Царство Флоры Степанова Татьяна

— Балмашов, мне кажется, пытался это сделать. Точнее, он пытался, чтобы мы его остановили. Помнишь, как он приехал в управление?

Колосов посмотрел на Катю.

— Он рассказал историю о том, что сам стал жертвой нападения. А ты ему не поверил.

— Я и сейчас в ту его историю не верю.

— А я ему поверила: он так истово, так драматично это рассказывал, что мне даже не по себе тогда стало. А сейчас я думаю… Никита, если это действительно была ложь, она ему потребовалась для привлечения к себе внимания. Он хотел, понимаешь, он желал, чтобы им заинтересовалась милиция. Это ведь произошло почти сразу после убийства Козырного и Арнольда — Крокуса и Смилакса. Возможно, он сам испугался того, что натворил. Испугался последствий. И ринулся к нам, чтобы мы его остановили. Но этого не случилось. И тогда он убил снова.

Колосов перевернул несколько страниц альбома.

— Смотри, тут еще одна Флора, — сказал он. — «Триумф Флоры» называется.

— У Пуссена две подобные картины. «Триумф Флоры» выставлен в Лувре. Там все персонажи еще живы, видишь, все окружили триумфальную колесницу богини, приветствуют ее, радуются. «Царство Флоры» — совсем другая картина. И на ней уже присутствует он.

— Кто?

— Он, бог, хозяин их судьбы. — Катя показала на солнечного возницу.

— Балмашов говорил там, в Воронцове, про эти картины. Мол, на той, что у него на стене, они все уже обречены и умрут, или что-то вроде того. Странно, что его жену зовут Флоранс…

— Ее можно будет допросить? Или она совсем ненормальная? — спросила Катя.

— Думаю, с ее допросом мы пока погодим.

В кабинет зашли сотрудники, вернувшиеся из Троицкой Горы.

— Никита Михайлович, отработка поселка закончена. Обошли двадцать три дома, из соседей и дачников никто в ночь убийства адвоката Голикова ничего подозрительного не видел, не замечал. На шоссе возле поселка палатки круглосуточные, потом автомастерская и шиномонтаж тоже круглосуточный. Мы опросили продавцов, работяг. Так вот, есть там, в мастерской, некий Луценко Василий, машина у него «Фольксваген». Сам он проживает в Дутове, это сразу за Троицкой Горой по той же дороге, на той стороне озера. Он вспомнил, что видел «Мерседес», похожий на «Мерседес» Балмашова.

— Когда, при каких обстоятельствах, ребята, не тяните резину, бога ради. — Колосов вспыхнул, не в состоянии скрыть волнения.

— В ту ночь Луценко возвращался домой и на дороге едва не совершил ДТП со встречной машиной, коей и оказался «Мерседес». Под газами он был, этот Луценко, признаваться нам поначалу не хотел. Потом все же рассказал, что едва они на дачной дороге не задели друг дружку. «Мерседес» на большой скорости выезжал из поселка.

— Время, во сколько это было?

— Точного времени Луценко не помнит, говорит, было это где-то около полуночи или чуть позже.

Колосов ударил кулаком по «Царству Флоры». Катя поняла — если до этого он не слишком-то верил в ее версию, то сейчас чаша весов склонилась в ее пользу.

— Может быть, теперь вы со следователем все же допросите его жену? — настойчиво повторила она.

— Зачем же жену, француженку, — Колосов встал. — Нет, теперь уж мы начнем с него самого. Точнее, продолжим.

— А если спугнем? Если он поймет, что он у нас на подозрении?

— Если не шизоид конченый, естественно, поймет. Ну и пусть. Я нового убийства, Катя, не допущу. И тут все методы хороши в отсутствие прямых доказательств.

Балмашова вызвали в прокуратуру области. И он приехал — шикарный, разодетый — точно к назначенному часу, к десяти утра, вместе с Сергеем Тихомировым. Тихомиров выглядел гораздо более встревоженным, чем его друг. В руках он держал небольшой, однако необыкновенно изящный букет из каких-то не виданных Колосовым цветов. Балмашова сразу же пригласили в кабинет следователя, а Тихомирова Колосов попросил подождать в коридоре.

