Убийство по расписанию Леонов Николай

– А это поможет нам с Юлией Владимировной? – Похоже, Аникеева окончательно смирилась.

– Без сомнения.

– Тогда я готова.

Полковник бросил взгляд за окно. Выбраться из кабинета этим путем будет сложновато. Если не сказать – невозможно. Терять сейчас на Аникееву драгоценное время он не мог. Непозволительная роскошь. Достав изо рта сигарету, Гуров сломал ее и бросил в пепельницу на рабочем столе Завладской. Подбросил на ладони ключ от кабинета.

– Последний вопрос, Татьяна...

– Да?

Она впервые за долгое время посмотрела ему в лицо. Взгляд бессмысленный и блуждающий. Следы от выдавленных еще по молодости прыщей смотрелись особенно безобразно на красном заплаканном лице. Опустевший стакан Аникеева держала двумя руками, и Гуров заметил, как дрожат ее пальцы.

– И как много детей было продано вами в «Эдельвейс» за этот последний год?

– Я не вела таких записей. И не считала. Но, думаю... Что-то около тридцати.

Гуров медленно выпустил воздух из легких. Праведное негодование захлестнуло его с головой. Но полковник справился с собой и на этот раз. Однако не смог удержаться от того, чтобы не бросить Аникеевой на прощание:

– Я не очень религиозен, но уверен, что суд, который ожидает вас в скором времени, будет для вас не так тяжел, как тот, что ждет каждого из нас... Там.

Она ничего не ответила. Только слезы заструились по щекам еще сильнее. О чем думала Татьяна в эту минуту, Гуров не взялся бы гадать. Он развернулся и вышел из кабинета заведующей. Запер его на ключ. Пребывание наедине с самой собой для старшей акушерки будет сейчас нелишним. Скорее наоборот. Быстрым шагом полковник прошел по коридору, а затем спустился по лестнице на первый этаж. Людей, встречавшихся на его пути, он попросту не замечал. Негодование требовало какого-то выхода. И Гуров уже знал, в чем этот выход.

Остановившись на крыльце и вдохнув морозного февральского воздуха, он достал мобильник и набрал необходимый ему номер в управлении. Разговор с Цаплиным не отнял у полковника много времени. Он лишь коротко распорядился об аресте Аникеевой и объяснил майору, где и как тот сможет ее найти. Ключ ребятам из управления не понадобится. В отличие от хрупкой Татьяны, тот же Цаплин справится с дверью за считаные минуты. Сам Гуров не собирался дожидаться приезда коллег.

* * *

Вторник. 15 часов 30 минут

Весь двор был покрыт снегом, которого за день нападало столько, что верхняя кромка сугробов доходила почти до середины забора. Доронин с удовольствием вдохнул полной грудью морозный воздух, с шумом выпустил изо рта струю пара и, делая широкие круговые движения руками, попеременно – то вперед, то назад, – пошел к вольеру. Однако идти напрямую к вольеру не представлялось возможным. Ноги проваливались в снег по колено. Доронин подошел к калитке, возле которой со стороны дома стояла большая деревянная лопата, неловко взялся за древко, попытался сделать несколько движений, но большая лопата коробилась, задирая края. Усилий, которые прилагал Доронин, оказывалось явно недостаточно, чтобы сдвинуть с места загребаемый ком снега.

Едва уловимый на слух звук работающего двигателя, а затем и скрип приминаемого шинами снега привлек внимание Альберта. Он повернул голову. За забором показался темно-зеленый «Лексус» с черными стеклами, через которые с трудом проглядывали огоньки приборной панели. «Лексус» остановился, и из салона энергично выбрался Лобанов. Доронин уже ждал его.

Как только за Гуровым закрылась входная дверь около часа тому назад, Доронин скинул с ног домашние туфли, расстегнул рубашку и даже расслабил пояс на брюках, как бы пытаясь освободиться от давящего осадка, который остался от внезапного посещения полковника. Он босиком прошел в зал и с размаха опустился на мягкий кожаный диван. Бессмысленно глядя рассеянным взглядом перед собой, он широко зевнул, однако привычного облегчения, которое обыкновенно сопровождало этот процесс, он не почувствовал. Альберт попытался лечь на диван и, закрыв глаза, медленно сосчитать до десяти, однако на счете «пять» он не выдержал, вскочил на ноги и сделал быстрым шагом несколько кругов по комнате. Так он ходил минут десять, пока сам ни заставил себя остановиться. Ему явно никак не удавалось привести себя в спокойное состояние духа, что вызывало в дополнение ко всему еще и досаду. Альберт любил быть расслабленным, спокойно, без особого напряжения делать то, что требовалось от него в данный момент времени. Он осмотрелся вокруг себя и нашел взглядом на столике мобильный телефонный аппарат. Толкая столик коленом, Доронин подкатил его к дивану. Заняв удобное положение, он закинул ноги на нижнюю полку столика и, взяв телефон, нажал последовательно несколько клавиш на верхней панели аппарата.

– Да, – послышалось в трубке привычное отрывистое приветствие Лобанова.

– Это я, Илья.

– Я понял. Как раз собирался тебе звонить, Альберт, – как всегда чеканно выпалил тот.

– Что-нибудь еще стряслось? – не без внутреннего беспокойства спросил Доронин.

– Как тебе сказать... Есть один момент... Надо обсудить. Ты где? Дома?

– Дома. В коттедже.

– Я приеду. Через несколько минут. Я недалеко от тебя.

– Валяй, – с облегчением и несколько развязно произнес Доронин, после чего быстро захлопнул раскладной телефон-книжку и снял ноги со столика.

И тут он вспомнил, что его четвероногий питомец так и сидит запертый в вольере. Альберт поспешно оделся и вышел на улицу...

– Трудимся на ниве простого человеческого труда? От сохи, что называется? – бросил Лобанов, сам отворяя калитку.

Обычно он не был склонен к злословию и сарказму. И то, что сейчас Илья позволил себе не свойственный ему тон, выдавало крайнее недовольство какими-то событиями извне. Доронин так же неловко, как и взял, отставил лопату к столбу у калитки.

– Здесь поговорим, или пройдешь в дом? – скорее машинально спросил он, зная динамичную манеру Лобанова общаться даже с самыми близкими партнерами. Первый вариант его и самого не устраивал, поэтому, еще не дождавшись ответа, он отворил дверь и отстранился, пропуская Лобанова вперед.

