Враг божий Корнуэлл Бернард
– Ты и впрямь приветствуешь эти беспорядки? – спросил он. – Одобряешь нападения на язычников? Поджоги храмов?
Тевдрик взглянул сквозь открытую дверь на зеленые леса, подступавшие к самому монастырю.
– Наверное, другим нелегко такое понять, – сказал он, уходя от прямого ответа на вопрос. – Для тебя, лорд Артур, беспорядки – знак брожения умов, а не Господней милости. – Тевдрик осенил себя крестом и улыбнулся. – Наша вера – религия любви. Сын Божий смирился, дабы спасти нас от наших грехов, и мы стремимся подражать Ему во всех мыслях и поступках. Мы должны любить врагов и платить добром за зло, однако заповеди эти трудны, даже слишком трудны для большинства. И не забудь, что мы горячо молимся о возвращении на землю Господа нашего Иисуса Христа. – Он снова перекрестился. – Люди молятся о Его втором пришествии и боятся, что Он не придет, если миром по-прежнему будут править язычники. Поэтому они считают, что обязаны уничтожить идолопоклонство.
– Религии, которая проповедует любовь, не пристало уничтожать язычество, – резко заметил Артур.
– Уничтожение язычества есть деяние, исполненное любви, – упорствовал Тевдрик. – Если вы, язычники, отказываетесь принимать Христа, то обязательно попадете в ад. Даже если вы вели праведную жизнь, то все равно будете гореть в огне. Мы, христиане, обязаны спасти вас от вечной гибели. Разве это не проявление любви?
– Нет, если я не хочу спасаться, – сказал Артур.
– Тогда терпи враждебность тех, кто тебя любит, по крайней мере, пока беспорядки не прекратятся. А они прекратятся. Такие настроения быстро проходят, и, если Господь не придет через четыре года, они улягутся по меньшей мере на тысячу лет. – Тевдрик снова взглянул на лес и с волнением в голосе произнес: – Как бы мне хотелось дожить до того, чтобы увидеть моего Спасителя в Британии! – Он снова повернулся к Артуру. – Боюсь, знамения Его пришествия будут устрашающи. Без сомнения, саксы возобновят свои нападения. Сильно они вам сейчас досаждают?
– Пока нет, – ответил Артур, – но число их с каждым годом растет. Я не надеюсь, что они долго будут оставаться мирными.
– Буду молиться, чтобы Христос пришел раньше саксов, – сказал Тевдрик. – Сердце кровью обливается при мысли, что они снова будут захватывать наши земли. Впрочем, меня это больше не касается, – поспешно добавил он. – Все государственные дела я передал Мэуригу.
Из ближайшей часовни донеслись звуки рога, и Тевдрик встал.
– Время молитвы! – радостно объявил он. – Может быть, помолитесь с нами?
Мы вежливо отказались и на следующее утро направились в холмы, отделяющие монастырь от Повиса. Еще через два дня мы были в Кар-Свосе, где встретили Кулуха и убедились, что он отлично устроился на новом месте. В ту ночь все выпили слишком много меда, и наутро, когда мы с Кунегласом ехали в Кум-Исаф, у меня болела голова. Выяснилось, что король сохранил наш домик в неприкосновенности.
– Не знаю, когда уж он вам понадобится, – сказал он.
– Возможно, скоро, – мрачно признал я.
– Скоро? Надеюсь, что так.
Я пожал плечами.
– В Думнонии мы нежеланные гости. Мордред меня ненавидит.
– Так попроси, чтобы он освободил тебя от клятвы.
– Я просил, и он отказал. Это было после провозглашения, когда во мне кипел стыд от ударов плетью. Через полгода я повторил просьбу и вновь получил отказ. Видимо, Мордреду хватает ума понять, что служба у него – лучшее для меня наказание.
– Может быть, ему нужны твои копейщики? – спросил Кунеглас, усаживаясь на скамью под яблоней у входа в дом.
– Нет, только моя подневольная верность, – отвечал я. – Он не хочет воевать.
– Что ж, значит, он не полный глупец, – сухо заметил Кунеглас.
Потом мы заговорили о Кайнвин и девочках, и Кунеглас предложил отправить к Диан своего нового верховного друида, Малейна.
– Он замечательно лечит травами, – сказал король. – Лучше Иорвета. Ты знаешь, что старик умер?
– Слышал. И буду очень признателен, если ты сможешь отпустить к нам Малейна.
– Он отправится завтра. Не хочу, чтобы мои племянницы болели. А Нимуэ не смогла помочь?
– Как и Мерлин, она не может исцелить болезнь до конца. – Я тронул старый серп, торчащий из яблоневого ствола, чтобы прикосновением к железу отогнать грозящее Диан зло. – Старые боги совсем забыли Думнонию.
Кунеглас улыбнулся.
