— Он вас подозревает.

— Более того. Он уверен, что это я убил адвоката. Он видел меня в тот вечер. Но он скрыл этот факт из-за Белки. Он знал, что я продолжаю наше общее дело. И когда убедился, что я смогу совсем скоро завершить его, окончательно решил меня спасти.

— У него есть веские основания утверждать, что убили вы?

Профессор вяло кивнул. И рассеянно потянулся за сигаретой. Забыв что он давно бросил курить. Вытянув из пачки одну, тут же бросил ее на стол. И тяжело вздохнул.

— Но я за это на него зла не держу. Я бы на его месте, пожалуй, подумал так же. Слишком уж все очевидно выглядело.

Заманский вновь приблизился к окну. Слегка его приоткрыл и тут же плотно закрыл. Словно чего-то испугавшись. Словно боясь, что слова, которые он должен произнести, поглотит ветер и разнесет по всему городу.

За окном вечерело. На небе стали появляться первые звезды. Мы по-прежнему сидели, не зажигая свет. Не из-за конспирации. Просто казалось, что в темноте легче говорить правду, потому что правда, как правило, легче рождается в темноте…

Тогда был похожий вечер. Зажглись звезды. Дул прохладный южный ветер. В это время года юг обычно компенсирует дневную жару холодными ранними вечерами.

Профессор знал что внизу собралась компания почетных жемчужан. Но он к ним не хотел спускаться. Не потому, что не любил их. Просто эти люди казались ему чужими. Он неплохо относился к ним, к их высоким моральным принципам. Просто ему казалось, что люди не совершающие ошибок, гораздо реже способны понять других, на них непохожих.

Профессор, дождавшись, когда все соберутся внизу. Когда отужинают и наконец-то устанут интересоваться, почему он не спустился к ужину. Постарался незаметно выскользнуть через черный ход во двор гостиницы. И оттуда прямиком направился на кладбище. Он это проделывал каждый вечер с тех пор как поселился в Жемчужном.

Этот вечер был подобен тысячам других вечеров в этом городе. Профессор так же думал об этой страшной болезни, причины которой так и оставались неясными. Болезни, которую никто никогда еще не смог излечить. Он думал о Угрюмом, который долгое время провел в тюрьме и, возможно, поэтому заболел. Он думал об адвокате. И еще о многих людях, которые ушли безвременно, но которых можно было бы спасти. Если знать одну формулу. Формулу жизни.

Он, как и Угрюмый, всегда мечтал чтобы эта формула была найдена. И еще Вера… Которую он так любил. И всегда посещал ее могилу. Она умерла от болезни сердца. Но кто до сих пор может ответить, что такое болезнь сердца? И не связана ли она с раком. И это — не одно ли и то же? И не есть ли в мире только одна болезнь, которой дают разные названия и по-разному лечат? И насморк, и грипп, и гипертония, и гастрит, и рак… Не одна ли это болезнь? И не ее ли одну придумал Бог, чтобы мы со всем этим разобрались и привели под общий знаменатель. Если это так, то отчего она появляется?..

Об этом думал профессор Заманский, идя на кладбище. Такие же мысли приходили ему в голову и на обратной дороге.

Но он никогда не смог бы предположить, что в его комнате, где так уже все стало привычным, где повсюду царят его формулы и где он как всегда надеялся проработать до утра, его ждет нечто страшное. Оно всегда приходит, когда мы его не ждем.

В его номере лежал убитый адвокат. Профессор бросился к нему, но понял что того ничто уже не сможет спасти. Шею адвоката перетягивал какой-то шнурок или лента. Адвокат был мертв. Единственной мыслью Заманского была мысль о спасении, хотя он все уже понял. Он бросился звонить: не все ли равно куда, в скорую, милицию?.. Он плохо помнит. В конце концов он оставил телефонную трубку в покое. И стал лихорадочно соображать. Больные, бредовые мысли. И единственная отчетливая — мысль о наказании, о том, что все посчитают его причастным к преступлению, а, возможно, и самим убийцей.

А он очень хотел завершить свою работу. Конечно, это его не оправдывает. Но он очень этого хотел. Это была единственная мысль. Это была единственная ошибка. Это было молниеносное решение под воздействием сильнейшего стресса. Он, даже не оглядываясь по сторонам и не думая, что его могут заметить, вытащил труп через черный ход и оттащил к ближайшим деревьям. Он вновь посмотрел на шнурок, опоясавший шею задушенного, но не в состоянии что-либо соображать, бросился назад в гостиницу.

