Враг божий Корнуэлл Бернард

Глава 1

– Была ли Исеулт прекрасна? – спросила меня Игрейна.

Несколько мгновений я думал.

– Она была молода, и, как сказал ее отец…

– Я прочла, что сказал ее отец, – перебила меня Игрейна. Когда она приходит в Динневрак, то всегда садится за стол и прочитывает готовые пергаменты, прежде чем устроиться на подоконнике и завести беседу со мной. Сегодня окно занавешено кожаной занавеской, чтобы не впускать холод в келью, освещенную лишь двумя тростниковыми светильниками на столе и дымную, потому что ветер дует с севера и дым не выходит через отверстие в потолке.

– Это было давно, и я видел ее в течение дня и двух вечеров. Я помню ее прекрасной, но, возможно, такими запоминаются все, кто умер молодым.

– В песнях ее называют красавицей, – задумчиво проговорила Игрейна.

– Я заплатил бардам за эти песни, – ответил я. Как заплатил за то, чтобы прах Тристана доставили в Кернов. Я считал, что он имеет право покоиться в родной земле, поэтому смешал его кости с костями Исеулт, его пепел с ее пеплом (без сомнения, прихватив изрядную долю обычной древесной золы) и положил в сосуд, найденный в доме, где прежде жили влюбленные. Я был тогда богат – влиятельный лорд, повелитель рабов, слуг и копьеносцев. Я мог заказать десяток песен о Тристане и Исеулт – их и поныне поют на пирах. И я позаботился, чтобы барды возложили вину на Артура.

– Но почему Артур так поступил? – спросила Игрейна.

Я потер лицо.

– Артур боготворил порядок. Не думаю, что он по-настоящему верил в богов. Да, он был не дурак и признавал, что они существуют, но считал, что они давно о нас позабыли. Помню, он как-то со смехом сказал, что большая самонадеянность – думать, будто богам нет другого дела, кроме как о нас печься. Мы же не ворочаемся по ночам, переживая за мышей в соломенной кровле, так с какой стати богам заботиться о нас? Не веря в богов, он мог верить только в порядок, а порядок держится на законе, и клятвы – единственное, что заставляет сильных подчиниться закону. Все очень просто. – Я пожал плечами. – Разумеется, он был прав. Он всегда бывал прав.

– Он мог бы сохранить им жизнь, – настаивала Игрейна.

– Он подчинялся закону.

Как часто я жалел, что позволил бардам винить Артура! Сам он, впрочем, меня простил.

– Исеулт сожгли заживо? – Игрейна поежилась. – И Артур это допустил?

– Он мог быть очень суровым, – признал я. – И, видит Бог, он должен был быть жестким, чтобы мы, все остальные, могли быть мягкими.

– Он мог бы их пощадить, – не унималась Игрейна.

– И не было бы ни песен, ни легенд, – отвечал я. – Они бы растолстели и состарились, а потом умерли. Или Тристан вернулся бы в Кернов после смерти отца и взял себе других жен. Кто знает?

– Сколько прожил Марк? – спросила Игрейна.

– Еще год. Он умер от задержки мочи.

– Разве от этого умирают?

– Да, госпожа. Ужасная болезнь. Я слышал, с женщинами такого не случается.

Игрейна поморщилась.

– А ты помнишь, как Исеулт выходила из моря, потому что на ней было мокрое платье, – укоризненно сказала она.

Я улыбнулся.

– Как сейчас, госпожа.

– Море Галилейское, – бодро проговорила Игрейна, потому что в келью внезапно вошел святой Тудвал. Ему сейчас лет десять-одиннадцать, темными волосами и худым лицом он напоминает мне Кердика. Крысиное лицо. Он делит с Сэнсамом и келью, и власть. Нам повезло, что в нашей маленькой общине двое святых.

– Святой просит тебя прочесть эти пергаменты, – произнес Тудвал, кладя их на стол. С Игрейной он даже не поздоровался. По-видимому, святым можно неучтиво обращаться с королевами.

– Откуда они? – спросил я.