– Большая ошибка, Дерфель, недооценивать богов. Они еще себя покажут. – Он помолчал. – Христиане называют себя овцами, ведь так? Услышишь, как они заблеют, когда появятся волки.
– Какие волки?
– Саксы. Мы получили десять лет мира, но саксы по-прежнему прибывают из-за моря, и я чувствую, как растет их сила. Если они на нас нападут, то твои христиане будут рады защите языческих мечей. – Он встал и положил руку мне на плечо. – Война с саксами не окончилась, Дерфель, еще как не окончилась.
В ту ночь он задал в нашу честь пир, а наутро мы с проводником, которого дал нам Кунеглас, отправились в бесприютные холмы за бывшей границей Силурии.
Мы ехали в отдаленную христианскую общину. Последователей новой веры в Повисе было немного, поскольку Кунеглас безжалостно изгонял Сэнсамовых миссионеров, но все же христиане в королевстве встречались, особенно в бывшей Силурии. Та община, в которую мы держали путь, славилась исключительной святостью: ее члены жили в крайней бедности, избрав для своих подвигов суровый и дикий край. Лигессак укрылся среди этих фанатиков, которые, как объяснил нам Тевдрик, умерщвляли свою плоть: состязались в том, кто будет влачить более жалкое существование. Одни жили в пещерах, другие и вовсе под открытым небом, третьи ели только сырые овощи или ходили нагишом. Иные из них носили терновые венцы или власяницы, в которые вплетали колючие ветки ежевики; были и такие, кто изо дня в день бичевал себя до крови, как те безумцы, которых мы видели в Иске. По мне, так лучшим наказанием Лигессаку было бы оставить его в этой общине. Однако нам приказали доставить беглеца в Думнонию, что означало неизбежное столкновение с неким Кадоком, епископом, который славился своим крутым и воинственным нравом.
Мы были наслышаны о Кадоке, поэтому на подъезде к его обители надели доспехи. Не самые лучшие, разумеется, – что проку красоваться перед толпой полоумных святош, – но все же мы облачились в шлемы, кольчуги или кожаные латы и взяли в руки щиты. По крайней мере, доспехи должны были напугать монахов; провожатый заверил нас, что их у Кадока не более двух десятков.
– Все явно тронутые, – сказал проводник. – Один стоит неподвижно целый год. Говорят, за все время не двинул и единым мускулом. Стоит, как столб, ему с одного конца запихивают пищу, с другого убирают дерьмо. Чудной у них бог, коли ему такое нравится.
Дорога к обители была вытоптана до земли ногами паломников; она вилась по склонам голых холмов, средь которых нам попадались только козы и овцы. И хотя пастухов мы не видели, они-то наверняка за нами наблюдали.
– Если у Лигессака есть хоть капля ума, он давно сбежал, – заметил Артур. – Наверняка нас уже заметили.
– И что мы скажем Мордреду?
– Правду, разумеется, – мрачно отвечал Артур. Самый обычный шлем и простой кожаный нагрудник смотрелись на нем чисто и аккуратно. Его тщеславие никогда не было всепоглощающим, как у Ланселота, тем не менее он гордился своей опрятностью, и вся эта поездка в дикий горный край каким-то образом оскорбляла его представления о чистоте и пристойности. Погода была под стать местности, сырая и пасмурная; то и дело налетал ветер с дождем.
Если Артур был не в духе, то наши люди, напротив, пребывали в самом бодром настроении. Они шутили, что будут штурмовать крепость короля Кадока, бахвалились золотом, воинскими кольцами и рабами, которых добудут в этом походе. Еще больше они развеселились, когда мы перевалили последний холм и увидели долину, в которой укрылся Лигессак. Место было воистину жалкое: средь моря грязи торчала каменная церквушка, вокруг нее притулился десяток круглых каменных лачуг. Даже частокола не было – только чахлые огороды, темный пруд и каменные загоны для коз.
Единственной защитой поселения служил большой каменный крест, украшенный изображением христианского бога на троне, в обрамлении причудливой каменной резьбы. Крест этот, и впрямь изумительной работы, стоял в седловине, за которой начинались земли Кадока. Здесь, на виду у всего поселения, лежавшего не более чем в десяти бросках копья, Артур остановил наш отряд.
– Мы не войдем без разрешения, пока есть возможность договориться, – кротко сказал он.
Артур упер древко копья в землю рядом с передней ногой своего коня и стал ждать.
Внутри поселения было человек двадцать; при виде нас они бросились в церковь. Через несколько мгновений оттуда вышел исполинского роста человек. Он был не ниже Мерлина, широкогрудый, с большими ухватистыми руками. К немытому лицу и бурой рясе пристала земля, волосы, такие же грязные, как и ряса, выглядели так, будто их не стригли никогда в жизни. На продубленном солнцем лице выделялись большой рот, выпуклый лоб и злые глаза. В правой руке великан держал посох, на левом бедре болтался огромный ржавый меч без ножен. Мне подумалось, что человек этот был прежде умелым воином, да и сейчас способен нанести удар-другой.