— Мы вообще-то приглашали вашего компаньона одного, — сказал он.

— Андрей позвонил, попросил меня поехать с ним. Это по убийствам и по нападению на него? Что, есть новости?

— Новости? Есть, как не быть. Красивые цветы. Это кому ж такие, Сергей Геннадьевич? Следователю презент? Не возьмет.

— Это? Извините, в машине невозможно оставить — сразу завянут от духоты. Нельзя ли их, пока мы с Андреем тут, поставить в воду, в какую-нибудь банку? — Тихомиров засуетился. — Это амариллисы и гиацинты. Андрей сделал для меня, точнее, для моей жены. Вот потом повезу, вручу. Надо же, в конце концов, мириться, мосты наводить.

— Гиацинты, говорите? — Колосов смотрел на Тихомирова, на букет. — Сейчас вазу у секретаря попрошу. Значит, гиацинты?

— Ну да, самые последние в этом сезоне. Редкость.

— Вы с детьми по-прежнему один на даче живете? Без жены?

— Один пока. Замучился совсем. Нянька, паразитка, права качает.

— Сергей Геннадьевич, я хотел вам сказать… Будьте, пожалуйста, осторожны.

— То есть? В каком это смысле?

— В прямом, — тихо сказал Колосов. — Вот мой телефон, если что — звоните в любое время.

— А в чем, собственно, дело?

— Три убийства, три трупа — вот в чем дело. Вы что, все еще не осознали, насколько все это серьезно?

В кабинете следователь прокуратуры монотонно и неторопливо задавал Балмашову официальные протокольные вопросы, предупредив об ответственности за дачу ложных показаний. Когда Колосов вошел, он как раз расспрашивал Балмашова о его клиентах — Суслове-Козырном, Бойко — и о его знакомстве с адвокатом Голиковым.

— Марат очень помог нам, отстоял наши интересы в суде. Я об этом уже говорил. — Балмашов обернулся, глянул на вошедшего Колосова. — А те двое — они просто покупали и заказывали у нас цветы.

Колосов встретил его взгляд. Итак… Что скажешь? Вновь повторишь все прежнее, как заигранную пластинку? Он мысленно прикинул — мог ли Балмашов поднять труп Голикова, засунуть его в багажник, затем там, на берегу канала, тащить его к дереву? Еще как мог, силой, ростом его бог не обидел. Следов волочения на траве не было обнаружено, выходит, он нес тело на себе. А если так, где-то должна быть одежда вся в крови. Не вымазаться он просто не мог — в крови, из которой растут цветы — анемоны… Растут все эти амариллисы, гиацинты, крокусы, смилаксы, нарциссы, подсолнухи…

Он почувствовал, что ему душно, тесно в одном помещении с этим человеком. Он сидел перед ними, сейчас он был в пределах досягаемости. Но прямых доказательств у них не было. А «Царство Флоры» — что это такое, разве годится оно в качестве доказательства в суде?

— Вы великий спец по цветам, Андрей Владимирович, — сказал Колосов. — Какой букет соорудили для товарища. Я прямо залюбовался. А вы, наверное, очень любите цветы. Не растения, а сами цветы, так ведь?

Балмашов усмехнулся:

— Отвечу вам словами Бунина: «Я всю жизнь отстранялся от любви к цветам. Чувствовал, если поддамся — буду мучеником. Просто взгляну на них и уже страдаю. Что мне делать с их красотой?»

— Страдаете, мучеником боитесь стать. Чего ж мучиться-то? Значит, цветы для вас просто материал, товар?

— Нет, не совсем, — Балмашов снова усмехнулся.

— Помните, вы мне еще свои стихи читали там, в Воронцове. Я так понял, что цветы для вас — как люди, совсем как люди.

Следователь прокуратуры отодвинул от себя клавиатуру компьютера. Ждал, не вмешивался.

— Так и есть. Я же флорист. Это мое призвание.

— Вы поменяли замки в доме?

— Нет. Знаете, я вспомнил, у меня же проведена охранная сигнализация. Я могу сдавать себя и свой дом на ночь под охрану.

— Уже сдавали?

Балмашов пожал плечами.

— Вы нашли убийцу Марата? — спросил он.