– Торговец принес на продажу. Говорит, что псалмы, но святой плохо видит и не может их разобрать.

– Хорошо, сейчас прочту, – отвечал я.

На самом деле Сэнсам вовсе не умеет читать, а Тудвал по лености не хочет учиться, хотя и притворяется, будто умеет. Я аккуратно развернул хрупкие древние пергаменты. Они были на латыни, которую я понимаю с трудом, но мне удалось разобрать слово «Christus».

– Это не псалмы, – сказал я, – но тексты христианские. Наверное, отрывки из Евангелий.

– Торговец просит четыре золотые монеты.

– Две, – сказал я, хоть мне и было все равно, купим ли мы пергаменты. Я свернул их обратно в свитки. – Он говорит, где их раздобыл?

Тудвал пожал плечами.

– У саксов.

– Мы непременно должны их сберечь, – сказал я, возвращая пергаменты Тудвалу. – Им место в сокровищнице. – Там же, подумал я, где хранится Хьюэлбейн и некоторые другие ценные вещицы из моей прежней жизни. Все, за исключением золотой броши Кайнвин, которую я храню в тайне от старого святого. Я смиренно поблагодарил юного святого за то, что со мной сочли нужным посоветоваться, и склонил голову, когда тот повернулся, чтобы уйти.

– Вот гаденыш, – сказала Игрейна, когда Тудвал вышел, и плюнула в сторону очага. – Ты христианин, Дерфель?

– Ну разумеется! – возмутился я. – Что за вопрос!

Она загадочно нахмурилась.

– Я спросила, потому что мне кажется, будто ты меньше христианин сегодня, чем когда начинал записывать свой рассказ.

Умное наблюдение, подумал я. И верное. Однако я не решился признать это вслух: Сэнсаму только дай повод обвинить меня в ереси и сжечь на костре. Уж тут-то он на поленья не поскупится, хотя дров для очага у него не допросишься.

– Вы заставляете меня вспоминать прошлое, госпожа, вот и все, – с улыбкой отвечал я, хотя это было далеко не все. Чем больше я вспоминаю былое, тем больше оно ко мне возвращается. Я тронул железный гвоздь на столе, чтобы отвратить от себя зло Сэнсамовой ненависти. – Я давным-давно отринул язычество.

– Хотела бы я быть язычницей, – проговорила Игрейна, кутаясь в бобровый плащ. Глаза ее все так же сияли, лицо было преисполнено жизнью, и я уже не сомневался, что она беременна. – Не передавай святым моих слов, – торопливо добавила королева, потом спросила: – А Мордред был христианином?

– Нет. Но он опирался на думнонийских христиан и старался их задабривать. Позволил Сэнсаму выстроить большой храм.

– Где?

– На Кар-Кадарне. – Я улыбнулся воспоминанию. – Ее так и не достроили, но планировалась огромная церковь в форме креста. Сэнсам говорил, что в ней христиане встретят второе пришествие Христа, поэтому снес почти все пиршественные палаты, а бревна пустил на постройку стен. Камни, слагавшие круг, пошли на фундамент церкви. Впрочем, королевский камень Сэнсам, разумеется, оставил. Потом прибрал к рукам половину земель, принадлежащих Линдинисскому дворцу, чтобы с них кормить монахов Кар-Кадарна.

– Твои земли?

Я мотнул головой.

– Они никогда не были моими. Земли Мордреда. И разумеется, Мордред хотел выставить нас из Линдиниса.

– Чтобы поселиться во дворце?

– Чтобы поселить туда Сэнсама. Мордред переехал в Зимний дворец Утера, там ему больше нравилось.

– А куда перебрались вы?

– Нашли дом, – сказал я.

Это был старый дом Эрмида к югу от озера Иссы. Разумеется, оно звалось не в честь моего Иссы, а в честь древнего вождя, от которого Эрмид вел свой род. Эрмид умер, а мы купили эту землю и переехали туда после того, как Сэнсам с Морганой захватили Линдинис. Девочки горевали по длинным коридорам и гулким залам дворца, но мне дом Эрмида нравился. Он был старый, под соломенной крышей, и стоял в тени высоких деревьев. Внутри во множестве водились пауки. Морвенна их страшно боялась, и ради старшей дочери я стал лордом Дерфелем Кадарном, истребителем пауков.