– Ты меня совсем как неродного встречаешь. Или, может быть, все сегодня прошло так гладко, что разбора полетов не последует? – произнес Лобанов, проходя в дом и сбрасывая ботинки.

Доронин внутренне сжался.

– Есть хочешь?

Он первым прошел в гостиную, в которой, как ему казалось, еще не выветрился запах заваренного час назад для Гурова кофе.

– Ты же знаешь, мне, чтобы жить, нужно совсем немного, – ответил Лобанов. – Я могу вообще не есть. Не пить. Не спать. Не могу только делать хорошую мину при плохой игре. Дела должны делаться, и делаться хорошо. Таков мой девиз. – Илья прошелся по комнате и на несколько секунд приостановился возле стола с шахматами. Всмотрелся в расстановку фигур, качнул головой так, как обычно делают, желая выразить сочувствие, а затем продолжил движение. Обошел стол, приблизился к дивану и сел в самую середину. – Ладно, Альберт, я знаю, что ты не обращаешь на мои нападки внимания. Я только хотел спросить: «Тебе известно, что двоих наших хлопцев сегодня «сняли» в «Эдельвейсе»?

– Нет, подробностей я не знал. А откуда я мог знать? Ты мне сказал? Я вообще сидел здесь, как Робинзон, один, не зная, чего ждать... – Доронин позволил себе дерзкий тон, пытаясь хоть как-то снять напряжение.

– Так вот, – продолжил Лобанов. – Как оказалось, этот мент неплохо стреляет.

– Гуров?

– Он самый.

Доронин продолжал стоять, расположившись недалеко от дивана, спиной к шахматному столику.

– А Щетинин? – спросил он, подспудно думая, как вывести разговор на главную тему визита Гурова к нему лично.

– А что Щетинин? – Лобанов скривился. – Щетинин ушел. Не совсем гладко, правда. Он втопил в азарте так, что пост ДПС оперативно его затормозил на Ульяновской, но потом отпустил с богом. Однако все равно приятного мало.

– А Завладская? – задал новый вопрос Альберт, двинувшись в сторону стеклянного шкафа с хрустальной посудой и многочисленными вазочками.

Открыв одну створку, он снял с полки наполненную чем-то вазочку и аккуратно вынул ее из шкафа, не задев по пути ни одного фужера. Затем, подойдя к дивану, где сидел Лобанов, опустил вазочку на передвижной столик, стоявший неподалеку, и ткнул в вазочку пальцем, указывая тем самым, что это можно есть. В вазочке были орехи. Лобанов зачерпнул горсть. Его примеру последовал и сам Доронин.

– Завладская... – буркнул Илья. – Я был у нее. Она, ты знаешь, не одна. Она тоже с ментом, как выяснилось.

– Еще с одним?

– То-то и оно, Альберт. Так что мы и там постреляли немного. Скверно. Очень скверно, Альберт. Ты не находишь?

Доронин почувствовал, что его напряжение растет. Неконтролируемое чувство беспокойства, которое захлестнуло его после отъезда Гурова, возвращается. Но молчать дольше было нельзя. Недосказанность так и висела в воздухе.

– Гуров был сегодня здесь, – произнес наконец Альберт, уверенный, что за этим последует не очень приятная реакция напарника.

Однако в разговоре вновь повисла пауза, во время которой Лобанов, как ни в чем не бывало, продолжал сплевывать крупицы мелко раздробленной кожуры от ореха в пепельницу.

– Мне не удалось его выпроводить, – негромко сказал Доронин. – Он знает, как раскрутить собеседника на разговор. В общем, пришлось принять его в доме.

– Ты мне ничего не сказал об этом по телефону, – раздраженно бросил Лобанов.

– Это то, о чем я собирался с тобой поговорить. Кстати, имей в виду, что мне пришлось отмазать Щетинина. Он наломал дров. Короче, завтра же проведи по бумагам увольнение Щетинина месяц назад. Я его уволил за подозрение в краже и все такое...

– Сам проведи, Альберт. И не завтра, а уже сегодня. Хватит сидеть сиднем у себя в коттедже, по ресторанам всяким таскаться. Пора и делами заниматься. Не все же мне одному... Езжай в «Эдельвейс». – На этих словах Лобанов встал и, разминая шею, сделал несколько круговых движений головой. Прошел несколько шагов вперед и оказался у шахматного столика. – А это, я так понимаю, ваша партия в шахматы. Ну не мог же ты, в самом деле, сам вогнать себя в матовое положение. Ты не любишь острых углов...

– Очень остроумно, – прервал партнера Доронин. – Я же сказал, что он умеет перехватить инициативу. А что, по-твоему, я должен был делать? Не пускать его? Не играть в шахматы? Я должен был окопаться? Да? Ты же понимаешь, он серьезно взялся, я бы лишь выиграл время. И то несколько часов...

– Ты на удивление умен, Альберт, – съязвил собеседник. – И прав. Как всегда... Говоришь, как печатаешь.

– Хватит! – взорвался Доронин. – Ты сам-то что думаешь?

Лобанов помолчал.

– Думаю, что мы на грани, – сказал он после паузы. – А так... Тебе действительно нельзя было не открыть ему дверь, не вступать с ним в шахматные баталии... Согласен, Альберт. Полностью согласен.

Доронин опять начал, как час назад, ходить кругами по комнате. Он уже не слушал откровенные выпады Лобанова. Он, как это часто бывает с человеком в экстремальной ситуации, перестал суетиться, а начал искать выход, мысленно перебирая возможные варианты.

– Делать-то что? – после некоторого колебания задал все-таки вопрос Доронин, понимая, что тем самым окончательно утрачивает позицию лидера. – Поеду я в «Эдельвейс» – не вопрос. Ну а потом?

– Я вижу только один выход, – жестко отчеканил Лобанов, в упор глядя в лицо переставшему маячить из угла в угол Доронину. – Думаю, ты и сам его нашел, Альберт, без меня. Убрать Гурова. Этот легавый слишком активен, и напугать его нам не удалось. К тому же, я подозреваю, он уже многое знает из того, чего знать не должен был бы. Более того, я убежден, что он не остановится, а будет рыть дальше, и самые дурные из твоих предчувствий приобретают все больше шансов сбыться.