— Ищем. А кто вам сообщил о его убийстве?

— Сергей. Вы же его допрашивали.

— Я был у него в гостях, так же как и у вас. А вы всегда просите его сопровождать вас в такие учреждения, как наше?

— Я в таких учреждениях всего второй раз в жизни.

— Мы ищем не только убийцу, но и того, кто на вас напал. На вас ведь напали?

— Да, на меня напали. И вы меня об этом сколько раз уже спрашивали. Я не понимаю, вы не верите мне, что ли?

Колосов помолчал. Потом продолжил нейтрально:

— Мы ведем розыск, Андрей Владимирович. В прошлый раз вы говорили, что в ночь нападения гуляли у озера.

— Я не гулял. Я объяснял вам — я решил пройтись перед сном. Мне нужно было увидеть некоторые прибрежные участки.

— Ну да, в лунных лучах, при свете фонарика. Я помню, помню. Вы частенько жертвуете сном ради прогулки?

— Я вас не понимаю.

— В тот вечер, когда мы виделись с вами в Воронцове, точнее, в ту ночь, вы ведь тоже совершили прогулку, точнее, поездку.

— Поездку?

— Ну, как же, на машине-то, соседи еще «Мерседес» ваш видели на дороге поздно ночью.

— Это не была прогулка.

— Дело, значит, погнало из дома неотложное?

— Мне пришла в голову идея. Внезапно, неожиданно. Это был порыв вдохновения.

— И куда же вы поехали, если не секрет?

— А почему это вас интересует?

— Как раз в эту ночь был убит ваш знакомый адвокат.

— А, понятно… Я так и думал. Сережу вы тоже спрашивали, где он был, что делал.

— Он вам рассказал о нашем с ним разговоре?

— Сразу же. Мы ведь друзья.

— Куда вы ездили ночью?

— В Старогрязново.

— К Гурнову в оранжерею?

— Нет, не в оранжерею. Я осматривал участок.

— Ночью?

— Там идеальная подсветка. Я не мог ждать до утра. Идея требовала выхода. Вы видели, какой там сейчас пустырь?

— Ничего себе пустырь. Имение загородное.

— Безвкусица сплошная. Гурнов ничего не смыслит в красоте, но хочет ею обладать. Хочет жадно.

— А-а, я вспомнил: олигарх Гурнов живет на белом свете лишь для того, чтобы давать вам средства и возможность выражать себя творчески…

— Он хочет, чтобы я занялся ландшафтным дизайном, устроил ему парк. И я согласился. Я покончу с тем безобразием, которое там сейчас, сделаю свой собственный парк, по своему проекту. Такой, как я его вижу, представляю. Я начну с нуля. Дворянские усадьбы, английские парки, сады русских бар — ничего этого давно уже нет. Я создам нечто совершенно новое. Если потребуется, в корне изменю ландшафт, заставлю насыпать холмы, проведу канал, вырою пруды. Гурнов даст денег на все, он обязан… он должен… Он живет только потому, что я этого хочу, лишь для того, чтобы я, я мог создать то, что будет восхищать и через сто, и через двести лет. Наперекор всему — нашему климату, нашему менталитету, назло нашей национальной тяге к разрушению, к хаосу.

— Ночью вы поехали в Старогрязново, чтобы насыпать холмы и проводить каналы?

— Не иронизируйте. Ночью порой лучше видишь главное. Детали — да, днем, а главное… У меня внезапно возникла идея. Меня осенило. Я должен был посмотреть, сравнить. И я поехал. Строгрязново… название-то какое, вы подумайте. Оно сотни лет было «грязным». А я устрою там райский сад, Эдем.

— Охрана может подтвердить, что вы были там?

— Я не въезжал в ворота. Не хотел никого беспокоить. Это же чужое владение. Я остановился на берегу реки. Там забор не мешает видеть все как на ладони.

«Свидетелей нет, я так и думал, — Колосов мысленно подчеркнул этот важный факт. — А значит… снова все ложь. Но доказательств тому, что он рванул не в Старогрязново, а в Москву, на Краснопресненскую набережную, подстерегать Голикова, тоже нет».

— Вы закончили, Никита Михайлович? — спросил следователь. — Тогда снова вернемся к протоколу.