– Вам нет сюда хода, – прокричал он, – если только вы не пришли вручить Богу свои жалкие души.
– Мы уже вручили свои души другим богам, – учтиво отвечал Артур.
– Язычники! – закричал великан. (Я догадался, что это и есть прославленный Кадок.) – Вы подступили с оружием к обители, где дети Христовы играют с Агнцем Божьим?
– Мы пришли с миром, – твердо сказал Артур.
Епископ плюнул желтой мокротой в сторону Артуровой лошади.
– Ты – Артур ап Утер ап Диавол, – прогремел он, – и твоя душа – грязное рубище.
– А ты, полагаю, епископ Кадок, – все так же учтиво сказал Артур.
Епископ встал возле креста и посохом провел по земле черту.
– Только верным и кающимся дозволено пройти за эту черту на святую землю Божью, – объявил он.
Артур некоторое время смотрел на грязную деревушку впереди, потом серьезно улыбнулся строптивому Кадоку.
– Я не хочу вступать на землю твоего бога, епископ, – сказал он, – но миром прошу привести сюда человека по имени Лигессак.
– Лигессак, – прогремел Кадок, словно обращаясь к тысячной пастве, – святое дитя Божье. Он получил здесь убежище, в которое тебе не дозволено вторгаться.
Артур улыбнулся.
– Здесь правит король, а не твой бог. Только Кунеглас может предоставить убежище беглецу, а он этого не делал.
– Мой король, – гордо ответствовал Кадок, – Царь царей, и Он повелевает мне преградить вам вход.
– Ты будешь мне противиться? – вежливо изумился Артур.
– До последнего вздоха!
Артур печально покачал головой.
– Я не христианин, епископ, – кротко проговорил он, – но разве вы не учите, что Потусторонний мир – место бесконечного блаженства?
Кадок не ответил, и Артур пожал плечами.
– Так, значит, я окажу тебе любезность, если помогу быстрее туда попасть? – Он вытащил Экскалибур.
Епископ посохом углубил канавку, проведенную на грязной дороге.
– Запрещаю тебе преступать эту черту! – крикнул он. – Запрещаю во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Кадок поднял посох и указал на Артура, подержал мгновение, потом обвел посохом всех нас. Признаюсь, мне стало жутко. Кадок был не Мерлин, и его бог в моих глазах не мог тягаться с Мерлиновыми богами, и все-таки, когда посох указал на меня, я боязливо поежился, коснулся стальной кольчуги и плюнул на дорогу.
– Я ухожу молиться, – сказал Кадок, – а ты, если хочешь жить, поворачивай отсюда, ибо если ты пройдешь мимо этого креста, то, клянусь сладчайшей кровью нашего Спасителя, душа твоя будет гореть в огне. Ты пойдешь в муку вечную. Ты будешь проклят от начала веков до их скончания, от свода небесного до нижних глубин ада.
Он снова плюнул, повернулся и пошел прочь.
Артур полой плаща стер с Экскалибура капли дождя и убрал меч в ножны.
– Сдается мне, нам тут не рады, – весело проговорил он, затем подозвал Балина, старшего из своих конников.
– Бери верховых, – приказал Артур, – и езжайте за деревню. Смотрите, чтобы никто не ускользнул. Как только займете позицию, мы с Дерфелем начнем обыскивать дома. И учтите! – Он возвысил голос так, чтобы слышали все воины. – Эти люди будут оказывать сопротивление. Они начнут драться и браниться, но мы не хотим ссоры. Враг у нас тут один – Лигессак. Ничего не крадите и не портите без надобности имущество. Помните: вы – воины, они – нет. Обходитесь с ними уважительно, на брань не отвечайте. – Артур говорил строго. Убедившись, что все его слышали, он улыбнулся и жестом велел Балину приступать.
Тридцать вооруженных всадников съехали с дороги и галопом устремились к деревне. Кадок, еще не дошедший до церкви, взглянул на них, но тревоги не выказал.
– Интересно, – сказал Артур, – как он меня узнал?
– Ты знаменит, господин. – Я по-прежнему называл его господином, и тогда, и позже, до самого конца.
– Известно, может быть, мое имя, но не лицо, и уж во всяком случае, не здесь. – Артур пожал плечами, выбрасывая загадку из головы. – Лигессак всегда был христианином?
– Сколько я его знаю. Но не скажу, что добрым.
Артур улыбнулся.
– С годами легче становится вести праведную жизнь. По крайней мере, мне так кажется.
Он смотрел, как всадники скачут мимо деревни, выбивая копытами брызги из мокрой травы, потом поднял копье и обернулся к моим людям.