– Так убирай его, черт возьми!

– Не ори, Альберт. – Лобанов получил все, что хотел. Устный приказ был отдан. – Ладно. Мы все обсудили, сказать больше нечего. Проводи меня.

Мужчины друг за другом вышли на улицу. Лобанов пересек территорию и молча пошел к «Лексусу». Он даже ни разу не обернулся. Доронин не стал дожидаться, пока машина отъедет, а развернулся и энергично пошел к вольеру с собакой. Ноги глубоко проваливались в снег, приходилось неестественно высоко поднимать каждую после того, как он вынимал ее из образовавшейся лунки. Выпустив пса, Доронин вернулся к входной двери и пригласил щелчком пальцев собаку подойти поближе. С размаху, от души ладонью хлопнул пса по холке, а затем по плечу и груди. Огромный пес воспринял это, как и подобает. Как приглашение к любимой игре с хозяином. Пес рычал и пытался ухватить рукав куртки Доронина, а тот продолжать бить кобеля попеременно обеими руками по крупу. Тот разъярялся все больше. Это слегка сняло напряжение Альберта. Он поправил сбившуюся дубленку, заставил себя глубоко вдохнуть морозный воздух и пошел в дом.

* * *

Вторник. 15 часов 36 минут

Первым, что бросилось в глаза Кремневу, так это распахнутая настежь калитка. Металлическая створка с легким скрипом раскачивалась на ветру. Кремнев остановил машину, заглушил двигатель и поспешно выбрался из салона. На нем была теплая дутая куртка спортивного покроя с накинутым на голову капюшоном, черные джинсы и высокие шнурованные ботинки. Широкоскулое обветренное лицо украшала черная испанская бородка.

Константин подошел к калитке и замер. Падающий снег успел запорошить следы на дорожке, но кровь на заградительном столбике просматривалась превосходно. Кремнев провел пальцем по багровому потеку. Кровавый след был совсем свежим. Какого черта? Что тут произошло? Он ступил на участок и машинально прикрыл за собой калитку. Неторопливо ступая, Кремнев пристально смотрел себе под ноги, но ничего существенного больше не обнаружил. Снегопад сделал свое дело. Кремнев поднял глаза и буквально наткнулся взглядом на отсутствующее окно. Вместо одного из привычных иллюминаторов дома красовался надувшийся от ветра целлофан. Строительство загородного коттеджа Завладской так и осталось незавершенным в отношении внешней отделки, а потому по периметру дом был просто обит пенопластом. Теперь Кремнев видел, насколько тот изуродован пулевыми отверстиями. Юлю обстреляли. Но кто? Почему? Константин терялся в догадках. Первым неудержимым порывом было стремительно броситься в дом, взбежать на крыльцо, распахнуть дверь, и Кремнев уже даже сделал пару энергичных шагов в заданном направлении, но потом остановился. Мало ли что... Вместо этого он, крадучись, двинулся вокруг строения, желая осмотреть прилегающую территорию со всех сторон. Но за последние пару минут он не нашел для себя ничего нового. Дом был атакован неизвестными только с лицевой стороны. Ни следов выстрелов, ни крови...

Кремнев вернулся к крыльцу. Преодолел три гранитные ступеньки и замер непосредственно перед входной дверью. Плавно потянул ручку вниз, но дверь не поддалась. Она была заперта. Нахмурившись, Константин запустил руку в карман и вынул ключ. Легко вставил его в замочную скважину и дважды провернул. Вновь опустил ручку вниз, и на этот раз дверь дома гостеприимно открылась. Кремнев переступил порог. Прислушался. Ответом ему была абсолютна тишина. Мужчина поспешно разулся, сбросил с головы капюшон, расстегнул куртку и, не задерживаясь в холле, сразу прошел в гостиную. Здесь версия того, что на дом Завладской был совершен вооруженный налет, только подтвердилась. Разбитая посуда, осыпавшаяся со стен штукатурка, пробитый пулей воздухоочиститель... Кремнев нервно сглотнул. Рядом с камином на подаренном им Юле зеленом коврике валялась разбросанная одежда. Ее свитер, кожаные штаны, нижнее белье. Рядом лежал и роскошный махровый халат самого Кремнева, привезенный им к Завладской в позапрошлые выходные. Константин шагнул вперед, склонился и почти машинально подобрал с коврика женские трусики. С силой сжал их в кулаке, и на лице мужчины при этом гневно заходили желваки. Кровь у калитки, дыры от пуль в пенопласте, разбитое окно и все остальное мгновенно потеряло для Кремнева актуальность. Налет неизвестных как-то сам собой отошел на второй план. В глубине души шевельнулось нечто, напоминающее тупую щемящую боль. Червь ревности.

Кремнев отбросил трусики, как что-то скользкое и гадкое, свирепо хрустнул костяшками пальцев и быстро двинулся в направлении спальни.

Крячко сидел на кровати с отброшенным в сторону одеялом и курил, поставив пепельницу себе на колени, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась. Юля лежала позади него без движения. То ли уснула, то ли отдыхала после всех тех безумств, которым они предавались со Станиславом последние полчаса. Дыхание Завладской было ровным и спокойным. Она парила на вершине блаженства. Крячко чувствовал себя героем и...

Юля вскочила как ошпаренная, словно ее подбросила с кровати какая-то потусторонняя сила. Поспешно завернувшись в одеяло и поджав под себя ноги, она испуганно уставилась на остановившегося в дверном проеме Кремнева. Этот нездоровый блеск в его глазах Завладская прекрасно знала. Ревности и агрессии этому человеку было не занимать. Юле уже приходилось сталкиваться с ним в таких ситуациях. Не столь откровенных, как сейчас, но достаточно двусмысленных.

– Мило, – разомкнул губы Константин. Он говорил спокойным низким голосом, и это только еще больше пугало Завладскую. – Очень мило. Ты сообщаешь мне по телефону, что у тебя серьезные неприятности, я приезжаю, вижу кровь, следы от пуль, мое беспокойство за тебя возрастает с каждой минутой, а в итоге... Оказывается, что ты тут просто развлекаешься с очередным хахалем, как последняя шлюха.