– Убил бы ты Кулуха? – спросила Игрейна.

– Разумеется нет.

– Ненавижу Мордреда! – воскликнула она.

– Вы не одиноки в этом чувстве, госпожа.

Некоторое время она смотрела в огонь.

– А его обязательно было делать королем?

– Поскольку это решал Артур – да. Будь моя воля, я бы убил его Хьюэлбейном даже в нарушение клятвы. Он был дурной мальчишка.

– Вообще в твоем рассказе все так плохо, – вздохнула Игрейна.

– Хорошего тоже было много, – сказал я. – И в те годы, и даже позже.

Я и сейчас помню отзвуки детского смеха в коридорах Линдиниса, топот маленьких ножек, волнение девочек от новой игры или неожиданного открытия. Кайнвин всему радовалась – у нее был к этому дар – и заражала своей радостью окружающих. И вся Думнония, наверное, была счастлива. Она процветала, и работящий люд богател. Христиане исходили злобой, но все равно то была счастливая пора, мирные годы, время Артура.

Игрейна зашуршала пергаментами и нашла один конкретный отрывок.

– Про Круглый стол, – начала она.

– Пожалуйста, не надо, – взмолился я, подняв единственную руку.

– Дерфель! – строго сказала королева. – Каждый знает, что это было очень серьезно, очень важно. Лучшие воины Британии присягнули Артуру на верность!

– Это был треснутый каменный стол, а к концу дня он треснул еще больше и был запачкан рвотой. Все перепились.

Игрейна вздохнула.

– Мне кажется, ты запамятовал, как все было на самом деле.

Мне подумалось, что Дафидд, писарь, переводящий мои слова на язык бриттов, расскажет что-нибудь более в ее вкусе. Я даже слышал недавно, будто стол был деревянный и такой огромный, что за ним торжественно восседало все Братство Британии. Не было такого стола, и не могло быть – разве что мы вырубили бы на его строительство половину лесов Думнонии.

– Из Братства Британии, – терпеливо объяснил я, – ничего не вышло. И не могло выйти. Присяга королю оставалась важнее, чем клятва Круглого стола, к тому же никто, кроме Артура и Галахада, не принимал ее всерьез. Под конец многие даже смущались, если кто-нибудь о ней вспоминал.

– Ну конечно, ты прав, – сказала Игрейна, давая понять, что решительно мне не верит. – И еще я хочу знать, что сталось с Мерлином.

– Расскажу. Обещаю.

– Нет, расскажи сейчас! Он так и умер в забвении?

– Нет, – отвечал я, – его время еще пришло. Нимуэ не ошиблась. В Линдинисе он просто ждал. Помнишь, я рассказывал, что он любил прикидываться дряхлым и умирающим, хотя внутри, незримо для нас, по-прежнему жила сила. Только он и впрямь был стар, и ему приходилось эту силу копить. Он дожидался, когда Котел явится на свет, ибо знал, что тогда его сила и понадобится, а до тех пор позволял Нимуэ поддерживать огонь.

– Так что случилось? – взволнованно спросила Игрейна.

Я закатал рукав на культяшке.

– Если Господь даст мне дожить до тех пор, госпожа, ты все узнаешь, – сказал я и наотрез отказался говорить дальше. Слезы наворачивались на глаза при воспоминании о последней ужасной вспышке Мерлиновой силы. Впрочем, мое повествование еще нескоро до нее доберется. Это случилось много позже того, как исполнилось пророчество Нимуэ о королях на Кар-Кадарне.

– Если не расскажешь, – объявила Игрейна, – то я не сообщу тебе мою новость.

– Ты беременна, и я очень за тебя рад.

– Какой ты гадкий, Дерфель! – возмутилась она. – Я думала тебя удивить.

– Ты молилась об этом, госпожа, и я за тебя молился. Разве мог Господь не услышать наши молитвы?