– Помните! Ничего не красть!
Я еще подивился, что можно украсть в таком убогом селении, но Артур отлично знал: воины всегда найдут, что прикарманить.
– Мне не нужна стычка, – сказал он. – Мы найдем нужного человека и уедем.
Он дал Лламрей шенкелей, и вороная кобыла послушно устремилась вперед. Мы двинулись следом, стирая подошвами черту, которую провел Кадок рядом с причудливо вырезанным крестом. Молния не ударила в нас с небес.
Епископ как раз дошел до церкви и обернулся у входа. Он увидел нас и торопливо шагнул внутрь.
– Они знали о нашем приезде, – сказал Артур, – так что Лигессака мы не найдем. Боюсь, Дерфель, мы даром потратим время.
Хромая овца вышла на дорогу, и Артур придержал коня, давая ей пройти. Его передернуло от омерзения, и немудрено: в деревне было почти так же грязно, как у Нимуэ на Торе.
Кадок вышел из церкви, когда нас отделяло от нее шагов сто. Наши всадники заняли позицию позади деревни, но епископ на них даже не обернулся. Он поднес к губам огромный бараний рог, и гул эхом прокатился между холмов. Кадок перевел дыхание и протрубил снова.
И тут мы поняли, что нам предстоит бой.
О нашем приезде действительно знали и сумели подготовиться заранее. Наверное, защищать Кадока собрались все христиане Повиса и Силурии. Теперь они бежали с холмов, а другие торопились отрезать нам дорогу назад. У некоторых были копья или щиты, у большинства – только серпы и вилы, но держались все очень уверенно. Многие, видимо, служили в ополчении, и это придавало христианам смелости вдобавок к тому, что они верили в своего бога и насчитывали не меньше двухсот душ.
– Дурачье! – в сердцах выкрикнул Артур. Он ненавидел бессмысленное кровопролитие, которого теперь было не избежать. Конечно, он знал, что мы возьмем верх, ибо только фанатики могут поверить, будто бог дарует им победу над шестьюдесятью лучшими воинами Думнонии.
– Дурачье! – повторил Артур и взглянул на деревню: из домов тоже выбегали вооруженные люди. – Оставайся здесь, Дерфель. Постарайся сдержать их до моего возвращения.
Он пришпорил лошадь и в одиночку поскакал вокруг деревни к своим конникам.
– В кольцо, – тихо приказал я.
Нас было всего тридцать, и наше двойное кольцо, наверное, казалось совсем маленьким орде христиан, бегущих с холмов и от деревни, чтобы нас уничтожить. Кольцо щитов никогда не было популярным боевым построением, поскольку выставленные наружу копья расходятся в стороны тем дальше, чем меньше само кольцо. Однако мои люди были хорошо вымуштрованы. Те, что в первом ряду, встали на колени, соединили щиты и уперли древки копий в землю за спиной. Мы во втором ряду поставили свои щиты поверх щитов первого ряда, так что теперь перед нападающими была сплошная стена обтянутого кожей дерева. Каждый из нас стоял над коленопреклоненным товарищем, держа копье над его головой. Нашим делом было защищать передовых, от них требовалось стоять насмерть. Работа кровавая и нелегкая, но, пока передовые крепко держат щиты и упираются копьями, а задние их защищают, кольцо почти невозможно прорвать. Я напомнил бойцам в первом ряду, что они – лишь заслон и расправу с врагом должны предоставить задним.
– С нами Бел! – крикнул я.
– И Артур! – подхватил Исса.
Сегодня расправляться с врагом предстояло именно Артуру. Мы были приманкой, он – мясником, и люди Кадока заглотили приманку, как голодный лосось – муху. Сам Кадок возглавил атаку со стороны деревни. Он сжимал ржавый меч и большой круглый щит с черным крестом, под которым угадывался плохо закрашенный силурийский лис; очевидно, прежде епископ служил копейщиком у Гундлеуса.
Христианский отряд надвигался не стеной из щитов. Такое построение могло бы принести им победу, но они действовали по старинке, способом, от которого нас отучили римляне. Когда те только появились в Британии, племена бросались на них ревущей, опьяненной медом толпой. Такая атака устрашает, но дисциплинированное войско легко может ее отбить, а мои бойцы были вымуштрованы не хуже римских.
Страшно было даже мне, ибо трудно не испугаться разъяренной толпы. Недисциплинированное войско такая атака и впрямь может обратить в паническое бегство, и я видел ее впервые. Фанатики бежали, как будто состязаясь, кто первый напорется на наши копья. Они вопили и выкрикивали проклятия, словно каждый из них вознамерился стать героем или мучеником. Женщины размахивали деревянными дубинками и разделочными ножами; я различал в ревущей толпе даже детей.