Вот тогда его, убегающего, заметил Угрюмый. И — лежащего на земле адвоката. Он бросился к нему и, приблизившись, увидел, что тот мертв. Он понял, что его убил Заманский. Но вспомнив о своей дочери, которой никто не может помочь кроме профессора. Он стащил с шеи убитого шнурок, который, по его разумению, наверняка принадлежал Заманскому, и забросил его подальше в кусты. Неизвестно на что рассчитывал Угрюмый. В любом случае надежда на спасение дочери была в руках одного Заманского.

А потом раздал душераздирающий крик Ли-Ли. И Заманский испугался. И не сразу выбежал на улицу, сославшись впоследствии на действие снотворного (которое он никогда не принимал). Позднее Заманский все-таки оказался среди людей, окруживших труп. К этому времени он уже осознал, что адвокат был задушен шнурком одного из его ботинка. Он видел, что арестовали Угрюмого. И понял, что вновь подставляет Угрюмого. Который в свою очередь вновь пытается его спасти…

В результате дурацкого поведения они оба оказываются в тупике. И оба — под подозрением. Сначала — Угрюмый. Затем — Заманский…

— Все остальное вы знаете, — устало произнес профессор, вглядываясь в ночную даль. Над которой так не кстати, жизнеутверждающим ярким фейерверком рассыпались звезды. — Возможно, вы мне не поверите, я не обижусь. В любом случае я хотел взять вину на себя… В любом случае мне терять нечего…

— Я вам верю, — тихо сказал Вано. — И вам есть, что терять… Это ваша дочь… Впрочем, и Угрюмому есть что терять. Потому что это и его дочь тоже…

— Она счастливая девочка, — вставил я глупую фразу, скорее чтобы перебить усиливающуюся гнетущую атмосферу. — У нее два отца. И обоих она очень любит…

Дверь с шумом распахнулась. С шумом ворвался вечерний ветер. С шумом наполнил комнату свежий вечерний воздух, перемешанный с запахом вечерних фиалок. С шумом в дом ворвалась Белка.

Она нас не заметила, нет она знала, что мы существуем. Но для нее мы не существовали. Она бросилась к профессору и со всей силы обняла его за шею. Словно пытаясь защитить. И наконец повернула голову к нам.

— Вы пытаетесь его арестовать, — закричала она. — Он ни в чем не виновен. Если бы я только знала… Я бы никогда не просила вас об этом… Вы!.. Это вы подставили моего отца!..

— Завидую девушке, у которой два отца, — не выдержал я. — Не каждая может этим похвастаться. И не каждая сможет с этим смириться. Ты, наверное, очень хорошая девушка. И несмотря на колледж, который ты закончила с отличием, смею предположить, что все-таки ты полная…

Белка не дала мне произнести это очень верное определение. Она подскочила ко мне. Схватила за плечи. И стала трясти со всей силы. Надо сказать, что сил в этой девушке было предостаточно, несмотря на всю ее обреченность.

— Ты сам полный дурак, — закричала она, — Ты идиот! Круглый придурок! Да, я просила тебя спасти отца. Но я не думала, что второго ты подставишь под пулю! Я тебя ненавижу!

В этот миг я ее тоже ненавидел. И, следуя показанному примеру, схватил ее за плечи. Не знаю, как получилось, но мы оказались в объятиях друг друга. И после того, как закончили трясти друг друга за плечи, все-таки крепко обнялись. С такой силой, что мне показалось, что еще немного и — задохнемся.

— Никита, — прошептала она, вырываясь из моих объятий. — Никита, ты же не арестуешь моего отца?

— Какого из них, — вновь некстати пошутил я.

Но она не ответила на мою шутку. И очень серьезно ответила.

— Обоих.

Я нарочито громко вздохнул.

— Ну, если хотя бы одного… Еще бы пожалуй был шанс. Но обоих арестовать я не в состоянии, поскольку у них мало общего. И вместе они вряд ли смогли душить адвоката, разве что один держал, в второй…

— Ты неисправим, Никита. И за это…

Она не закончила, не конкретизировав «это». Но я догадался. Об этом, наверное, догадались все. И все, по-моему, облегченно вздохнули. Поскольку наша любовная идиллия разрешала многие проблемы. У нас не оставалось иного выхода, как искать истинного убийцу. Третьего, кто никоим образом не связан с Угрюмым, Заманским и адвокатом. А поскольку я был уже почти влюблен в эту сумасшедшую девчонку, мне ничего не оставалось, как идти у нее на поводу и спасать двух ее отцов. Хотя я по-прежнему склонен был думать, что на свете должен существовать только один отец. Как и одна мать. Но Белка, похоже, в этом со мной не соглашалась.