Королева поморщилась.

– Господь послал Нвилле оспу, вот что Господь сделал. Она вся покрылась язвами, стала мочиться гноем, и король ее отослал.

– Я очень рад.

Она погладила живот.

– Надеюсь, он вырастет и станет королем.

– Он? – спросил я.

– Он, – твердо отвечала Игрейна.

– Буду молиться за вас обоих, – набожно отвечал я, хотя и не знал, обращу ли молитвы к богу Сэнсама или к древним богам Британии. Столько молитв было произнесено за мою жизнь, и что они мне принесли? Сырую келью на холме, в то время как враги распевают песни в наших древних пиршественных палатах. Однако нынешний финал еще наступит не скоро, история Артура далека от завершения. В каком-то смысле она только началась, ибо, когда он передал власть Мордреду, наступило время испытаний, время суровой проверки для Артура, блюстителя клятв, моего сурового господина и друга до самой смерти.

* * *

Сперва ничто не изменилось. Мы затаили дыхание, ожидая худшего, но ничего не произошло.

Сперва был сенокос, потом жали и укладывали в мочила лен, так что неделю по всем деревням стояла страшная вонь. Убрали рожь, ячмень и пшеницу, потом слушали, как рабы с пением молотят зерно и бесконечно вращают жернова. Солома пошла на починку крыш, и некоторое время на кровлях золотом сияли новые заплаты. Ели ежевику и орехи, выкуривали пчел из ульев, заливали мед в бурдюки и вешали их перед очагами, где оставляли пищу для мертвых в канун Самайна.

Саксы оставались в Ллогре, суды вершили правосудие, девушек выдавали замуж, дети рождались, дети умирали. Наступила осень с туманами и первыми заморозками. Начали забивать скот, и вонь мочильных ям сменилась смрадом дубильных чанов. Только что сотканные холсты вымачивали в смеси золы, дождевой воды и мочи, которую собирали весь год. Заплатили зимнюю подать, и в день солнцеворота мы, митраисты, забили быка на ежегодной мистерии в честь солнца, а христиане отпраздновали рождение своего бога. На Имболк, главное зимнее торжество, мы накормили у себя в доме двести человек, не забыв положить на стол три ножа для невидимых богов, и принесли жертвы, чтобы следующий год выдался урожайным. Первым знаком пробуждающейся весны стали новорожденные ягнята, потом пришло время пахать и сеять, а деревья оделись зеленью. То был первый год Мордредова правления.

Кое-что все-таки изменилось. Что Мордред потребует себе дедов дворец, мы ждали, но я очень удивился, когда Сэнсам заявил претензии на Линдинис – там-де можно будет разместить и школу, и Морганину женскую общину, да и самому епископу надо жить рядом с церковью, которую он возводит на Кар-Кадарне. Дело происходило на совете, и Мордред махнул рукой в знак согласия, так что пришлось нам с Кайнвин освобождать дворец. Дом Эрмида пустовал, и мы переехали в сырые места у озера. Артур не хотел уступать Линдинис Сэнсаму, как не хотел платить из казны за восстановление ущерба, который, по словам Сэнсама, причинила дворцу «толпа дурно воспитанных детей». Однако Мордред настоял на своем. То был единственный случай, когда он вмешался в дела правления. Артур, хоть уже и не был регентом, по-прежнему возглавлял совет, куда король приходил редко, предпочитая охоту. Впрочем, преследовал он не только волков и оленей; мы с Артуром уже привыкли носить крестьянам золото в уплату за поруганную честь жены или невинность дочери. Обязанность была неприятная, но случалось это нечасто, и счастливо королевство, где такое не происходит никогда.