Колосов поймал на себе взгляд Балмашова. Было такое ощущение, словно… Словно по стеклу провели наждаком. Потом Балмашов усмехнулся. Достал из кармана платок и аккуратно промокнул уголки губ, где скопилась слюна.

Глава 27 ГИАЦИНТ

Балмашова продержали в прокуратуре намеренно долго. А когда отпустили, Колосов сразу же «пристегнул» к нему негласное наблюдение. Отныне оно должно было сопровождать хозяина «Царства Флоры» везде и повсюду. За «Мерседесом» Балмашова (а они с Тихомировым прибыли в прокуратуру на одной машине) последовала машина оперативно-поисковой группы. Старший группы постоянно был у Колосова на связи. Меры вроде были приняты адекватные, однако напряжение росло. Это напряжение — как электрический разряд — Колосов ощутил еще там, в кабинете следователя.

Образцы крови, изъятые в угнанной милицейской «Волге», были отправлены на исследование ДНК. И это лишь подлило масла в огонь. Колосов мысленно вновь и вновь возвращался к словам Кати — сейчас, после разговора с Балмашовым, вроде бы беспредметного, почти бесполезного в оперативном плане, он, пожалуй, по-настоящему поверил в ее версию.

Балмашов, согласно докладу старшего группы наблюдения, прямо из прокуратуры направился на Ленинский проспект. Точнее, как выяснилось позже, повез Тихомирова к жене, которая (это опять же выяснилось позже) с момента ссоры и отъезда с дачи проживала в квартире своей сестры недалеко от площади Гагарина.

Тихомиров с букетом поднялся в квартиру один. Балмашов терпеливо ждал его в машине во дворе добротного сталинского дома.

На детской площадке галдели дети. На козырьке подъезда ворковали голуби. Время шло. Балмашов сидел, облокотившись на руль. Курил сигарету, стряхивая пепел в окно.

— Ждет, не уезжает, — доложил Колосову по рации старший группы. — Уже почти час сидит.

Колосов собрал оперативников.

— Если принять в качестве основной версию «Царства Флоры», то кандидатов в его следующие жертвы несколько. Тихомиров — один из таковых, — объявил он. — Поэтому при любом малейшем обострении ситуации наша реакция должна быть незамедлительной. Прямых доказательств вины фигуранта в убийствах нет, поэтому главным доказательством должно стать само задержание с поличным при попытке совершения им нападения на очередную жертву.

Оперативники хмуро молчали. Они слишком хорошо знали, какой ценой, какими нервами, какой кровью дается это самое «задержание с поличным».

Сергей Тихомиров вышел из подъезда — один. Красный и гневный, словно после хорошей семейной головомойки. Сел в «Мерседес», с досадой хлопнув дверью. В машине наблюдения, естественно, не услышали разговора между друзьями.

— Ну, как? Удачно? Мир? — спросил Балмашов, туша сигарету в пепельнице.

Тихомиров только скрипнул зубами.

— Дура… какая же дура… Я же еще и виноват, а?

— Все сердится?

— Сердится! Ну, ты скажешь. Да опять послала меня! И гиацинты твои расчудесные не помогли. Нет, ну ты скажи — за что? Я ли о ней не забочусь? Сколько бабла трачу на нее. Ведь не делает же ни хрена. Домработницу ей найми, няньку пригласи. Сама только ванны принимает целыми днями во всех салонах, в парикмахерской часами торчит да пьет как лошадь. От джина глаза уже опухли. Ну, дура, ну, кретинка… Таких дур ревнивых еще поискать…

— Ладно, брось, Сережа.

— Что брось? Как это брось? Чего теперь делать-то, а? С дачи с бандой моей съезжать? Или с этой дурой набитой на… разводиться?

— Возьми детей и махни куда-нибудь с ними на море на неделю.

— Как это я уеду? А наши дела и…

— Я вот тут подумал, — Балмашов посмотрел на него. — Наверное, я отправлю Флоранс к отцу. И сам улечу с ней.

— Улетишь в Париж? — спросил Тихомиров.