– Бел! – выкрикнул я, когда первый из нападавших попытался перепрыгнуть через бойца, закрывавшего меня щитом. Я насадил фанатика на копье, как зайца на вертел, и отбросил вместе с копьем под ноги другим нападающим. Следующего сразил Хьюэлбейн. Мои товарищи с грозным пением рубили, разили и кололи. Мы были так сноровисты, так молниеносны, так хорошо обучены. В кольцо щитов было вложено немало часов скучной муштры, и хотя никто из нас долгие годы не участвовал в настоящем бою, навык не притупился и реакция оставалась такой же быстрой. Это и спасло нас в тот день. Вопящие фанатики напирали и пытались достать нас копьями, но передовой заслон стоял крепко, а груда мертвых тел перед нами росла так быстро, что вскоре превратилась в преграду для атакующих. Первые минуту-две, пока трупов еще не было и враги могли подобраться близко, нам пришлось попотеть, но по мере того, как гора росла, подбираться к нам становилась все сложнее. На это решались лишь самые отчаянные смельчаки, которых мы, пятнадцать человек, стоящих во внутреннем круге, легко уничтожали поодиночке. Мы разили быстро, подбадривали друг друга и убивали без жалости.
Кадок напал на нас в числе первых. Он так размахивал ржавым мечом, что клинок со свистом рассекал воздух. Боевое искусство епископ знал и попытался зарубить одного из бойцов в первом ряду, понимая, что, как только кольцо будет прорвано, нападающие быстро перебьют всех. Я отбил удар Хьюэлбейном и тут же нанес ответный, но меч задел лишь грязную копну волос. Тут Эахерн, низкорослый ирландский крепыш, оставшийся служить у меня, несмотря на угрозы Мордреда, древком копья ударил епископа в лоб. Наконечника он лишился в самом начале боя, но удар стальным основанием древка оказался достаточно силен. Глаза у епископа сошлись к переносице, рот раскрылся, обнажив гнилые зубы. В следующее мгновение Кадок осел на землю.
Последней наше кольцо попыталась прорвать всклокоченная женщина, которая вскарабкалась на груду мертвых тел и с воплем прыгнула через передового бойца. Я поймал ее за волосы, позволил затупить разделочный нож о мою кольчугу и бросил фанатичку в круг, где Исса со всей силы наступил ей на голову. И тут подоспел Артур.
Тридцать всадников с длинными копьями наперевес врезались в толпу христиан. Подозреваю, что нам пришлось обороняться минуты три от силы, но с появлением Артура все закончилось в мгновение ока. Всадники неслись во весь опор, выставив копья; я видел, как брызнула кровь, когда одно из них вонзилось в ближайшего фанатика. В следующий миг враги уже бежали без оглядки; Артур, отбросив копье и потрясая сверкающим Экскалибуром, кричал своим людям, чтоб они перестали убивать.
– Просто гоните их прочь! – кричал он. – Гоните их прочь!
Всадники, разбившись на небольшие группы, быстро рассеяли врага.
Мои люди могли теперь отдохнуть. Исса по-прежнему сидел на всклокоченной женщине, Эахерн искал отрубленный наконечник. Двое из бойцов первого ряда получили серьезные раны, одному во втором ряду сломали челюсть, но в остальном все были целы, в то время как вокруг громоздились двадцать три трупа и десятка три тяжелораненых. Кадока, живого, хоть и шалого после удара копьем, мы связали по рукам и ногам, а потом, несмотря на приказ Артура относиться к противнику уважительно, остригли ему волосы и бороду. Он плевался и ругался, но мы заткнули ему рот клочьями сальной бороды и повели его обратно в деревню.
Здесь я и обнаружил Лигессака. Он не сбежал, а просто дожидался возле алтаря в церкви. Теперь это был старик, седой и тощий; он не противился, даже когда мы отрезали ему бороду, а сплетенную из нее веревку накинули на шею. Казалось, он даже рад увидеть меня через столько лет.
– Я сказал, что им не победить Дерфеля Кадарна, – проговорил Лигессак.
– Они знали, что мы приедем? – спросил я.
– По меньшей мере за неделю. – Он протянул руки, чтобы Исса смог замотать веревкой его запястья. – Мы с нетерпением ждали вашего прихода. Надеялись избавить Британию от Артура.
– Зачем?
– Потому что Артур – враг христиан.
– Неправда, – горько возразил я.
– Где тебе понять! – воскликнул Лигессак. – Мы готовим Британию к пришествию Христа и должны истребить язычество! – Последнюю фразу он произнес дерзко, с вызовом, затем пожал плечами и улыбнулся. – Но я сказал им, что Артура с Дерфелем не убьешь. Так и сказал Кадоку. – Он встал и вслед за Иссой вышел из церкви, а в дверях обернулся ко мне. – Я умру сейчас?
– В Думнонии, – отвечал я.
Он пожал плечами.