В то лето заболела Диан, наша младшая дочь. Лихорадка не проходила, вернее, проходила и возвращалась снова, да так, что трижды нам казалось, будто Диан умерла. Все три раза Мерлиновы снадобья возвращали ее к жизни, тем не менее старику никак не удавалось окончательно прогнать хворь. Диан была самой бойкой из наших девочек. Морвенна, старшая, росла серьезной и рассудительной. Она любила нянчиться с младшими сестренками и чуть ли не с рождения интересовалась хозяйством: кухней, дубильными ямами, белением холстов. Серена, звезда, была нашей красавицей – она унаследовала материнские черты и прибавила к ним задумчивый, мечтательный нрав. Она часами слушала бардов, запоминала их песни, училась играть на арфе. А вот Диан, как всегда говорила Кайнвин, была отцовская дочка. Диан не ведала страха. Она стреляла из лука, ездила на лошади и уже в шесть лет управлялась с челном не хуже живущих на озере рыбаков. Заболела она на седьмом году, и, наверное, если бы не ее лихорадка, мы бы всей семьей отправились в Повис. Это было за месяц до первой годовщины Мордредова правления, когда король внезапно потребовал, чтобы мы с Артуром ехали в королевство Кунегласа.

Мордред в кои-то веки решил посетить совет, и неожиданность его требования нас удивила, как и самая цель поездки, однако молодой король был непреклонен. Разумеется, существовал и тайный мотив, но мы с Артуром его не знали, как не знал и никто в совете, кроме Сэнсама, который все и затеял. Очень не скоро выяснилось, что подвигло мышиного короля завести этот разговор. Тогда мы ничего не заподозрили, ибо предлог был вполне правдоподобный, и мы с Артуром не понимали одного: зачем отправлять в Повис нас обоих.

Предысторией были давние, давние события. Норвенну, мать Мордреда, убил Гундлеус, король Силурии, и хотя сам убийца понес кару, предавший Норвенну сумел избежать смерти. Звали его Лигессак, и он возглавлял охрану Мордреда, когда тот был еще младенцем. Подкупленный Гундлеусом Лигессак отворил ворота Мерлинова Тора силурийскому королю. Мордреда спасли и переправили к Моргане, но мать его погибла. Лигессак, ставший причиной ее смерти, пережил и последовавшую за убийством войну, и битву при Лугг-Вейле.

Мордред, разумеется, знал, как погибла Норвенна, посему неудивительно, что судьба Лигессака его занимала, но именно Сэнсам раздул этот интерес в одержимость. Епископ каким-то образом выяснил, что Лигессак скрывается у христианских отшельников в горной части северной Силурии, которая теперь находилась под властью Кунегласа.

– Мне больно выдавать единоверца, – лицемерно объявил мышиный король на совете, – но еще больнее, что христианин совершил столь гнусное предательство. Лигессак по-прежнему жив, – продолжал он, обращаясь к Мордреду, – и его следует доставить на твой суд.

Артур предложил обратиться к Кунегласу – пусть тот возьмет беглеца под стражу и доставит в Думнонию. Однако Сэнсам покачал головой и сказал, что негоже обращаться к другому королю в деле, столь близко затрагивающем честь Мордреда.

– Это дело Думнонии, – настаивал Сэнсам, – и думнонийцы, о король, должны довести его до счастливого завершения.

Мордред согласно закивал и тут же потребовал, чтобы мы с Артуром вместе ехали за предателем. Артур очень удивился, как всегда, когда Мордред высказывался в совете. Зачем, спросил он, двум лордам ехать по делу, с которым легко справится десяток копейщиков.

Мордред нехорошо усмехнулся.

– Думаешь, лорд Артур, что без тебя и Дерфеля Думнония развалится на куски?

– Нет, о король, – отвечал Артур, – но Лигессак, должно быть, стар, и, чтобы его схватить, не надобны две дружины.

Король грохнул по столу кулаком.

– После того как убили мою мать, ты упустил Лигессака. В Лугг-Вейле, лорд Артур, ты упустил его снова. За тобой должок.

Артур в первый миг подобрался, затем склонил голову, признавая справедливость упрека.

– Однако Дерфелевой вины, – заметил он, – тут нет.

Мордред взглянул на меня. Король так и не забыл мне побои, полученные в детстве, но я надеялся, что, прогнав нас из Линдиниса, он удовлетворил свою жажду мести.