Мы, как истинные заговорщики, укрывшиеся на подпольной квартире, стали составлять план дальнейших действий. Наконец, предусмотрев все детали, я и Вано распрощались с Белкой и профессором. Не забыв предупредить, чтобы Заманский не смел даже высовывать и носа на улицу.

Тем временем мы прямиком направились в городскую тюрьму. Нам необходимо было встретиться с Угрюмым. Поскольку я клятвенно пообещал Белке вытащить ее первого отца из тюрьмы. Чтобы она зажила весело и счастливо сразу с двумя папочками, подозреваемыми в убийстве.

Уломать Гогу на свидание с Угрюмым было довольно сложно, учитывая позднее время суток. И нам ничего не оставалось, как пообещать ему представить полный отчет о беседе с Угрюмым. Именно это окончательно подкупило Гогу, и он сломался. На всякий случай я попросил Гогу убрать из комнаты «для свиданий» нахальный «жучок». Гога даже изобразил негодование на своем милом лице: как, его так подло подозревают в подслушивании?! И мы сделали вид, что поверили в его чистые помыслы. Хотя давно приготовили домашние заготовки.

Угрюмый выглядел еще более угрюмым и уставшим. Казалось, ему уже вообще на все наплевать, лишь бы поскорее закончилось это дело. Рассчитывая однако, что письмо, принесенное мною, его немного взбодрит, я не ошибся. Так оно и получилось. Пока Угрюмый читал эпистолу профессора, в котором кратко, но достоверно и убедительно тот изложил все, что случилось с ним, начиная с вечера преступления и заканчивая нашим визитом. Мы с Вано тем временем делали вид что допрашиваем Угрюмого. И надо отдать должное он мгновенно сориентировался в ситуации и, читая, умудрялся одновременно отвечать на наши вопросы.

— Поскольку у нас есть некоторые основания предполагать, что Заманский непричастен к преступлению, — говорил я так нарочито громко, что у «жучка», по моим расчетам, должны были бы лопнуть перепонки. — Мы намерены искать истинного убийцу. И для этого вы должны нам рассказать всю правду. Только правда поможет не только вам и вашей дочери, но и ни в чем неповинному человеку. И я взываю к вашей совести. Я понимаю, что вы умолчали о том факте, как видели Заманского, отправлявшегося на кладбище. А в это самое время через черный ход некто проник в гостиницу и убил адвоката. Я понимаю, что вы скрыли о том факте, как видели потом вернувшегося Заманского, переносившего труп и оставившего его поодаль от гостиницы. Вы безусловно хотели, чтобы мы остановились только на моменте, когда Заманский тащил труп. Чтобы подставить ни в чем неповинного профессора. Вы ему мстили за Веру. И все же…

Я тут же черкнул пару слов Угрюмому. Тот прочел и молча кивнул. Этот парень все ловил на лету. Не знаю, поверил ли он в истинную невиновность Заманского. Но выбора у него не было. Поэтому Угрюмый не только поддержал мою ложь на счет того, что кого-то видел, но пошел даже дальше.

Его слова зазвучали настолько убедительно, что я сам готов был в них поверить. Осложняло ситуацию только то, что ложь, придуманная Угрюмым, создавала некоторые трудности и ограничивала круг подозреваемых. А я не хотел, чтобы под подозрение попали еще какие-то ни в чем невиновные люди.

— Хорошо, я вам скажу правду. Тем более, что вы уже итак многое знаете, — кивнул Угрюмый. — Действительно, все было так, как вы говорите. Почти так. Я в тот вечер в самом деле крутился у гостиницы. У меня была назначена встреча с адвокатом. И я в самом деле кое-кого видел… Заманский вышел и направился к кладбищу. После него вышли остальные. И якобы разбрелись по домам. Я спрятался, чтобы подождать, когда вернется адвокат. И тут за забором я заметил человека. Он незаметно прокрался к черный ходу гостиницы и зашел туда. Вскоре после этого вернулся адвокат и, стараясь так же остаться незамеченным, последовал за ним. Через некоторое я увидел, как первый посетитель вышел. Я так и не смог увидеть: мужчина это или женщина. Поскольку поверх одежды был наброшен широкий плащ с капюшоном, похожий на мой. Адвокат не появлялся. Вскоре я заметил профессора. Который возвращался основной дорогой, но почему-то так же зашел в гостиницу через черный ход. А через несколько минут он вытащил из гостиницы труп… Я уверен, что этот неизвестный, он или она, был одним из гостей. Собиравшихся в тот вечер в гостинице.

Я нахмурился.

— Вы не можете быть в этом уверены.

И тут же написал Угрюмому: «Вы ведь не видели этого незнакомца? Вы все солгали, чтобы спасти профессора? Какого черта вы стараетесь очернить тех, кто был в тот вечер в усадьбе?»

Он мне ответил, тоже в эпистолярном жанре: «Да, я не видел незнакомца, я видел только профессора с трупом на плече.»

— Тогда какого черта вы утверждаете, что это был кто-то из гостей?! — я гаркнул так, что слушатель «жучка» наверняка подскочил на месте. Угрюмый вновь обратился к эпистолярному жанру:

«Мы сможем помочь профессору только в том случае, если подозрение падет на другого. Самыми конкретными в этом случае является эта компания, которую, кстати, я не могу терпеть».

Похоже, Угрюмый и впрямь не верил в невиновность Заманского. Но вслух он высказал довольно дельную мысль.

— Вы спрашиваете, почему я это утверждаю? Что виновный кто-то несомненно из гостей? — язвительно переспросил Угрюмый. — Но вы же детективы. Удивительно, что вы не смогли прийти к столь логичному выводу. Посторонний бы так не поступил. Он бы сразу проник в комнату профессора, не дожидаясь, пока разбредутся гости. Это было бы безопаснее. Поскольку он не мог знать, когда вернется профессор. К тому же посторонний не мог знать, вернется ли адвокат. И вообще ему нужно было быть уверенным, что все разбредутся по домам. И он со всеми вышел на главную улицу. Убедился, что все разбрелись. Он знал, что у адвоката встреча с Заманским. Возможно, тот сам ему об этом сказал. Заметьте, все пришли к выводу, что адвокат ждал к ужину Заманского. И хотел с ним поговорить. Вот убийца и проник через черный ход, дождался адвоката и задушил его. И это мог быть только один из гостей. К тому же, если бы это был посторонний, я бы непременно его заметил. Он, наверняка бы, следил за этой компанией. Но убийца как ни в чем не бывало вышел со всеми.

Пожалуй, Угрюмый был прав. Я тоже склонялся к мысли, что это был один из гостей. В этом городе только эта компания была тесно связана с друг другом. И посторонний действительно поступил бы иным способом.

Оставался последний вопрос, который мог окончательно снять подозрения с Угрюмого. И который мы должны были задать специально для любопытного «жучка». Это был самый трудный вопрос. Для меня он тоже был очень болезненным. Поэтому я перевел взгляд на Вано. И взглядом попросил взять эту неблагодарную миссию на себя.

Вано вздохнул. И тоже чересчур громко пробасил. Чтобы его наверняка услышал наш друг «жучок».

— В таком случае ответьте. Вы не любили профессора. Вы даже не рассказали всю правду, чтобы подозрение пало на него. И все же в последний момент вы вдруг решили его спасти, взяв вину на себя. Чем это было вызвано?

Угрюмый вздрогнул, дрожащей рукой прикурил сигарету. И жадно затянулся едким дымом.

— Я обязательно должен на это ответить?

Я развел руками и отвел взгляд.

— Обязательно, — ответил за меня Вано. — Иначе ваши действия лишены всякого смысла. Иначе вам могут не поверить, равно как и не поверить Заманскому.

— Хорошо. Я отвечу, — твердо сказал Угрюмый, все-таки решившись на это. — Только вы должны мне пообещать, что это останется тайной. Во всяком случае для моей дочери.

Мы пообещали. И он рассказал про болезнь Белки. Про то, что он надеется только на профессора. Про то, что только Заманский может ее спасти.

На этом наше свидание закончилось. В коридоре нас поджидал Гога Савнидзе, который не мог скрыть своего волнения. И уж конечно не мог скрыть, что уже все знает о нашем разговоре.

— Черт побери! — рявкнул он. — Какого черта! Какого черта я должен доверять этому уголовнику!

— Он разве что-нибудь успел вам рассказать, — самым невинным образом спросил я.

— Достаточно того, что он вам наплел!

— Вы телепат, Гога?

— Пошел к черту, — шеф милиции покраснел от злости. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. И не пытайся разыгрывать передо мной комедию!

— По-моему, комедию разыгрывали вы, утверждая, что наш разговор не прослушивается.

— Ах ты, мой мальчик, — скривился Гога. — Святая невинность! Ты никогда в жизни не слышал, что мы обязаны прослушивать все разговоры. Чтобы такие умники, как вы, не смогли что-либо скрыть от следствия.

— Но раз тебе все известно, — вступил в нашу утонченно-философскую беседу Вано, — полагаю следует отпустить Угрюмого.

— Черта с два! — взревел Гога. — Он мог вам наплести, будто видел, что это я огрел адвоката кирпичом по голове. И вы бы тоже поверили?

— Во-первых, адвоката задушили, — невозмутимо возразил я. — Во-вторых, ты, насколько я помню, всегда сомневался в виновности Угрюмого. И скорее был склонен подозревать профессора. Или ты берешь свои слова обратно? Я думаю, весь город уверен в том, что Угрюмый не убивал. Сомневаюсь, что если еще некоторое время продержишь в тюрьме невиновного, особенно после его окончательного чистосердечного признания, это пойдет на пользу твоей репутации. Кстати, он может и заболеть. А может и нечаянно умереть в тюрьме. И что ты тогда станешь делать со своей совестью хранителя правосудия?

— К тому же, — заметил Вано. — Нам полагается некоторая сумма за то, что мы копаемся в этой грязи. И, заметь, частенько раскапываем важные факты. Так вот. Полагаю, эту сумму можешь пока взять под залог освобождения Угрюмого. А мы поможем тебе найти профессора. В этом нам помогут и Белка, и Угрюмый. Возможно, он к ним и обратиться, поскольку в городе у него больше нет близких людей.

— М-да, возможно, — промычал Гога, покручивая свой пушистый ус. — Где носят черти это светило науки! Ему уже давно пора занять местного Угрюмого!

— А вот в этом мы как раз сомневаемся, — заметил я. — Надеюсь, дружище, ваш «жучок» не переврал факты, пересказывая тебе, что видел в тот вечер Угрюмый!

— Нет! Не переврал! Но вполне мог приврать Угрюмый. Хотя я лично сомневаюсь, что он настолько влюблен в Заманского. И потом даже если он сказал правду. Этим убийцей все равно вполне мог оказаться и профессор! Он вполне мог выйти через черный ход, якобы по направлению к кладбищу. Затем набросив на себя этот чертов плащ, вернуться! Придушить адвоката. Снять плащ и уже идти по главной аллеи, как профессор Заманский. Разве нет, черт побери!

— Конечно, возможен и такой вариант, — кивнул я. — Если бы только Угрюмый не увидел две фигуры одновременно.

— Но он почему-то об этом не сказал, — съязвил Гога.

— Возможно, он был взволнован, возможно, не придал этому значения, а возможно, опять же в глубине души хотел, чтобы мы усомнились в невиновности профессора. В любом случае существует третий. И в любом случае мы отсюда не уедем, пока не разыщем его.

Гога мрачно смотрел на нас.

— Боюсь, ребятки, что вы гоняетесь за призраками. И все гораздо проще. Либо Угрюмый, либо его бывший дружок Заманский. А еще, возможно, что они просто сговорились. И настолько нас запутали, что нам теперь очень трудно выбраться из этого болота. Особенно, если туда влезать добровольно. И если вы там увязните, будьте уверены, я вам руки не подам.

— Спасибо на добром слове, — усмехнулся Вано. — И все же мы попробуем. И начнем с того, чтобы вновь побеседовать со сливками вашего общества. Может быть, что все-таки кто-то из них видел, как его сосед, так и не дойдя до дома, завернул обратно. Хотя я сомневаюсь, что они нам все выложат.

— Я тоже в этом сомневаюсь, — проворчал Гога. — Поскольку уверен, что никто из них не замешан в этом грязном деле. Я давно знаю этих людей, они у меня на ладони. К тому же не забывайте, что я тоже был в тот вечер со всеми. И могу вам определено отметить, что каждый отправился в сторону своего дома.