— Да, недельки на две. Флоранс скучает здесь, нервничает, никак не может привыкнуть. Я все время занят, она одна в доме. А после того, что было… Ну, ты сам понимаешь.

— Она же только что приехала.

— Да, но тогда обстоятельства были другие. Заказ Гурнова на панно я завершу и возьму билеты на самолет.

Тихомиров вздохнул:

— Что ж, поезжай. Может, это даже лучше сейчас.

Балмашов завел мотор. «Мерседес» вырулил со двора.

Машина сопровождения не знала маршрута следования фигуранта, просто шла позади. Проехали совсем немного по Ленинскому проспекту. Балмашов затормозил возле пивного ресторана, известного как «Мюнхенская пивнушка».

В низком сводчатом зале, отделанном мореным дубом, почти все столики были заняты. Балмашова и Тихомирова официант пригласил в летний дворик, защищенный от шума автострады стеной, плотно засаженной кустами.

— Мне пива. «Францисканер» бочковый есть? — Тихомиров раскрыл меню. — Андрюш, тебе светлого или темного?

— Мне белого вина, пожалуйста. — В «Мюнхенской пивнушке» Балмашов пиво пить не собирался.

— Может, это и к лучшему — сейчас уехать, — повторил Тихомиров. — Знаешь, а я ведь должен извиниться перед тобой.

— За что? — Балмашов оглядывал зал.

Двое сотрудников из группы наблюдения, вошедшие в ресторан вслед за ними, на какую-то долю секунды забеспокоились. Казалось, взгляд Балмашова устремлен прямо на них — изучающий, все понимающий. Потом он отвернулся.

— Тот случай… ну, когда на тебя напали. Я ведь это… Андрюш, я ведь поначалу как-то не врубился, не въехал, как это все серьезно, опасно. Знаешь, как в кино, кричат: «Спасите, убивают!» — а ты сидишь, попкорн жуешь. Я на словах-то весь твой был, чего-то там советовал, помнишь, какую-то хренотень… А на деле не понимал, как это все… Одним словом, прости…

— Брось.

— Что — брось? Уже не бросишь. Вон какие дела закрутились, какие события. Марата замочили, а? Кто, почему, за что? Такой мужик был. Сила-мужик, настоящий. Охотой бредил. На кабана все собирался, вроде как завалил. А потом и его кто-то, как кабана. Вот тебе и юрист, и адвокат, вот тебе и законник.

— Да, жаль его. Как он нам помог из той передряги с банком выпутаться.

— Не очень-то он и помог, — Тихомиров махнул рукой. — Сколько мы с тобой тогда адвокатов наняли, скольких в арбитраж зарядили! Ну, Маратик, конечно, советовал по-умному. Сколько водки мы потом выпили, когда процесс был выигран!

— Если бы не выиграли тогда, у нас бы все отняли. Отняли землю. Мне эти господа из банка прямо заявляли: все, что тут у вас построено — оранжереи, теплицы, весь бизнес целиком, — все это никому не нужно, все это пустяки по сравнению с ценой земельных участков.

— Банк ложанулся со своим иском, а мы выиграли, — отрезал Тихомиров. — И Марат, земля ему пухом, лепту какую-никакую в это дело внес. А его прикончили. И тех двух тоже прикончили — Фанькиного ухажера и его шефа. А до этого на тебя напали, едва не убили.

Балмашов смотрел на него сквозь бокал с вином.

— Этот мент, ну майор-то, сегодня в коридоре подходит ко мне и говорит: будьте осторожны. — Тихомиров неуловимо передразнил интонацию Колосова. — Я ему: это почему же, с какой стати? А он: неужели не поняли до сих пор, насколько это все серьезно?

— Так и сказал?

— Ага, — Тихомиров кивнул. — По-моему, Андрюша, они знают больше, чем говорят. Точнее, нам… то есть тебе, ни хрена не говорят правды. Темнят что-то. Вообще что происходит? Они все про какие-то цветы спрашивают. Искусственные цветы. При чем тут цветы? Ну, покупали покойные у нас цветы. Так у нас вся Москва их покупает. Дума, министерства, залы заседаний кто цветами декорирует, не ты, что ли? Да, кстати, а то забуду — как там думский контракт?

— Подписали, потом договор посмотри и нашему юристу позвони.

— Позвоню, гляну. А может, правда, и мне с дочурой и пацанами на юга махнуть на недельку? Куда-нибудь, куда визу сразу дают. На океан. В Гоа, что ли? Или там сезон дождей?

— Поедем в Париж.

— Малы мои еще для Парижа. Пусть маленько подрастут — свожу, башню им покажу Эйфелеву, Диснейленд, замок твоего тестя…

— Тесть мой там не хозяин, он только служит.

— Все равно. В таком месте живет, как в сказке, паразит забугорный.

— Я заметил, ты замок Шенонсо часто что-то вспоминаешь, Сережа, — усмехнулся Балмашов.

— Пожалуй, да, часто. А помнишь, как мы приехали туда в первый-то раз? Дождь еще шел, — Тихомиров вздохнул. — Аллея длинная, стволы мхом поросли, дерн зеленый, под ногами листва шуршит. И омела… ты еще мне ее показал, а я не видел до этого никогда. Нигде не было мне так хорошо и покойно, как там. Вот что значит — века, история, стиль, порода. Кедр там какой ливанский и сады, господи боже, какие же там сады… Я еще подумал: если бы ты здесь у нас мог когда-нибудь создать что-то подобное…

— Сентиментальный ты стал, старик.

— Я просто вспоминаю, как там было хорошо, — тихо сказал Тихомиров. — И все еще были живы, целы. И жили без страха…

— Без упрека, — Балмашов подлил себе вина.

— Подрастут мои — дочка, пацаны, — отвезу их туда. Сниму где-нибудь поблизости от замка дом, виллу и… пусть побегают там в садах, проникнутся. Знаешь, сердце что-то у меня о них болит. Тревожусь сильно. Что будет дальше, как будут расти, какими вырастут? Все так нестабильно, так зыбко сейчас. Чуть зевнешь, рот раскроешь — разорят, разденут, голым в Африку пустят. Как детей обезопасить, как их обеспечить? Все ради них сделаю, понимаешь? Все. Сдохну, наизнанку вывернусь — только б им хорошо было, спокойно, так же, как мне там тогда в замке. Чтобы им, моим детям, потомству моему было хорошо здесь, понимаешь? Здесь. Потому что тот замок — Шенонсо, — он не для них, он уже занят. Оккупирован плотно. Им — детям моим — там места нет. Надо что-то другое строить для них. Строить здесь, дома.

— Ты построишь, ты все для них сделаешь. Ты хороший отец. Никогда не ожидал, что ты будешь таким отцом. Таким фанатом семейным.

— Фанатом? Ну да, я сам порой себе не верю. Ведь такой раздолбай был, ну придурок полный, безмозглый, — Тихомиров хмыкнул. — А гуляли-то как, а? Нет, ты вспомни. Эх, мама моя, как же мы гуляли в молодости… А потом меня с третьего курса пи-и-инком… Что ж, сам виноват был, поделом. А кооператив-то я как потом по удобрениям организовывал? Умора — вспомнишь, до чего же мы были лохи… придурки… идеалисты хреновы…

— Ты никогда лохом не был, — сказал Балмашов. — Я давно хотел тебе сказать: все, чего мы добились, что построили, что отстояли, это все благодаря тебе.

— Да при чем тут я, это все твой талант…

— Мой талант без твоей деловой хватки ни гроша не стоит, — ответил Балмашов. — И я всегда это знал. Ты мой единственный друг, Сережа, и я хочу, чтоб ты знал…

— Да ладно, чего там, — Тихомиров хмыкнул.

— Так хочется, чтобы у тебя, у твоих ребят все было хорошо. Чтобы никогда это вас не коснулось, обошло стороной. — Балмашов каким-то странным, скованным жестом, словно через силу, поднес руку к горлу. — То, что я тогда испытал… страх… ужас смерти…

— Я умирать пока что не собираюсь. Мне детей на ноги поднять надо, обеспечить. Так что погожу по максимуму.

— Грех в таких делах зарекаться. И шутить на эту тему не надо. Лучше подержись вон за деревяшку.

Тихомиров с усмешкой положил обе ладони на дубовый стол. Подержался.