Крячко стремительно поднялся, готовый заступиться за оскорбленную даму, и тут же с растерянностью заметил, что у него под рукой нет никакой одежды. Халат он бросил в гостиной, а его собственное белье по-прежнему висело на просушке. Неловкая получалась ситуация.

– Я же просила тебя не приезжать, Костя, – не нашла никакого более веского аргумента Завладская.

– Разумеется, просила. – Он обнажил зубы в саркастической ухмылке. – Ты ведь не хотела, чтобы я застал тебя с ним. – Кремнев ткнул пальцем в направлении голого Крячко.

Стас подхватил подушку и прикрылся ею.

– Послушайте...

– Я не с тобой разговариваю, – грубо оборвал его Кремнев, и только в эту секунду в его голосе обозначились свирепые интонации. – Я разговариваю со шлюхой.

– Она не шлюха!

– Костя, перестань! – Завладская спрыгнула с кровати, поплотнее завернулась в одеяло и, прошлепав босыми ногами по линолеуму, встала так, чтобы загородить мужчин друг от друга. – Я не хочу перед тобой оправдываться. В конце концов, я тебе не жена, а вполне свободная женщина. Но у меня действительно очень серьезные неприятности. Кто-то собирается убить меня, я получила сегодня ночью письмо с предупреждением... А это... – она покосилась в сторону Станислава. – Это полковник Крячко из уголовного розыска. Он охраняет меня...

– Я вижу.

– Ничего ты не видишь! – взвилась Завладская. – То есть нет, ты, конечно, видишь, но... На нас напали, была перестрелка, со мной случилась истерика, и Стасик...

– Стасик? – Кремнев шагнул вперед.

– Станислав. – Крячко открыто смотрел ему в глаза. – Все это правда. Вы же сами видели следы от пуль.

– Да, я видел. – Он напряженно окинул взглядом с головы до ног крепкую фигуру полковника, словно оценивал его как потенциального противника. А может, вовсе и не потенциального. – Только я ни черта не понял из всего того сумбура, который сейчас услышал. Хотя это и неважно. Мне уже наплевать. Меня волнует совсем другое. Полковник, значит? – Глаза Кремнева остановились на подушке, которой Стас прикрывал причинное место. – Настоящий полковник. Поздравляю, Юля. А почему же сразу не генерал? Если уж трахаться, так с кем-нибудь посолиднее. Или тебе без разницы?

Крячко не мог этого больше терпеть. По сути, правда была в этот момент не на его стороне, но и выслушивать оскорбления, как в свой адрес, так и в адрес Завладской, он тоже не собирался.

– Послушай, ты!.. – Интеллигентность и вежливость как-то испарились из его голоса.

Кремнев не дал ему высказать начатую мысль. Тема разговора была исчерпана, и сдерживать дальше свою агрессию уже не имело никакого смысла. Резким движением он ухватил стоящую перед ним Завладскую за шею и грубо отпихнул ее в сторону. Юля споткнулась, не удержала равновесия и упала на пол. Одеяло распахнулось, обнажив ее нежно-белое с голубыми прожилками тело. Кремнев рванулся вперед и что было сил врезал полковнику кулаком в челюсть. Клацнули зубы, и голова Крячко качнулась назад. Искры посыпались из глаз, но он устоял. Более того, когда ослепленный яростью Кремнев предпринял на Станислава новую атаку, тот уже был готов к этому. Бросив подушку, Крячко выставил блок, и рука противника наткнулась на его остро отставленный локоть. Затем он сам врезал Кремневу в область солнечного сплетения, и это заметно охладило пыл последнего. Жадно хватая ртом воздух, Константин отступил. Но Стас, тоже немало разозленный и жаждущий закрепить первый успех, ударил его еще раз. Кулаком в голову. Кремнев отлетел назад, как выпущенное из пушки ядро, и впечатался спиной в стену. Рукой задел навесное овальное зеркало, оно сорвалось с крюка и с оглушающим звоном упало на пол, разлетевшись на крупные острые осколки.

– Нет! – Завладская была уже на ногах. Поднимать одеяло она не стала и предстала перед мужчинами во всей своей красе. – Костя! Стасик! Боже мой! Что вы... Не надо, Стасик.

Но Крячко не двинулся на добивание. Оглушенный неприятель медленно оседал вдоль стены рядом с грудой осколков, отражающих мерцание четырех зажженных свечей. Стас поднял подушку и снова прикрылся ею. Ныла поврежденная скула.

– Что вы наделали? Зеркало... Нет! – Завладская закрыла лицо руками. – Я не вынесу. Я этого не вынесу. Вы хоть знаете, какая это примета? Только этого мне сейчас не хватало... Меня убьют, Стасик. Теперь меня точно убьют...

Кремнев оперся ладонью о стену. Из левой ноздри показалась струйка крови, перевалилась через верхнюю губу и, сорвавшись, упала на куртку Кремнева. Перед глазами у него все плыло, и Константину понадобилось чуть больше минуты, чтобы вновь сфокусировать взгляд на полковнике. Рваться в новую атаку он уже не стремился. Произошедшего оказалось достаточным для того, чтобы Кремнев осознал, насколько он проигрывает неожиданному противнику по физическим показателям. К тому же удар Крячко заметно притупил агрессию молодого человека.

– Шлюха! – бросил Кремнев Завладской.

– Кажется, я сказал тебе... – Крячко вновь двинулся на него.

– Стасик, я прошу тебя. – Завладская повисла у полковника на руке. – Оставь. Ты слышал меня? Зеркало... Я не хочу...

Кремнев с трудом оторвался от стены. Его гневный взгляд скользил по обнаженному телу женщины.

– Нельзя так, Юля, – почти спокойно произнес он, и эта его интонация заставила Завладскую на пару секунд отвлечь свое внимание от расколотого зеркала. – Нельзя все время вытирать об людей ноги.

– О чем ты?

– Обо всем.

Гнев погас в его глазах. Вместо него появились печаль и чувство обреченности. Подняв руку, Кремнев утер кровь под носом, задумчиво посмотрел на измазанный рукав и горько усмехнулся. Крячко пристально наблюдал за ним. Но тот больше ничего не делал. Перешагнув через осколки, Константин направился к выходу из спальни. У самого порога он остановился, вынул из кармана связку ключей, неторопливо отсоединил от нее два и широким движением бросил ключи на кровать. Металл звякнул о металл.