– Я увижу Господа лицом к лицу, так чего страшиться?
Я вслед за ним вышел наружу. Артур вытащил епископу кляп изо рта, и теперь Кадок бранился на чем свет стоит. Я пощекотал Хьюэлбейном его обритый подбородок.
– Он знал о нашем приезде, – сказал я Артуру, – и собирался нас убить.
– Ему это не удалось. – Артур резко дернул головой, уворачиваясь от епископского плевка. – Убери меч.
– Ты не хочешь, чтобы я его убил?
– Пусть живет здесь, а не на небе, – отвечал Артур. – Это и будет его наказание.
Мы забрали Лигессака и отправились домой, не особо задумываясь о его недавних словах. Лигессак сказал, что они знали о нашем приезде за неделю, однако неделю назад мы были в Думнонии, не в Повисе, и, значит, кто-то отправил сюда гонца. Засада была продумана заранее. Впрочем, нам не пришло в голову связать кого-то в Думнонии с кровавой бойней в диких горах; мы списали все на христианский фанатизм, не на предательство.
Сейчас, разумеется, христиане рассказывают совершенно другую историю: будто бы Артур напал на обитель Кадока, обесчестил женщин, убил мужчин, похитил сокровища. Однако я не видел, чтобы хоть одну женщину обесчестили, убивали мы только тех, кто на нас напал, а никаких сокровищ в обители не было, и даже если б и были, Артур не разрешил бы их взять. Близилось время, когда Артуру предстояло пролить много невинной крови, но не христианской, а языческой; тем не менее христиане считали его своим врагом, и история с Кадоком только подлила масла в огонь. Кадока еще при жизни объявили святым, Артура примерно тогда же стали называть Врагом Божьим. Злое прозвище прилипло к нему до конца дней.
Разумеется, дело было не в том, что он раскроил головы нескольким христианам в обители Кадока; Артура ненавидели за терпимость к язычеству в пору его правления Думнонией. Обиженным христианам не приходило в голову, что Артур – язычник и терпит их веру. Их возмущало, что он мог уничтожить, но не уничтожил язычество. За этот грех его объявили врагом Божьим. Разумеется, вспоминали ему и то, что он отменил Утеров указ об освобождении церкви от налогов.
Не все христиане его ненавидели. По меньшей мере двадцать копейщиков из числа сражавшихся вместе с нами в тот день были христиане. Галахад любил Артура, и многие другие тоже, например, епископ Эмрис, всегда поддерживавший его в совете. Увы, в беспокойные годы на исходе пятисотлетия от рождения Христа церковь не желала слушать тихих достойных людей; она слушала фанатиков, кричавших, что к пришествию их бога мир надо очистить от язычников. Сейчас я, разумеется, знаю, что вера Христова – единственная истинная и никакие другие религии не могут существовать в свете ее правды, но тогда меня удивляло, да и сейчас удивляет, что Артура, справедливейшего из правителей, объявили врагом Господа.
Итак, мы обеспечили Кадока головной болью, накинули Лигессаку на шею петлю, сплетенную из его собственных волос, и отбыли восвояси.
* * *
Мы с Артуром расстались у каменного креста на въезде в долину. Он должен был доставить Лигессака в Думнонию, а я решил отправиться вглубь Силурии на поиски матери. С собою я взял Иссу и еще четверых копейщиков; остальные мои воины присоединились к Артуру.
Мы шестеро обогнули долину Кадока, где побитые, окровавленные христиане возносили молитвы над убитыми, потом двинулись через голые холмы и дальше узкими зелеными долинами к устью Северна. Я не знал, где живет Эрке, но рассудил, что найти ее будет несложно. Танабурс, друид, убитый мною в Лугг-Вейле, наложил на нее страшное заклятие. Уж конечно, многие должны были слышать о саксонке, которую проклял друид. Так и оказалось.
Я нашел ее в крохотной деревушке, где мужчины ловили рыбу, а женщины варили соль. Селяне испуганно шарахались от незнакомых щитов, но я заглянул в одну из лачуг, и ребенок без страха указал мне домик саксонки на высоком обрывистом берегу. Собственно, это был даже не дом, а грубая хибара из выброшенного морем дерева, крытая соломой и водорослями. Перед нею горел огонь, над которым коптилась рыба; еще более едкий угольный дым плыл от костров у основания обрыва; здесь в больших сковородах выпаривался соляной раствор. Оставив копье и щит внизу, я поднялся по узкой тропинке и заглянул в хибарку. Из темноты на меня, оскалившись, зашипела кошка.
– Эрке? – позвал я. – Эрке?
Что-то заворочалось в темноте. Грузная темная фигура высунулась из-под груды тряпья и шкур.