– Лорд Дерфель, – сказал Мордред, с издевкой выговаривая слово «лорд», – знаком с предателем. Кто еще узнает его в лицо? Я требую, чтобы ехали вы оба. И не обязательно брать целые дружины, – вернулся он к прежним возражениям Артура, – достанет и нескольких воинов.

Наверное, Мордред почувствовал, что негоже ему поучать Артура в военных делах; конец фразы он договорил неуверенно и некоторое время оглядывал собравшихся, силясь вернуть себе какое-никакое самообладание.

– Я требую, чтобы Лигессака доставили сюда к Самайну, – объявил он, – и непременно живым.

Когда король требует, подданные повинуются, так что мы с Артуром поехали на север, прихватив по тридцать копейщиков каждый. Мы не думали, что потребуется такой большой отряд, просто наши люди застоялись без дела и мы решили дать им шанс размяться. Второй половине моих копейщиков я поручил охранять Кайнвин; воины Артура, за исключением тех тридцати, которых он взял с собой, частью остались в Дурноварии, частью отправились на подмогу Саграмору, охранявшему северную границу. Даже в эти мирные годы саксонские дружины то и дело вторгались в наши пределы, угоняли людей и скот. Мы совершали такие же набеги, но обе стороны старались, чтобы пограничные стычки не переросли в настоящую войну. Худой мир, заключенный в Лондоне, оказался на удивление прочным, хотя между собой Элла и Кердик воевали постоянно. Занятые собственными распрями, они не трогали нас. Мы даже привыкли к миру.

Мои люди шли пешком, Артуровы – ехали либо вели лошадей в поводу по хорошим римским дорогам. Наш путь лежал через королевство Гвент. Король Мэуриг вынужден был дать пир, на котором священников оказалось больше, чем наших воинов. Затем мы сделали крюк, чтобы навестить старого Тевдрика. Он жил в крохотной, крытой соломой лачуге – вдвое меньше, чем дом, в котором хранил свое собрание христианских пергаментов. Его жена, королева Энид, сетовала, что ее заставили променять дворец в Гвенте на эту мышиную нору, однако старый король был счастлив. Он принял монашеский постриг и не обращал внимания на попреки жены. Он угостил нас бобами, хлебом и водой и очень обрадовался, узнав, что христиан в Думнонии становится все больше. Мы спросили его о пророчествах, которые обещают пришествие Христа через четыре года. Тевдрик сказал, что молится об этом, но есть основания полагать, что Христос придет во славе только через тысячу лет.

– Впрочем, кто знает? – сказал он. – Быть может, Он и впрямь придет через четыре года. О, если бы так!

– Мне бы хотелось только, чтобы твои единоверцы ждали спокойно, – сказал Артур.

– Они должны приготовить землю к Его приходу, – сурово отвечал Тевдрик. – Надо обратить неверных, лорд Артур, и очистить землю от греха.

– Они ввяжутся в войну между собой и с нами, остальными, – проворчал Артур. Он рассказал о беспорядках, которые происходят во всех городах Думнонии – христиане пытаются разрушить или осквернить языческие храмы. То, что мы видели в Иске, было только началом – брожение расширялось, и первым знаком грядущих бесчинств становилось изображение рыбы, две пересекающиеся изогнутые линии, которые христиане рисовали на стенах языческих храмов или вырезали на деревьях в священных рощах. Кулух не ошибся: рыба была христианским символом.

– Дело в том, что рыба по-гречески ichtus, – объяснил Тевдрик, – и это же слово получается, если сложить первые буквы Iesous Christos, Theou Uios, Soter. Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель. Очень, очень красиво. – Он рассмеялся, довольный объяснением; сейчас было ясно видно, от кого унаследовал Мэуриг свою досадную педантичность. – Разумеется, будь я по-прежнему правителем, меня бы тревожили народные возмущения, но как христианин я могу их только приветствовать. Святые отцы учат, что в последние дни явится множество знамений, лорд Артур, и беспорядки – лишь одно из них. Так что, может быть, конец близок?

Артур раскрошил в миску кусок хлеба.