– Я давал тебе шанс. Я всегда давал тебе шанс. Но не ты...

Константин развернулся и вышел. Ни Завладская, ни тем более Крячко не последовали за ним. Через минуту до их слуха донеся звук захлопываемой входной двери. Юля опустилась на колени и взяла в руки один из кривых осколков зеркала. Станислав заметил, как дрожат ее пальцы. Но на этот раз ни слез, ни истерики не было. В Завладской будто что-то надломилось.

* * *

Вторник. 15 часов 51 минута

«Пежо» с трудом пробивался в интенсивном транспортном потоке. Из-за непрекращающегося снегопада пробки на дорогах стали появляться все чаще. Не спасали даже старательно работающие снегоочистительные машины. Гуров нервно постукивал пальцами по рулевому колесу. То, что он узнал от Аникеевой, всколыхнуло в нем гамму негативных эмоций. Полковник не мог избавиться от мыслей о новорожденных младенцах, участь которых так жестоко была предопределена руководителями фонда «Эдельвейс». И не без участия заведующей родильным отделением и старшей акушерки. У Гурова не было оснований не верить Аникеевой. Но то, что Завладская не знала о дальнейшей участи несчастных детей, нисколько не оправдывало ее поступка с намеренной подменой.

Гуров выбрался из пробки и решительно бросил «Пежо» вперед на предельной скорости, на какую его автомобиль был только способен. В этот момент в кармане пальто завибрировал мобильник, а уже секунду спустя вибрация сменилась негромкой мелодией. По звонку полковник определил, что его вызывает кто-то незнакомый. Мелодия не соответствовала ни номеру Крячко, ни номеру Орлова. С ними у Гурова сейчас не было времени на лишние, ни к чему не ведущие разговоры. Одной рукой полковник достал аппарат и взглянул на определитель. Так и есть. Незнакомый номер.

– Полковник Гуров! Кто это?

Абонент ответил не сразу. Гуров слышал его дыхание.

– Я слушаю, – поторопил он звонившего.

– Я тут подумал, Гуров. – Речь неизвестного была спокойной и размеренной. Он обращался к полковнику, как к старому знакомому, с которым не далее как вчера потягивал в баре холодное светлое пиво. – Что-то мы все ходим с тобой сегодня одними дорожками, а встретиться никак не можем. Не по-мужски как-то получается. Согласен? Вроде как мы избегаем друг друга, что ли. Или боимся...

– С кем я говорю?

Подсознательно полковник догадывался, кто его таинственный собеседник, и уже через мгновение он мог убедиться, что и на этот раз интуиция не подвела его.

– Ах, да! Я ведь не представился, – хмыкнул тот. – Лобанов. Илья. Заместитель генерального директора детского фонда «Эдельвейс».

– И что же ты хочешь, Лобанов?

– Я же уже сказал. Надо бы встретиться, поговорить...

– О чем?

– Ну, хотя бы о твоих сегодняшних подвигах. – Судя по звуковому фону, Илья, так же, как и Гуров, находился в машине. Полковник даже невольно огляделся, предполагая, что Лобанов вполне мог двигаться параллельным курсом по соседней полосе дороги или непосредственно за его «Пежо». – Ты наделал такого шухера в «Эдельвейсе». Двух охранников убил ни за что ни про что, заморозил, можно сказать, нам всю деятельность. Фонд терпит убытки, а наш начальник службы безопасности...

– Хватит трепаться, – оборвал его Гуров. – Откуда у тебя мой номер?

– Это так важно?

– Не очень. – В памяти Гурова всплыл темно-зеленый «Лексус», отъезжающий от первой городской больницы. Что-то подсказывало полковнику, что во всей этой истории, и в руководстве «Эдельвейса» в том числе, Лобанов играет куда более значимую роль, чем его непосредственный шеф, Альберт Доронин. И если кто-то и может стоять за письмом с угрозой в адрес Завладской, так только он. – Хочешь встретиться? Я не имею ничего против. Только время у меня, можно сказать, по минутам расписано. Но для тебя я найду окно. Говори, где и когда?

– Значит, вызов принят? – Илья снова усмехнулся в трубку.

– А ты в этом сомневался? Назови время и место.

Лобанов не стал раздумывать. Видно, он уже был готов к подобному повороту событий.

– Знаешь мотель «Краузи» на Топольчанской? – спросил он.

Гуров знал. Некогда частный двухэтажный дом был перестроен год назад под элитный мотель для состоятельных гостей столицы, жаждущих комфорта и уединения одновременно. Очень дорогое и престижное удовольствие.

– Я буду там минут через шесть-семь, – продолжал говорить Лобанов. – Приезжай, Гуров. Пообщаемся.

Связь прервалась. Остановившись на перекрестке и дождавшись зеленого света, полковник повернул налево и взял курс на Топольчанскую. Подобно Лобанову, он тоже рассчитывал добраться до места минут за десять. Неплохо было бы еще и опередить последнего. Гуров существенно увеличил скорость.

Он подъехал к «Краузи» в четыре часа. Красного цвета двухэтажный особнячок смотрелся очень приветливо. Огороженный заборчиком садик с декоративными вазонами в это время года выглядел пустынно, но даже это обстоятельство не могло сгладить общего благоприятного впечатления.

Темно-зеленый «Лексус» Лобанова стоял у ворот на узенькой подъездной дорожке. Самого Ильи не было видно, из чего Гуров сделал вывод, что тот уже находится внутри дома. Поставив свой «Пежо» так, чтобы загородить «Лексусу» выезд, полковник выбрался из салона. Одернул пальто и уже ставшим привычным за сегодняшний день движением расстегнул его, обеспечивая быстрый доступ к оружию. У автомобиля Лобанова он остановился и на всякий случай заглянул внутрь. На переднем пассажирском сиденье валялся старенький «Люггер». Что это? Дешевая рисовка? Гуров потянул на себя ручку, но «Лексус» оказался заперт. Полковник отворил калитку и ступил на территорию мотеля. К домику вела заваленная снегом дорожка, на которой отчетливо виднелись следы мужских ботинок. Лобанов прошел тут совсем недавно. Пару минут назад, если не меньше.

На Топольчанскую выходило шесть окон. Три на первом этаже и три на втором. Гуров не успел сделать и двух шагов по дорожке, как центральное окно на втором этаже отворилось, и в проеме появился Илья. В руке у него был пистолет. Тянуть резину он не стал, а сразу выстрелил в Гурова. Полковник едва успел отскочить в сторону, выхватывая из кобуры «штайр». Вслед за первым выстрелом раздался второй, но и на этот раз Гурову удалось избежать попадания. Вскинув вверх руку, он, не целясь, спустил курок. Лобанов на мгновение скрылся, но этого времени полковнику оказалось достаточно для того, чтобы в три прыжка преодолеть оставшееся расстояние до крыльца. Дверь была открыта, и Гуров проскользнул внутрь.

Свет в доме не горел. Вполне достаточно было естественного освещения из окон. Не тратя времени на осмотр первого этажа, Гуров опрометью бросился к лестнице. Замер у ее основания и посмотрел наверх. Ни один звук не нарушал установившейся тишины. Запоздало полковник подумал о том, что Лобанов мог приехать не один, но тут же отбросил такую версию. Его не стали бы долго томить в неизвестности. Огонь был бы открыт сразу из нескольких окон.

– Ты кретин, Гуров! – раздался сверху крик, словно ножом взрезавший тишину. – Я считал, что ты умнее. И хитрее. Будь я на твоем месте, я никогда бы не явился на эту стрелку один. Я бы вообще на нее не явился. Послал бы на Топольчанскую наряд ОМОНа или СОБРа. Они бы быстро кому надо ласты завернули. Или пристрелили. А чего руки марать?.. Но ты приехал. Молодец! Очень смелый поступок. Но глупый...

Гуров счел для себя лишним вступать с Лобановым в дискуссию. Определив для себя по доносившемуся голосу, что противник никак не может находиться у верхней площадки лестницы, полковник начал неспешный подъем по ступенькам. Ступал осторожно и бесшумно, плавно перенося вес тела с одной ноги на другую.

– Надеюсь, ты понимаешь, что живым я тебя из этого дома не выпущу. Стоит тебе только вновь выйти на территорию, и на этот раз я уже не буду столь опрометчив в стрельбе, – не унимался Лобанов. Голос его звучал звонко и бодро, эхом отскакивая от бетонных стен. – Поднимайся. Поднимайся сюда, Гуров. И мы в честной схватке выясним, так ли ты быстр и ловок, как о тебе говорят. Я наводил справки, Гуров. Мне сказали, ты – тертый мент. Крутой! Знаешь, о чем я сейчас жалею? О том, что нам с тобой не довелось встретиться раньше.

Ступенька за ступенькой оставались позади полковника. Он остановился только тогда, когда понял, что после очередного шага его голова окажется выше поверхности лестничной площадки. Осторожно сняв с себя пальто, Гуров резко подбросил его вверх, и тут же две пули вонзились в кожаную пропитку. Пальто слегка снесло в сторону, и оно упало на верхнюю ступеньку. Лобанов рассмеялся.

– Умно, очень умно, – сказал он. – И, главное, оригинально. Снимаю шляпу, Гуров. Только что дальше? Что ты теперь подбросишь? Рубашку? Штаны? Я думаю, у меня хватит патронов на то, чтобы расстрелять весь твой гардероб.

Таиться уже не имело смысла. Его местонахождение было обнаружено противником, и потому Гуров произнес:

– Идея с письмом – это твоя находка, Лобанов?

– С каким еще письмом?

– Письмо с угрозой, которое получила Завладская. В нем написано, что ее убьют сегодня в семь часов вечера. Удовлетвори мое любопытство, Илья. Зачем нужен был такой фарс? Зачем нужно было ее предупреждать?

Задавая вопросы, полковник продолжал искать выход из сложившейся ситуации. Если он не окажется на втором этаже, Лобанов останется для него недосягаем.

– Не гони пургу, – отозвался Илья. – Никто не писал твоей Завладской никакого письма с угрозами. И убивать ее никто не собирался. К чему такой хипеш?

– Вы не писали ей писем с угрозами?

– Мы че, больные? – Теперь в голосе Лобанова появилось раздражение. Это было на руку Гурову. Раздерганный противник имеет больше шансов на ошибку. – Не пудри мне голову, Гуров. Это ты таким дуракам, как Доронин или Щетинин, будешь байки рассказывать. Думаешь, я не понял, что происходит?

– А что происходит?

– Тебе нужен был «Эдельвейс». С самого начала ты и был на него настроен. – Лобанов все больше распалялся с каждым произносимым словом. – Скорее всего, это был чей-то заказ...

– Чей заказ?

– Не знаю чей. Может, этого мудака Ромашова, который мнит себя большой политической шишкой и воображает, будто весь мир крутится вокруг его персоны, а может, и еще кого-то из стоящих у власти. Этим ублюдкам всегда мало денег, и их дергают завидки, если кто-то находит более или менее стоящий бизнес...

– Значит, ты полагаешь, что торговля новорожденными детьми на органы – это стоящий бизнес? – Гуров стиснул зубы.

– А ты уже и об этом знаешь? – с досадой отозвался Лобанов. – Завладская насвистела? Или Аникеева? Я говорил Альберту, что от этих баб у нас будут одни только неприятности. Черт возьми!.. Ладно, проехали. В конце концов, теперь уже не имеет значения, кто и что тебе там понарассказал. Ты-то этой информацией ни с кем поделиться уже не сможешь. А что касается бизнеса, да, я считаю его стоящим. Это была моя задумка. Никому и не пришло больше в голову, что деньги можно добывать так легко. Это уже потом Доронин чухнул, что к чему. А поначалу моргал глазами и совался ко мне за советами по каждому пустячному вопросу. «А это как, Илья?», «А то?»...

Воспользовавшись словоохотливостью собеседника, Гуров присел на корточки, согнулся, насколько позволяла его комплекция, и с трудом поднялся еще на несколько ступеней. Спуститься назад в таком положении он бы уже не смог. Ходы к отступлению были отрезаны. Впрочем, Гуров и не собирался этого делать. От верхней площадки его отделяло теперь всего три ступени. Всего три... Взгляду полковника открылась часть комнаты, но Лобанова поблизости видно не было. Зато он отлично видел окно, стоящий рядом платяной шкаф, уголок верхней спинки дивана... Стоп! Мысль споткнулась обо что-то, и Гуров старательно стал прокручивать ее назад. Диван, шкаф, окно... Окно! Внимание полковника привлекли занавески на окнах. Сшитые из шелка, они ниспадали складками по принципу театральной маркизы. То, что нужно.

– Ты ушел, что ли, Гуров? – позвал его Лобанов, и полковник с удовольствием отметил присутствие в его голосе нервных интонаций. – Или наскучило языком чесать? Прав я оказался? Да? Конечно, прав. Ты выполнял заказ. И крыть тебе уже нечем, Гуров.

Он не ответил. Ноги сыщика начали затекать. Покусывая нижнюю губу, Гуров сумел-таки просунуть руку в боковой карман брюк и нащупать в нем подаренную женой на Новый год бензиновую зажигалку с памятной гравировкой на гладком корпусе. «Бесконечно любимому спутнику жизни от Марии». Гуров выудил зажигалку, откинул верхнюю крышку.

– Да, признаю! – выкрикнул он как можно громче, заглушая голосом звук проворачиваемого колесика. Вспыхнул фитиль. – Тебя и впрямь не проведешь, Илья. Но мне хорошо заплатили за этот заказ. И знаешь кто?

– Кто?

Гуров медленно выпустил воздух из легких, задержал дыхание и прицелился. Один шанс из десяти, что ему повезет. Но не использовать этого шанса полковник просто не мог. Все решится сейчас, в течение нескольких секунд.

– Доронин. Ему надоело плясать под твою дудку. И он знает, что мы с тобой сейчас здесь.

Гуров стремительно швырнул зажигалку. Пропитанный бензином фитиль не успел погаснуть раньше, чем зажигалка приземлилась на одну из складок занавески. Шелк вспыхнул мгновенно. И тогда Гуров, пользуясь замешательством Лобанова в ходе озвученной им информации и тем, что его внимание было на пару секунд отвлечено взметнувшимся к потолку пламенем, прыгнул вперед, как приведенная в действие пружина. Полковник перелетел через три оставшиеся ступеньки и растянулся на полу, завалившись на левый бок. Поймал в прицел «штайра» стоявшего, широко расставив ноги, Лобанова. Илья выстрелил, но промахнулся. Гуров дважды спустил курок. Первая пуля вонзилась Лобанову в бедро, а вторая лишь неудачно чиркнула его по правому плечу.

– Черт! – на выдохе вырвалось у Лобанова.

Раненая нога подвернулась, и он припал на одно колено. Зажатый в руке «магнум» двадцать второго калибра сместился вниз и смертоносным зрачком уставился Гурову в лицо. Лобанов оскалил зубы. У Гурова не осталось выбора, и он, опережая неприятеля, выстрелил в третий раз. Улыбка застыла на лице Лобанова, а по центру лба появилась аккуратная ровная дырочка диаметром девять миллиметров. Секунды три Илья простоял в такой позе без движений, а затем тяжело рухнул лицом вниз.

– Так получилось, – сдержанно произнес Гуров.

Поднявшись на ноги, он отряхнул брюки, подобрал брошенное им ранее пальто, набросил его на плечи и убрал «штайр» в кобуру. Слева от него догорала шелковая занавеска. Прежде, чем приблизиться к телу Лобанова, Гуров отыскал подарок жены, захлопнул откидную крышку и бережно опустил зажигалку в карман.

* * *

Вторник. 16 часов 12 минут

Завладская аккуратно сложила осколки зеркала один на другой и пару минут молча стояла на коленях, глядя на творение своих рук. Крячко не нравился ее пустой бессмысленный взгляд. Лучше бы она снова рыдала, била его, царапала ногтями лицо, но только не это состояние прострации. В нем было что-то тревожное. Тревожно-пессимистическое, если так можно выразиться.

– Юля!..

Крячко опустил подушку на кровать, подошел к ней и осторожно коснулся пальцами ее плеча. Завладская никак не отреагировала. Даже не шевельнулась.

– Он ушел. Прости, что так получилось. За зеркало, за драку и вообще... – Крячко с трудом подбирал слова. – Могу сказать только, что этот урод просто недостоин тебя. Плюнь на него...

– На кого? – Юля не повернула головы.

Стас убрал руку с ее плеча. Завладская даже не слышала толком того, что он сказал. Ее мысли находились в этот момент где-то далеко. Ни о Кремневе, ни о нем она сейчас просто не думала. Крячко решил и не развивать эту тему.

– Я пойду оденусь, – коротко проинформировал он Юлю и вышел из спальни.

Одежда Станислава уже высохла. Он натянул брюки, затем надел рубашку и носки. Поразмыслив немного, Крячко облачился и в пиджак, висевший до этого на спинке стула. Закрепил наплечную кобуру и всунул в нее оружие. Мобильник бросил в боковой карман. Теперь полковник был в полной боевой готовности. Нелепое положение во время нежданной встречи с Кремневым стерлось из памяти. Станислав почувствовал себя куда привычнее и увереннее. Подобрав с пола халат, он повесил его в ванную на то самое место, откуда снял после купания. Вернувшись в гостиную, он собрал с зеленого коврика и одежду Завладской.

– Юля, я...

Крячко отворил дверь в спальню, но из его головы тут же вылетело все то, что он собирался ей только что сказать. Завладская сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и ее по-прежнему пустой взгляд был устремлен на пламя стоящей напротив догорающей свечи. В правой руке она держала небольшой осколок зеркала, а кисть левой при этом заливало кровью.

– Черт!

Стас рванул к ней. Выхватил осколок и отшвырнул его в сторону. Припав на одно колено, осмотрел порезанное запястье. Рана показалась ему несерьезной. Во всяком случае не настолько, чтобы тут требовалось хирургическое вмешательство. Однако Завладская теряла кровь, а вместе с кровью из нее ускользала и жизнь. Крячко опрометью метнулся обратно в залу, выдвинул нижний ящик буфета, куда, как он помнил, Юля положила бинт, вынул его и вернулся в спальню. Меньше минуты полковнику понадобилось на то, чтобы жестко забинтовать Завладской запястье и предотвратить дальнейшее кровотечение. Она равнодушно и неторопливо перевела на него взгляд.

– Зачем ты это сделал, Стасик?

– А ты? – В нем всколыхнулось самое настоящее возмущение, вызванное ее абсурдным поступком. – Ты сошла с ума? Да, Юля?

– Нет, – глухо произнесла она. Завладская подняла забинтованное запястье на уровень глаз и пристально изучила его. – Просто я больше не хочу...

– Чего ты не хочешь? – Он сел на пол напротив нее.

– Не хочу больше ждать. Помнишь, что я тебе сказала? Ожидание смерти хуже самой смерти. Сколько мне осталось? – Она посмотрела на настенные часы. – Два с половиной часа? Боже мой, еще два с половиной часа страха. Ты можешь себе это представить, Стасик? Я – нет. Зачем так долго ждать? Зачем себя так мучить? Бояться? Смотреть на часы? Лучше уж сразу! И сама... А не согласно чьему-то кровожадному плану.

– Я тебя понял. – Крячко тяжело вздохнул. – Но, видно, ты совсем не слушаешь меня. Я же сказал, что не позволю никому привести этот план в действие. Не нужно ждать...

– Ничего не получится. – Юля покачала головой. – Зеркало...

– Ну и что зеркало? Разбилось, и черт с ним! Ничего это не значит. Оставь эти дурацкие предрассудки! К черту, Юля! К черту все приметы! Расслабься, в конце концов!

Полковник и сам не заметил, как перешел на крик. Значит, и у него нервы на пределе, а не только у Завладской. Значит, и он, сидя в этом доме с утра, подсознательно ждет чего-то, чувствует постоянно отсчет времени... Сам дом давил на Станислава своей аурой. Он его угнетал. Хотелось вырваться из него, хотелось преодолеть наконец эту чертову семичасовую отметку. И тогда все будет выглядеть иначе. Совсем в ином свете...

– Хорошо. – Завладская покорно кивнула. – Погаси, пожалуйста, свечи, Стасик. Я хочу темноты.

Он исполнил ее пожелание, задув по очереди все четыре свечи. Спальня погрузилась в густой полумрак. Как и обещала Завладская, задернутые на окнах шторы практически не пропускали света. Этому во многом способствовало и то обстоятельство, что все небо заволокло тучами. Снегопад с каждым часом усиливался, и казалось, конца ему не будет. Крячко снова сел рядом с Юлей на пол. Машинально проверил наличие пистолета под пиджаком. Теперь он мог видеть только ее темный силуэт.

– Ты вспоминаешь школу? – неожиданно спросила Завладская после длительной паузы.

Крячко не сразу нашелся с ответом. К чему она теперь клонит?

– Редко. У меня не всегда хватает времени для воспоминаний.

– И у меня тоже. – Полковник попытался определить ее настроение по голосу, но у него ничего не получилось. Он вообще был лишен у Юли каких-либо эмоциональных оттенков. – А это плохо, Стасик.

– Почему?

– Мы совсем не живем своим прошлым. Бежим куда-то, торопимся, стремимся к чему-то. И никогда не оглядываемся назад. Не успеваем. А помнишь, сколько прекрасных моментов было у нас в те же школьные годы, например? Не помнишь. Ничего ты не помнишь, Стасик. И я не помню. Разве это хорошо, что все постепенно стирается из нашей памяти?

– Наверное, нехорошо, – неуверенно брякнул Крячко.

Тема разговора давила на него еще больше, чем дом. Нужно немедленно сменить ее. Такими мыслями Завладская доведет себя еще до одной попытки самоубийства. В кармане полковника зазвонил телефон. Он достал его и ответил на вызов.

– Лева? Слава богу, откликнулся! Ну, как ты?

* * *

Вторник. 16 часов 34 минуты

Убирая мобильник в карман, Гуров машинально отметил, что зарядная батарея на исходе. Мысленно полковник прокручивал в голове недавний разговор с Лобановым. Тогда, сидя на лестнице и поджидая подходящего момента для решительного броска, у него не было времени и возможности проанализировать услышанное. Теперь же Гуров рассматривал слова Лобанова совсем под иным ракурсом. Неужели он ошибся, и «Эдельвейс» не имел никакого отношения к письму с угрозой? Гуров не хотел верить в подобную ошибку. И в первую очередь потому, что никакой иной более или менее стройной версии у него под рукой попросту не было. Полковник отогнал эти мысли. Делать какие-либо поспешные выводы было еще слишком рано. Лобанов мог не владеть информацией в той мере, на которую рассчитывал Гуров. Письмо Завладской мог посылать не он, а тот же Щетинин, например. Согласно распоряжению Доронина. Глава фонда по-прежнему оставался для Гурова темной лошадкой...

Еще издали Гуров заметил у «Эдельвейса» три припаркованных в ряд автомобиля. И самым крайним в этом ряду был бежевый «БМВ» Валета. Гуров нахмурился. Прожженный рецидивист после всего произошедшего сегодня в стенах фонда даже и не думал прятаться. Напротив, он нагло вернулся на место преступления. Полковник помнил, что Валет и раньше вел себя откровенно дерзко в любых ситуациях, но чтобы настолько... Гуров жестко хлопнул двумя руками по рулевому колесу.

За «БМВ» Щетинина пристроилась «десятка», а рядом с ней торжественно замер в своем величии черный, как вороново крыло, «Мерседес». Гуров резонно предположил, что последний автомобиль, скорее всего, принадлежит генеральному директору «Эдельвейса». Это было как нельзя кстати. У Гурова имелся реальный шанс одним ударом разрубить гордиев узел. Так он и собирался сделать.

«Пежо» прижался к обочине в паре метров от парковочной стоянки фонда, и практически тут же из «БМВ», как чертик из волшебной табакерки, выскочил тот самый паренек, которого полковнику уже доводилось видеть во время своего предыдущего визита в «Эдельвейс». Правда, на этот раз на нем был не рабочий комбинезон, что, видимо, было использовано в качестве маскарадного костюма, а строгого покроя кашемировое пальто. Зато круглые очки были на месте. Парнишка не решился атаковать Гурова сам, хотя полковник заметил, как он поспешно сунул руку под пальто и стремительно побежал к парадному входу в здание. Скрылся за дверью.

Гуров неспешно заглушил двигатель «Пежо», вышел из автомобиля и поставил его на сигнализацию. Движения сыщика были спокойными и уверенными. Гуров чувствовал собственное превосходство и на этот раз был куда больше готов к вооруженным столкновениям с неприятелем.