Чего я ждал? Я не видел мать двадцать пять лет, с того дня, как воины Гундлеуса вырвали меня из ее рук и отдали Танабурсу для жертвоприношения в яме смерти. Эрке страшно кричала, потом ее угнали в новое рабство, в Силурию. Она считала меня погибшим, пока Танабурс не открыл ей, что я жив. Идя на юг по Силурии, я лихорадочно предвкушал объятия, слезы, прощение и счастье.
Вместо этого из-под одеял и шкур выползла, опасливо моргая, громадная женщина с давно уже не белокурыми, а грязно-сивыми волосами. Она была очень толста – целая гора дряблой старческой плоти, лицо круглое, как щит, глаза маленькие, злые и налитые кровью.
– Когда-то меня звали Эрке, – хрипло отвечала она.
Я попятился от запаха мочи и гнили. Женщина на четвереньках выбралась из лачуги и заморгала от солнца. Она была одета в лохмотья.
– Ты Эрке? – спросил я.
– Была когда-то. – Женщина зевнула, обнажив беззубые десны. – Давно. Теперь меня зовут Энна. – Она помолчала. – Безумная Энна, – горько добавила она, затем, вглядевшись в мой богатый наряд, спросила: – Кто ты, господин?
– Дерфель Кадарн, – отвечал я, – лорд Думнонии. – Имя ничего ей не сказало, и я добавил: – Я – твой сын.
Она никак не отозвалась на мои слова, только привалилась к ветхой хибарке, которая покосилась под ее весом. Женщина сунула руку под лохмотья и почесала грудь.
– Все мои сыновья умерли.
– Танабурс забрал меня, – напомнил я, – и бросил в яму смерти.
Казалось, мои слова для нее – пустой звук. Женщина лежала, привалясь к стене, огромное тело тяжело вздымалось от каждого натужного вдоха. Она гладила кошку и смотрела через залив, туда, где под низкими тучами чернел берег Думнонии.
– Когда-то у меня был сын, которого отдали богам в яме смерти, – сказала женщина наконец. – Вигга. Его звали Вигга. Хорошенький мальчуган.
Вигга? Вигга! Имя было настолько грубое и безобразное, что я на несколько мгновений опешил, потом, давясь от отвращения к нему, выговорил:
– Я – Вигга. Меня назвали по-новому, когда вытащили из ямы.
Мы говорили на саксонском, которым я теперь владел лучше, чем моя мать, не слыхавшая его много лет.
– О нет, – сказала она, нахмурившись. По волосам ее ползла вошь. – Нет. Вигга был маленький мальчик. Совсем маленький. Мой первенец, и его у меня отняли.
– Я жив, мама, – проговорил я. Она притягивала меня и отталкивала; я жалел, что решил ее отыскать. – Я выжил в яме и помню тебя.
Я и впрямь помнил, только в моей памяти она была гибкая и стройная, как Кайнвин.
– Маленький мальчик, – протянула Эрке. Она закрыла глаза, и мне подумалось, что она спит, но она справляла нужду – желтая струйка вытекла из-под рубища и закапала по камням вниз, к жалкому костерку.
– Расскажи мне о Вигге, – попросил я.
– Я его носила, когда меня захватил Утер. Большой воин, Утер, с большим драконом на щите. – Она почесала укус; вошь спряталась в волосах. – Он отдал меня Мадогу, и в доме Мадога родился Вигга. У Мадога нам было хорошо. Он был добрый хозяин, жалел рабов, но пришел Гундлеус, и Виггу убили.
– Нет, – убеждал я. – Нет. Разве Танабурс тебе не говорил?
При упоминании друида Эрке поежилась и плотнее закутала грузные плечи в рваный платок. Она долго молчала, потом в глазах ее блеснули слезы.
По тропе к нам поднималась женщина, с опаской поглядывая на меня. Она бочком выбралась на каменный уступ, затем, обогнув меня, подошла к Эрке и присела рядом на корточки.
– Меня зовут Дерфель Кадарн, – сказал я, – а раньше звали Вигга.
– Я – Линна, – отвечала женщина на языке бриттов.
Она была моложе меня, однако тяжелая жизнь состарила лицо и сгорбила плечи; кожа почернела от угля, который надо было постоянно подкладывать в костры для выварки соли.
– Ты – дочь Эрке? – догадался я.
– Дочь Энны, – поправила она меня.
– Значит, я твой брат, – сказал я.
Вряд ли она мне поверила, да и с какой стати? Никто не возвращается живым из ямы смерти. Я выжил, поэтому Мерлин счел меня избранником богов и взял на воспитание, но как было объяснить это двум замученным женщинам?
– Танабурс! – внезапно воскликнула Эрке и подняла обе руки, чтобы защититься от зла. – Он забрал Виггиного отца! – Она завыла и закачалась из стороны в сторону. – Вошел в меня и забрал Виггиного отца. Он проклял меня, и Виггу, и мое лоно!