— Когда думаешь билеты заказывать в Париж? — после паузы спросил он.

— На днях. — Тон Балмашова был уже иным, прежним. — Вот только дела доделаю. И выполню пару обещаний.

Глава 28 ОБРЫВАЯ, ОБРЫВАЯ ЛЕПЕСТКИ…

Прошло два дня. И ничего не случилось. За Балмашовым постоянно и всюду следовала «наружка». А в экспертном управлении были готовы результаты экспертизы ДНК. Образцы крови, изъятые в багажнике угнанной милицейской «Волги», соответствовали крови Марата Голикова.

Кате это заключение принес Колосов. Показал и рапорты наружного наблюдения, в которых были по минутам расписаны сутки. Балмашов вел себя как обычно: утром уезжал в Старогрязново и работал в оранжерее до пяти вечера, заканчивая «живую зеленую стену». Среди охраны виллы Гурнова в Старогрязнове имелись доверенные лица, через которых и поступала информация. Наблюдать за Балмашовым на территории виллы как-то иначе было невозможно. В оранжерее он общался только со своими помощниками-китайцами, причем разговаривал с ними по-французски. И это отчего-то теперь страшно бесило и раздражало Колосова.

В один из вечеров Балмашов приехал домой, забрал жену и повез ее в Москву в знаменитый ресторан «Пушкин» на Тверской. Колосов потом несколько раз просматривал видеозапись наблюдения. Его снова поразило — какую странную пару составляли супруги. Болезнь Флоранс особенно ярко бросалась в глаза на людях: жесты, взгляд, мимика — все говорило о том, что эта женщина психически нездорова. Но Балмашов словно не замечал того впечатления, которое она производит на окружающих. А скорее всего, ему просто было на это наплевать. Однако к жене он был предельно внимателен и заботлив. Терпеливо переводил меню, терпеливо отвечал, терпеливо возражал, если Флоранс начинала на чем-то настаивать. Одета она была очень дорого, модно, вычурно. И это опять же составляло разительный контраст с ее лицом, на котором болезнь поставила свою печать.

Ночью у дома Балмашова скрытно несла дежурство группа захвата. Ужин в «Пушкине» — такой претенциозный, демонстративный — заставил Колосова быть начеку. Уж слишком это смахивало на какой-то жертвенный пир. Только вот кого готовились принести в жертву? Но опять ничего не произошло. Короткая июньская ночь миновала, и все потекло по-прежнему.

На третий день вместо Старогрязнова Балмашов поехал с утра к себе в Воронцово. Все эти дни там, по информации, поступавшей к Колосову, работали Тихомиров и Марина Петровых. Но в этот день был лишь Тихомиров, да и тот вскоре по приезде Балмашова, пообщавшись с ним коротко, куда-то отчалил на своем спортивном «Ниссане».

После недели холодов этот день выдался снова жарким, солнечным. Если раньше в ворота базы к белому, обшитому сайдингом зданию офиса то и дело подруливали «Газели» за цветочным товаром, то сегодня не было ни одной машины.

Балмашов, переодевшись в старые рабочие джинсы, нацепив бейсболку, обходил свои владения. В оранжереях, на поле, на хвойных делянках трудились китайцы. Их было немного, но работу они делали замечательно быстро, ловко и аккуратно — пропалывали сорняки, рыхлили землю, поливали, удобряли, выкапывали, пересаживали.

Лето окончательно вступило в свои права, стекла в теплицах были выставлены, пластиковые крыши оранжерей открыты навстречу солнцу и теплым июньским дождям. В «Царстве Флоры» на клумбах, на грядках, в горшках все цвело, все росло. Декоративные вьюнки и душистый горошек, амурский виноград и плющ вились, карабкались по ажурным деревянным решеткам. Над делянками клубилась розово-фиолетовая дымка — зацветала космея, высаженная на грунт. На фоне благородных хвойников пламенела красным пожаром сальвия, золотился оранжевый тагетес. Целые участки до самого леса были похожи на сплошной рубиновый ковер — это буйно цвела ипомея, которую «Царство Флоры» в изобилии поставляло для украшения столичных газонов. На сколоченных из досок деревянных подставках-пирамидах тут и там были выставлены пластиковые горшки. Здесь, под солнцем, было собрано все, что продавалось для украшения балконов и летних террас ресторанов и кафе, холлов гостиниц и внутренних офисных двориков, — бегонии, любелии, маргаритки, пеларгонии, левкои, гвоздики.

Дальше шли поля и делянки разноцветных дельфиниумов, желтых, белых и розовых лилейников, острова прекрасных лилий, где каждая, самая маленькая и хрупкая, была достойна библейских стихов.

А возле кромки дальнего леса словно кто-то прочертил желтую полосу — там цвели декоративные луки и горчица.

Над полями кружили птицы. С высоты они видели яркие разноцветные пятна, изумрудные лоскуты дерна, деревья и саженцы. И маленькие фигурки людей — игрушечных человечков, потерявшихся на фоне этого цветочного великолепия.

Из царства флоры птицам не хотелось улетать. Сразу за автострадой начинался город, залитый асфальтом, закованный бетоном, многоэтажный, задушенный смогом, замученный суетой.

Балмашов на своем «Мерседесе» покинул Воронцово ровно в пять часов. Машина сопровождения следовала за ним. На Кутузовском проспекте он остановился возле представительства авиакомпании Эйр Франс.

— Покупает два билета на самолет, — доложил Колосову старший группы наблюдения. — Рейс и дату уточняем. Выходит, снова садится за руль, едет в направлении центра.

С Кутузовского, через Новый Арбат, терпеливо выстаивая в многочисленных пробках, Балмашов примерно через полчаса добрался до бульваров. Последняя пробка, последний рывок — и он свернул в Афанасьевский переулок. Вышел и направился к своему магазину.

— Кто там сейчас в зале? — услышав доклад, спросил по рации Колосов.

— Петровых. Она сегодня в магазине с самого утра. К ней он, видно, и ехал в такую даль, — доложил старший группы наблюдения.

Мелодично звякнул колокольчик над входом. В магазине по лестнице застучали каблучки — Марина спустилась со второго этажа.

— Привет, — поздоровался Балмашов. — Недурной вечерок?

— Это вы? Здравствуйте. Какой там недурной — с утра ни одного клиента, — Марина вспыхнула от радости при виде Балмашова. И эта так плохо скрытая радость совсем не вязалась со смыслом ее ответа.

— Вы одна тут? А где же кадры трудовые?

— Оксане из дома позвонили, у нее ребенок заболел, я ее отпустила. А Надя в отгуле за прошлую субботу.

— И что — ни одного клиента?

Марина отрицательно покачала рыжей головой. Она неотрывно смотрела на Балмашова. Глаза ее сияли.

— Тогда закрываем лавочку, и айда, — Балмашов подошел к ней. — Марина, обещание мое помните? Вот, держу, как видите. Вечер у вас свободный?

— Свободный, конечно же, свободный!

— Значит, закрываем и едем куда-нибудь в хорошее место, где всегда праздник, музыка и брызги шампанского.

— Вы меня… Андрей, вы что, меня приглашаете?

— Я же обещал.

— Я сейчас… две минутки подождите, я только переоденусь, не могу же я вот так. — Марина отчаянным жестом указала на свои потертые джинсы. — Андрей… вы только не уходите никуда. Я мигом. Платье у меня здесь наверху и туфли тоже!

В машине наблюдения, остановившейся на углу Афанасьевского переулка, пунктуально отметили, что с момента захода Балмашова в магазин прошло двадцать шесть минут.

Когда Марина снова спустилась вниз, вместо джинсов на ней было открытое платье-мини из золотистой шуршащей синтетики, купленное на распродаже в английском универмаге «Дебенхэм» (крик моды сезона), и коричневые плетеные босоножки на толстенной деревянной танкетке. Сразу было видно, что подобный стиль и фасон ей в новинку. Она отчаянно комплексовала, то и дело поправляла очки на носу и вместе с тем столь же отчаянно храбрилась.

— Феноменальное платье, — Балмашов аж присвистнул. — Марина, я должен вам сказать, вы чертовски похорошели. В чем дело? Вы влюбились, да?

Он прошел к деревянной бочке с подсолнухами, выбрал маленький и яркий, обломил и подал Марине.