Она зарыдала. Линна, укоризненно поглядывая на меня, обняла мать.
– Танабурс, – сказал я, – не властен над Виггой. Вигга его убил, потому что Вигга сильнее. Танабурс не мог забрать Виггиного отца.
Мать если и услышала мои слова, то не поверила. Она раскачивалась в объятиях дочери, вспоминая полузабытое проклятие Танабурса, и слезы текли по изрытым оспой грязным щекам.
– Вигга убьет своего отца. Вот какое проклятие: сын убьет отца.
– Значит, Вигга жив, – сказал я.
Эрке внезапно перестала раскачиваться и мотнула головой.
– Мертвые возвращаются, чтобы убить. Мертвые детки. Я вижу их вон там, господин. – Она указала на море. – Все мои умершие детки идут, чтобы отомстить. – Она снова начала раскачиваться в объятиях у дочери. – И Вигга убьет своего отца. – Теперь она рыдала навзрыд. – Отец Вигги был такой красавчик! Такой большой и сильный. А Танабурс его проклял.
Эрке шмыгнула носом и минуту-другую пела колыбельную, прежде чем заговорить о моем отце: как его народ приплыл в Британию из-за моря и как он оружием добыл себе прекрасный дом. Как я понял, моя мать была служанкой в этом доме; саксонский вождь сделал ее своей наложницей и подарил мне жизнь, которую не сумел отнять Танабурс.
– Он был такой пригожий, такой красавчик. Все его боялись, но со мной он был ласковый. Мы вместе смеялись.
– Как его звали? – спросил я и, кажется, угадал ответ до того, как он прозвучал.
– Элла, – прошептала она. – Пригожий красавчик Элла.
Элла. Дым заклубился у меня в голове; на миг сознание помутилось, как и у моей матери. Элла? Я – сын Эллы?
– Элла, – мечтательно повторила Эрке. – Пригожий красавчик Элла.
У меня больше не было вопросов. Я заставил себя встать на колени и обнять мать. Я расцеловал ее в обе щеки и сжал крепко-крепко, словно пытаясь вернуть часть жизни, которой был ей обязан. Она не вырывалась, но и сына во мне не признала. Я принялся выбирать вшей из ее головы.
Потом я догнал Линну и выяснил, что она замужем за местным рыбаком и у нее шестеро живых детей. Я дал ей золото – больше золота, чем она рассчитывала увидеть за всю жизнь. Вряд ли она догадывалась, что в мире вообще есть столько золота. Линна смотрела на слитки, не веря своим глазам.
– Наша мать по-прежнему рабыня? – спросил я.
– Мы все здесь рабы. – Линна обвела рукой крохотную деревушку.
– Здесь довольно, чтобы выкупить вас на волю, – сказал я, указывая на золото.
Она пожала плечами, давая понять, что их жизнь это мало изменит. Можно было отыскать хозяина и выкупить их самому, но я рассудил, что он наверняка живет далеко, а золото сможет облегчить жизнь даже рабам. И еще я дал себе клятву вернуться и сделать для них больше.
– Приглядывай за нашей матерью, – сказал я Линне.
– Хорошо, господин, – отвечала она, так, видимо, мне и не поверив.
– Не называй брата господином, – сказал я, но ничего добиться не смог.
Я спустился на берег, где ждали мои воины.
– Все, трогаемся, – объявил я. Было утро. Впереди лежал долгий путь. Дорога домой.
Домой к Кайнвин. К дочерям, в которых кровь британских королей соединилась с кровью их саксонских врагов. Ибо я – сын Эллы. Я стоял на зеленом холме над морем, дивился причудливому сплетению судеб и не мог уяснить, каков его смысл. Я сын Эллы, и что? Это ничего не объясняет и ничего от меня не требует. Рок неумолим. Я возвращался домой.
Глава 2
Первым дым приметил Исса. Он всегда отличался орлиным зрением и, пока я стоял на обрыве, силясь уяснить то, что сказала мать, различил над морем далекий дым.
– Господин, – позвал Исса.
В первый раз я не ответил – слишком был ошарашен. Я убью отца? И этот отец – Элла?
– Господин! – уже настойчивей повторил Исса. – Посмотри, господин, там что-то горит.
Он указывал в сторону Думнонии. Поначалу я думал, что Исса принял за дым полоску белых облаков среди дождевых туч, но два других копейщика подтвердили его правоту.
– А вот еще, – сказал один из них, указывая на запад, где на фоне серых облаков тоже что-то белело.
Один дымок мог оказаться случайностью: загорелся дом или выжигают старую траву на поле. Только в такой сырой день трава не стала бы гореть, и я никогда не видел, чтобы два дома вспыхнули одновременно, если только их не подпалили враги.
– Господин, – повторил Исса, у которого, как и у меня, в Думнонии осталась жена.
Читать бесплатно другие книги:
