Экскалибур Корнуэлл Бернард

– Так затем она и забрала мой разум, Дерфель, – откликнулся Мерлин.

– А она преуспеет?

– Хороший вопрос! Отличный вопрос. Этот вопрос я сам себе постоянно задаю. – Мерлин сел, обхватил руками костлявые колени. – Я спасовал, верно? Предал сам себя. А вот Нимуэ – не предаст. Она дойдет до конца, Дерфель, дойдет во что бы то ни стало.

– Да, но преуспеет ли она?

– Мне бы кошку, – посетовал старик, помолчав. – Скучаю я по кошкам.

– Расскажи мне, как призывают богов.

– Да ты и без меня все знаешь! – возмутился Мерлин. – Нимуэ отыщет Экскалибур, приведет беднягу Гвидра – и совершит обряд по всем правилам. Прямо здесь, на горе. Но придут ли боги? Вот в том-то и вопрос! Ты ведь Митре поклоняешься, так?

– Да, господин.

– А что ты знаешь о Митре?

– Он – бог воинов, рожденный в пещере, – отозвался я. – Бог солнца.

Мерлин разразился смехом.

– И это все? До чего же ты невежествен! Митра – бог клятв. Знал ли ты об этом? Ведомы ли тебе ступени посвящения? Ну, сколько там у вас ступеней? – (Я молчал, не желая выдавать тайны мистерий.) – Да не глупи, Дерфель! – промолвил Мерлин, и голос его звучал вполне разумно – разумнее не ывает. – Сколько ступеней, спрашиваю! Две? Или три?

– Две, господин.

– Значит, вы позабыли еще пять! Каковы первые две?

– Солдат и Отец.

– Miles и Pater, вот как надо правильно говорить. А раньше были еще Leo, Corax, Perses, Nymphus и Heliodromus[8]. Как же мало ты знаешь о своем жалком боге; ну да вся твоя вера – ерунда, пустой звук. Ты восходишь по лестнице с семью перекладинами?

– Нет, господин.

– Ты вкушаешь вино и хлеб?

– Это в обычае у христиан, господин, – запротестовал я.

– У христиан, значит! Да что вы за олухи полоумные! Мать Митры была девой; на младенца ее пришли взглянуть пастухи и волхвы, а сам Митра вырос целителем и учителем. У него было двенадцать учеников; и накануне смерти он напоследок угостил их ужином – вином и хлебом. Похоронили его в каменной гробнице, но он восстал из мертвых – и, между прочим, проделал все это задолго до того, как христиане приколотили своего бога гвоздями к деревяшке. Ты позволил христианам украсть одежды своего бога, Дерфель!

Я глядел на Мерлина во все глаза.

– Это правда?

– Правда, Дерфель, – подтвердил Мерлин, прижимаясь изуродованным лицом к грубой решетке. – Ты поклоняешься тени бога. Он уходит, понимаешь – уходит точно так же, как и наши боги. Они все уходят, Дерфель, они уходят в никуда. Гляди! – Старик указал на затянутое тучами небо. – Боги приходят и уходят, Дерфель, и я уже не знаю, слышат ли они нас и видят ли. Они проплывают мимо на громадном колесе небес: ныне правит христианский Бог, власть Его продлится еще какое-то время, но в конце концов колесо увлечет в бездну и Его, а род человеческий вновь окажется в промозглой тьме и будет вынужден искать себе новых богов. И ведь найдет, всенепременно найдет, ибо боги приходят и уходят, Дерфель, боги приходят и уходят.

– А Нимуэ повернет колесо вспять? – спросил я.

– Может, и повернет, – скорбно отозвался Мерлин, – и мне бы, Дерфель, весьма того хотелось. Хотелось бы мне вернуть себе глаза, и юность, и радость. – Он прижался лбом к прутьям. – Я не стану помогать тебе снять чары, – проговорил он тихо, так тихо, что я с трудом разбирал слова. – Я люблю Кайнвин, но если Кайнвин суждено страдать во имя богов, это благородное деяние.

– Господин, – взмолился я.

– Нет! – закричал Мерлин так громко, что в лагере завыли собаки. – Нет, – повторил он уже тише, – однажды я пошел на уступку, но больше так не сделаю, ибо какова цена уступки? Страдания! А если Нимуэ сумеет совершить обряд, тогда всем нашим страданиям придет конец. Отныне и навеки. Боги вернутся, Кайнвин закружится в танце, а я прозрею.

Мерлин ненадолго задремал; смежил глаза и я, но спустя какое-то время старик разбудил меня, просунув похожую на клешню руку сквозь решетку и ухватив меня за локоть.

– Стража спит? – спросил он.

– Думаю, да, господин.

– Тогда ищи серебристый туман, – прошептал он мне.

На мгновение я подумал было, что рассудок его снова мутится.

– Господин? – переспросил я.

– Я порою думаю, – промолвил Мерлин, и голос его звучал вполне осмысленно, – что на земле магии осталось всего ничего. Она истаивает так же, как и боги. Но я не все отдал Нимуэ, Дерфель. Она-то думает, что все, но нет, последнее волшебство я утаил. Я сотворил его для тебя и для Артура, ибо вас обоих я люблю превыше всех на свете. Если Нимуэ потерпит неудачу, Дерфель, тогда разыщи Каддога. Помнишь Каддога?

Каддог был тем самым лодочником, что спас нас с Инис-Требса много лет назад; он еще добывал для Мерлина сверлильщиков.

– Конечно помню, – заверил я.

– Каддог теперь в Камланне живет, – зашептал Мерлин. – Ступай к нему, Дерфель, и ищи серебристый туман. Запомни накрепко. Если Нимуэ потерпит неудачу и случится ужасное, отвези Артура в Камланн, найди Каддога – и ищи серебряный туман. Это последнее волшебство. Мой последний дар тем, кого я числил друзьями. – Пальцы его крепче впились в мою руку. – Обещай мне, что отыщешь!

– Обещаю, господин, – заверил я.

Старик облегченно перевел дух. Посидел немного, не разжимая пальцев, затем вздохнул:

– Хотел бы я уйти с тобой. Но не могу.

– Можешь, господин, – возразил я.

– Не глупи, Дерфель. Мне должно остаться здесь, и Нимуэ воспользуется мною в последний раз. Пусть я стар, слеп, и разум мой мутится, и жить осталось недолго – но какая-никакая сила во мне еще есть. И сила эта нужна Нимуэ. – Старик горестно всхлипнул. – У меня уж и слез не осталось, – посетовал он, – а порою мне только и хочется, что плакать. Но в серебряном тумане, Дерфель, в серебряном тумане нет ни рыданий, ни времени – только радость.

Старик снова заснул, а когда проснулся, уже рассвело и за мной пришла Олвен. Я погладил Мерлина по волосам, но он вновь впал в безумие. Он затявкал, как собака; Олвен так и покатилась со смеху. Мне ужасно хотелось подарить ему хоть что-нибудь – подбодрить каким-нибудь пустяком, да только ничего при мне не было. И я ушел, унося с собою его прощальный дар, хотя в ту пору я понятия не имел, что это еще за последнее волшебство.

* **

Олвен повела меня назад, но не той же самой тропой, по которой мы давеча вышли к лагерю Нимуэ, а вниз по крутому ущелью, а затем через темный лес, где между камнями бурлил ручей. Полил дождь, тропа сделалась опасна, но Олвен, отбежав чуть вперед, упоенно кружилась в танце. Промокший плащ ей, похоже, ничуть не мешал.

– Люблю дождь! – крикнула она мне.

– А я думал, тебе солнце по душе, – угрюмо буркнул я.

– Я люблю и то и это, господин, – отозвалась она. Олвен, как всегда, была весела и беспечна, но я к ее болтовне почти не прислушивался. Я размышлял о Кайнвин, и о Мерлине, и о Гвидре с Экскалибуром. Я угодил в ловушку – и выхода из нее не было. Неужто мне придется выбирать между Кайнвин и Гвидром? Олвен, верно, догадалась, о чем я думаю: она подошла и взяла меня под руку. – Скоро твои горести закончатся, господин, – утешила она.

Я отнял руку.

– Горести мои только начинаются, – резко отозвался я.

– Но ведь Гвидр умрет не навсегда! – ободряюще воскликнула Олвен. – Он полежит немного в Котле, а Котел дарует жизнь. – Девушка ни минуты в том не сомневалась – в отличие от меня. Я по-прежнему верил в богов, но уже не надеялся, что нам удастся подчинить их своей воле. Артур, думал я, был прав. Надо нам рассчитывать на самих себя, а не на богов. У богов – свои собственные забавы, и ежели нами они не играют, так и на том спасибо.

Олвен остановилась у озерца под деревьями.

– Тут живут бобры, – сообщила она, глядя на взбаламученную дождем воду. Я ничего не ответил; Олвен подняла взгляд и улыбнулась. – Если пойдешь вниз по ручью, господин, выйдешь на тропу. Ступай по ней вниз по холму – и отыщешь дорогу.

Я зашагал по тропе, потом по тракту и вышел из холмов близ старого римского форта Цикуциум, где ныне приютилось несколько напуганных семей. Их мужчины, завидев меня, вышли из разрушенных ворот с копьями и собаками, но я перешел вброд ручей и двинулся вверх по склону, и, убедившись, что я не замышляю зла, не вооружен и явно не разведчик грабителей, они довольствовались тем, что посмеялись надо мной. Не помню, чтобы когда-либо расставался с мечом так надолго, с тех пор как подрос. Чувствуешь себя словно голым, право слово.

Путь домой занял у меня два дня – два дня тягостных, бесплодных раздумий. Гвидр первым высмотрел меня на главной улице Иски и бегом бросился мне навстречу.

– Ей полегчало, господин, – крикнул он.

– Но ненадолго, – докончил я.

Гвидр замялся:

– Да. Но две ночи назад мы уж было решили, что Кайнвин пошла на поправку. – Он вопросительно глядел на меня, не на шутку обеспокоенный моим мрачным видом.

– Но с тех пор ей с каждым днем делается все хуже, – промолвил я.

– Но ведь наежда есть, – попытался ободрить меня Гвидр.

– Может, и так, – отозвался я, хотя у меня-то надежды не осталось.

Я пошел к постели Кайнвин: она узнала меня, попыталась улыбнуться, но боль ее с каждым часом усиливалась, и улыбка вышла жутковатая – так ухмыляется мертвый череп. Волосы у больной отросли вновь, да только седые. Я наклонился – как был, грязный с дороги, – и поцеловал ее в лоб.

Я переоделся, помылся, побрился, пристегнул к поясу Хьюэлбейн и пошел к Артуру. Я рассказал ему все, что узнал от Нимуэ, но никакого ответа так и не получил. Артур ни за что не отдал бы на заклание Гвидра, а значит, Кайнвин была обречена – но сказать мне об этом в глаза он не мог. Вместо того Артур изобразил гнев:

– Довольно чепухи, Дерфель.

– Эта «чепуха» стоит Кайнвин невыносимых мук, господин, – упрекнул я его.

– Значит, надо вылечить больную, вот и все, – отрезал Артур, но тут же, устыдившись, умолк. – Ты правда веришь, что Котел оживит Гвидра? – нахмурясь, осведомился он.

Я призадумался, но солгать не смог:

– Нет, господин.

– Вот и я не верю, – отозвался Артур и послал за Гвиневерой, но она лишь предложила посоветоваться с Талиесином.

Талиесин внимательно выслушал мой рассказ.

– Перечисли проклятия еще раз, господин, – попросил он, когда я закончил.

– Проклятие огня, – промолвил я, – проклятие воды, проклятие терновника и темное проклятие Иной плоти.

При последних моих словах бард поморщился.

– Первые три я могу снять, – проговорил он, – а вот последнее? Не знаю никого, кто бы такое умел.

– Почему нет? – резко осведомилась Гвиневера.

Талиесин пожал плечами:

– Это высшее знание, госпожа. Обучение друида не заканчивается с принятием посоха, но продолжается и ведет к новым таинствам. Этим путем я не ходил. Равно как и никто другой в Британии, полагаю я, кроме разве Мерлина. Проклятие Иной плоти – это великая магия, и, чтобы ее развеять, требуются чары не менее могущественные. Увы, я такой силой не обладаю.

Я долго глядел на тучи, нависшие над крышами Иски.

– Если я отрублю Кайнвин голову, господин, ты отрубишь мою мгновением позже? – спросил я у Артура.

– Нет, – с отвращением отозвался он.

– Господин! – взмолился я.

– Нет! – гневно выкрикнул он. Разговор о магии задел его за живое. Артур мечтал о мире, в котором правит разум, а не магия, но сейчас весь его здравый смысл оказался бессилен нам помочь.

– Моргана, – тихо произнесла Гвиневера.

– Что – Моргана? – вскинулся Артур.

– Она была Мерлиновой жрицей до Нимуэ, – напомнила Гвиневера. – Если кому и ведома Мерлинова магия, так это Моргане.

И призвали Моргану. Она проковыляла через двор – как всегда, просто-таки излучая ярость. Золотая маска тускло поблескивала. Моргана по очереди оглядела всех нас и, не увидев ни одного христианина, осенила себя знаком креста. Артур принес ей стул, но садиться она не стала, давая понять, что времени у нее для нас нет. С тех пор как ее муж уехал в Гвент, Моргана нашла себе занятие в христианском храме к северу от Иски. Туда приходили умирать недужные, а она кормила их, лечила и молилась за них. Люди по сей день зовут ее мужа святым, но мне думается, жену называет святой сам Господь.

Артур рассказал ей все от начала и до конца. С каждым новым откровением Моргана недовольно хмыкала, но когда Артур заговорил о проклятии Иной плоти, она поспешно перекрестилась и сплюнула через отверстие в маске.

– Ну так от меня-то вы чего хотите? – вызывающе осведомилась она.

– Ты можешь снять проклятие? – спросила Гвиневера.

– На то есть молитва! – объявила Моргана.

– Но ты же молишься, – раздраженно бросил Артур, – и епископ Эмрис молится не переставая. Все христиане Иски молятся о Кайнвин, но лучше ей не становится.

– Потому что она язычница, – злобно фыркнула Моргана. – Зачем бы Господу растрачивать свою милость на язычников, вместо того чтобы радеть о нуждах собственной паствы?

– Ты не ответила на мой вопрос, – холодно вмешалась Гвиневера. Они с Морганой ненавидели друг друга лютой ненавистью, но ради Артура при встречах изображали холодную вежливость.

Моргана помолчала – и отрывисто кивнула.

– Снять проклятие можно – если, конечно, верить в подобные предрассудки, – подтвердила она.

– Я верю, – промолвил я.

– Но о таком даже помыслить грешно! – воскликнула Моргана, вновь осеняя себя крестом.

– Твой Господь тебя непременно простит, – заверил я.

– Да что ты знаешь о моем Господе, Дерфель? – угрюмо буркнула она.

– Я знаю, госпожа, – промолвил я, припоминая все то, что рассказывал мне в течение многих лет Галахад, – что твой Господь – любящий Бог, прощающий Бог, Бог, который послал единородного Сына Своего на землю, чтобы избавить людей от страданий. – Я выждал немного, Моргана молчала. – А еще я знаю, – мягко продолжил я, – что Нимуэ творит в холмах великое зло.

Надо думать, упоминание о Нимуэ окончательно убедило Моргану: Артурова сестра до сих пор злилась, что молодая жрица узурпировала ее место в окружении Мерлина.

– Это ведь глиняная фигура? – уточнила она у меня. – А глина замешена на детской крови и росе? И лепили истукана при раскатах грома?

– Все так и есть, – подтвердил я.

Моргана содрогнулась, раскинула руки и принялась молиться про себя. Никто из нас не произнес ни слова. Молилась она долго, возможно надеясь, что мы оставим ее в покое, но никто из нас со двора не ушел, и наконец она опустила руки и вновь развернулась к нам:

– Что за талисманы использует ведьма?

– Ягоды, – принялся перечислять я, – осколки кости, уголья…

– Не то, глупец! Талисманы какие? Что связывает ее с Кайнвин?

– У нее камушек из кольца Кайнвин и один из моих плащей.

– Ага! – Невзирая на все свое отвращение к языческим суевериям, Моргана явно заинтересовалась. – А твой плащ тут при чем?

– Не знаю.

– Все очень просто, дурень, – рявкнула она. – Зло течет через тебя!

– Через меня?

– Чего тут непонятного-то? – рявкнула она. – Конечно же, через тебя. Ты ведь был близок с Нимуэ, разве нет?

– Да, – признал я, поневоле краснея.

– Она подарила тебе что-нибудь в знак этой близости? – не отступалась Моргана. – Может, амулет дала? Или кусочек кости? Какую-нибудь языческую дрянь – на шею повесить?

– Вот он, знак. – И я показал ей шрам на левой ладони.

Моргана пригляделась к шраму – и вздрогнула всем телом. Но ничего не сказала.

– Сними проклятие, Моргана, – уговаривал ее Артур.

Моргана молчала.

– Ведовством заниматься запрещено, – проговорила она спустя какое-то время. – Священное Писание говорит: ворожеи не оставляй в живых[9].

– Тогда расскажи мне, как это сделать, – взмолился Талиесин.

– Тебе? – завопила Моргана. – Тебе? Ты правда думаешь, что тебе под силу одолеть Мерлинову магию? Если уж делать, то делать как должно.

– Помоги нам, – промолвил Артур. Моргана всхлипнула. Перекрестилась единственной здоровой рукой, помотала головой и словно бы дара речи лишилась. Артур нахмурился. – Что же нужно твоему Богу? – спросил он.

– Ваши души! – закричала Моргана.

– Ты хочешь, чтобы я стал христианином? – выговорил я.

Золотая маска с выгравированным на ней крестом придвинулась к самому моему лицу.

– Да, – просто сказала Моргана.

– Я это сделаю, – так же просто ответил я.

Моргана простерла ко мне указующую длань:

– Ты примешь крещение, Дерфель?

– Да, госпожа.

– И ты поклянешься повиноваться моему мужу – всегда и во всем.

Я отшатнулся. Уставился на нее во все глаза.

– Сэнсаму? – эхом откликнулся я.

– Он – епископ, – настаивала Моргана. – Власть его – от Господа! Ты согласишься повиноваться ему во всем и всегда, ты согласишься принять крещение: только тогда сниму я проклятие.

Артур неотрывно глядел на меня. Проглотить унижение было непросто, но я подумал о Кайнвин – и кивнул.

– Я все сделаю, – сказал я Моргане.

И Моргана бросила вызов Божьему гневу и сняла проклятие.

* **

Все произошло тем же вечером. Моргана пришла во дворцовый двор в черном одеянии и без маски, открыв на всеобщее обозрение жуткое, изуродованное огнем лицо – багровое, изборожденное шрамами, перекошенное. Она уже злилась на свою мягкотелость, но, верная слову, спешно принялась за работу. Разожгли жаровню, подбросили в пламя угля, а пока огонь разгорался, рабы притащили корзины с гончарной глиной, и Моргана принялась лепить женскую фигуру. Она замешала в глину кровь ребенка, умершего утром в городе, и росу, – раб загодя обмел мокрую траву во дворе. Грома не было, но Моргана сказала, что для снятия чар оно и не нужно. При виде творения рук своих она в ужасе сплюнула. Истукан получился и впрямь жутким: женщина с громадными грудями, разведенными ногами и зияющим родовым каналом, а в животе фигуры зияло углубление – здесь, в утробе, предстояло упокоиться злу. Артур, Талиесин и Гвиневера завороженно наблюдали за тем, как Моргана месит глину. Затем она трижды обошла вокруг непристойной статуи. После третьего обхода посолонь она остановилась, запрокинула голову к облакам и завыла. Я подумал было, ей так больно, что продолжать она не в силах и Господь велит ей прекратить обряд, однако затем Моргана обратила изувеченное лицо ко мне.

– Теперь мне нужно само зло, – промолвила она.

– Что же это? – спросил я.

Щель, заменяющая ей рот, словно бы раздвинулась в улыбке.

– Твоя рука, Дерфель.

– Моя рука?

Вот теперь я видел ясно: безгубая прорезь – это и впрямь не что иное, как улыбка.

– Рука связывает тебя с Нимуэ, – проговорила Моргана. – Это и есть канал, по которому течет злая сила. Ты должен отрезать себе руку, Дерфель, и отдать ее мне.

– Право же… – запротестовал было Артур.

– Ты принудил меня к греху! – Моргана с визгом обернулась к брату. – А теперь оспариваешь мою мудрость?

– Нет-нет. – Артур тут же пошел на попятную.

– Мне-то все равно, – небрежно отозвалась она, – если Дерфель предпочитает сохранить руку, что ж, его дело. А Кайнвин пусть себе страдает.

– Нет, – возразил я, – нет.

Мы послали за Галахадом и Кулухом, и Артур повел нас троих в свою кузню, где горн горел днем и ночью. Я снял с пальца левой руки кольцо моей возлюбленной, дал его Морридигу, Артурову кузнецу, и попросил его впечатать талисман в рукоять Хьюэлбейна. Простое, железное кольцо воина, а на нем – крест из золота, что я отщипнул украдкой с накладки на Котле Клиддно Эйддина. Второе такое носила Кайнвин.

Мы положили на наковальню толстое бревно. Галахад крепко обхватил меня за плечи, я обнажил руку и положил левую кисть на деревянную опору. Кулух сжал мой локоть: не для того, чтобы рука не ерзала, – для того, что произойдет потом.

Артур занес Экскалибур.

– Дерфель, ты уверен? – спросил он.

– Делай, господин, – сказал я.

Глаза Морридига потрясенно расширились. Яркое лезвие взлетело к стропилам над наковальней. На краткую долю мгновения Артур задержал руку – и рубанул со всей силы. В первый миг я никакой боли не почувствовал, потом Кулух сунул мое пульсирующее кровью запястье в пылающие угли горна – и боль пронзила меня, словно удар копья. Я пронзительно закричал – и больше ничего не помню.

Впоследствии мне рассказали, как Моргана взяла отрубленную кисть с роковым шрамом и похоронила ее в глиняной утробе. А затем, под языческое заклинание, древнее, как само время, она вытащила окровавленную руку сквозь родовой канал и швырнула ее на жаровню.

Так я стал христианином.

Часть четвертая

Последнее волшебство

Глава 1

В Динневрак пришла весна. В монастыре потеплело, и в молитвенную тишину то и дело вторгается блеяние ягнят да песня жаворонков. Там, где так долго лежал снег, расцвели бледные фиалки и звездчатка, но всего отраднее – вести о том, что Игрейна благополучно разрешилась от бремени. Родился мальчик; дитя и мать выжили. Благодарение Господу и за это, и за погожее тепло; а более вроде бы и не за что. Весна – счастливая пора, так исстари повелось, а у нас тут ходят мрачные слухи: враг-де близок.

Саксы вернулись, хотя их ли копейщики развели костры, полыхавшие на восточном горизонте прошлой ночью, – никто не ведает. Но пламя горело ярко, пылало в ночном небе, точно предвестие ада. С зарей пришел селянин, принес нам несколько расколотых липовых бревен для новой маслобойки и рассказал, что костры-де запалили грабители-ирландцы, да только мы не верим: за последние недели слишком много было разговоров про саксонские военные отряды. Артур обезопасил от саксов целое поколение и научил наших королей доблести, но до чего же слабы сделались правители с тех пор! А теперь саксы возвратились – словно моровое поветрие.

Дафидд, судейский писарь, что переводит эти пергаменты на язык бриттов, пришел сегодня забрать новую стопку и между прочим сообщил, что костры почти наверняка саксонские. А еще рассказал, что новорожденного сына Игрейны назовут Артуром. Артур ап Брохваэль ап Пирддил ап Кунеглас – славное имя, хотя Дафидд его явно не одобряет, и сперва я не мог понять почему. Дафидд – коротышка вроде Сэнсама, с тем же суетливо-деловитым выражением лица и щетинистой шевелюрой. Он устроился в оконной нише почитать законченные рукописи и все цокал языком да качал головой.

– Почему Артур бросил Думнонию на произвол судьбы? – наконец вопросил он.

– Потому что Мэуриг на этом настаивал, – объяснил я, – а сам Артур никогда не хотел править.

– Возмутительная безответственность! – сурово отрезал Дафидд.

– Артур не был королем, – напомнил я, – а по нашим законам править может только король.

– Законы гибки, – фыркнул Дафидд. – Кому и знать, как не мне; так что Артуру следовало быть королем.

– Согласен, – кивнул я, – да только королем он не был. Не был по праву рождения, а Мордред – был.

– Значит, прав не было и у Гвидра, – возразил Дафидд.

– Верно, – кивнул я, – но если бы Мордред умер, притязания Гвидра имели бы не меньше веса, нежели любые другие, за исключением Артуровых, разумеется, вот только Артур королем быть не хотел. – Я вздохнул: ну сколько еще раз прикажете мне объяснять одно и то же? – Артур пришел в Британию, – втолковывал я, – потому что он принес клятву защищать Мордреда, а к моменту своего отъезда в Силурию он добился всего, к чему стремился. Он объединил королевства Британии, он утвердил в Думнонии правосудие, он разгромил саксов. Он мог бы воспротивиться требованиям Мэурига сложить с себя власть, но в глубине души он сам того не хотел, так что он вернул Думнонию ее законному королю – и на глазах у Артура развалилось все, чего он достиг.

– Вот и выходит, что Артуру следовало оставаться при власти, – отрезал Дафидд. Дафидд, сдается мне, очень похож на епископа Сэнсама – такие всегда все знают лучше других.

– Да, – согласился я, – но Артур устал. Ему захотелось переложить тяжкое бремя на чужие плечи. Если кто и виноват, так это я! Чем месяцами гостить в Иске, мне следовало оставаться в Думнонии. Но в ту пору никто из нас не понимал, что происходит. Никто не ждал, что Мордред окажется хорошим солдатом, а когда он паче чаяния встал во главе армии, мы убеждали себя, что он скоро умрет и королем станет Гвидр. И все разом наладится. Мы жили скорее надеждой, нежели реальностью.

– А я все равно считаю, что Артур нас подвел, – объявил Дафидд, и по тону его было понятно, почему он не одобряет имени нового эдлинга.

Сколько раз приходилось мне выслушивть такого рода порицания Артуру? Если бы Артур остался при власти, говорят люди, саксы и по сей день платили бы нам дань, а Британия раскинулась бы от моря до моря! Зато в пору Артурова правления все только ворчали да жаловались. Когда он давал людям то, чего они хотели, они роптали: им, дескать, недостаточно. Христиане нападали на него за то, что он покровительствует язычникам; язычники нападали за то, что он терпит христиан, а короли – все, за исключением Кунегласа и Энгуса Макайрема, – ему завидовали. От поддержки Энгуса проку было мало, но с гибелью Кунегласа Артур лишился самого своего надежного венценосного союзника. Кроме того, Артур никого и никогда не подводил. Британия сама себя подвела. Британия позволила саксам прокрасться назад, Британия погрязла в распрях, а теперь вот ныла, что во всем виноват Артур. Артур, который даровал ей победу!

Дафидд пролистал последние несколько пергаментов.

– А Кайнвин поправилась? – полюбопытствовал он.

– Хвала Господу, да, – отозвался я, – и прожила еще немало лет.

Я уже собирался рассказать Дафидду об этих последних годах, но я видел: ему это неинтересно, так что воспоминания я оставил при себе. В конце концов Кайнвин умерла от лихорадки. Я был с нею рядом, и я хотел сжечь ее тело, да только Сэнсам настоял, чтобы ее похоронили по христианскому обычаю. Я повиновался, но месяц спустя сговорился с несколькими людьми, сыновьями и внуками моих копейщиков, и мы выкопали ее прах и сожгли его на костре, чтобы душа Кайнвин смогла воссоединиться с дочерьми в Ином мире, и о прегрешении своем я нимало не сожалею. Сомневаюсь, что кто-либо окажет мне сходную услугу; вот разве Игрейна, если прочтет эти слова, сложит для меня погребальный костер. Надеюсь, что так.

– Ты что-либо меняешь, когда переводишь? – спросил я у Дафидда.

– Меняю? – вознегодовал он. – Да моя королева не позволяет мне ни единого слога поменять!

– Вправду? – уточнил я.

– Я, случается, исправляю грамматические погрешности – но и только, – заверил он, собирая пергаменты. – Я так понимаю, конец истории уже недалек?

– Недалек.

– Тогда я вернусь через неделю, – пообещал Дафидд, затолкал пергаменты в суму и поспешил прочь.

Мгновение спустя в келью ворвался Сэнсам. Он нес странный сверток: сперва я подумал было, что это палка, завернутая в старый плащ.

– Что за вести принес Дафидд? – осведомился он.

– Королева в добром здравии, – сообщил я, – равно как и ее дитя. О том, что ребенка назовут Артуром, я предусмотрительно умолчал: святой только разозлится, а в Динневраке живется куда легче, когда Сэнсам настроен благодушно.

– Я спросил про вести, – огрызнулся Сэнсам, – а не про бабские сплетни о младенцах. Как там насчет костров? Дафидд про костры не упоминал?

– Дафидд знает не больше нашего, епископ, – отозвался я, – но король Брохваэль полагает, что это саксы.

– Да сохранит нас Господь, – промолвил Сэнсам и подошел к окну. На востоке и сейчас смутно просматривался столп дыма. – Господь и Его святые да уберегут нас, – помолился он, затем подошел к моему столу и положил странный сверток на вот этот самый пергамент. Размотал плащ, и, к вящему моему изумлению, я увидел перед собою Хьюэлбейн – у меня чуть слезы на глазах не выступили. Чувств своих я не выдал, зато перекрестился, как если бы появление оружия в нашем монастыре потрясло меня до глубины души. – Враг близко, – объяснил Сэнсам.

– Боюсь, епископ, ты прав, – согласился я.

– А в неспокойную пору еще и голодная беднота в холмах пошаливает, – продолжал Сэнсам. – Так что ночами ты станешь стоять на страже при монастыре.

– Да будет так, господин, – смиренно согласился я. Да только куда уж мне стоять на страже? Я сед, стар и слаб. Из меня сейчас такой же дозорный, как из младенца двухлетнего. Но протестовать я не стал.

Едва Сэнсам вышел, я выдвинул Хьюэлбейн из ножен и подумал, как же потяжелел клинок за долгие годы, что лежал без дела в монастырской сокровищнице. Массивный, неуклюжий – но это по-прежнему мой меч! Я жадно рассматривал пожелтевшие свиные косточки, вставленные в рукоять, а потом – любовный перстень, вделанный в навершие; на сплюснутом кольце и сейчас поблескивала крохотная частичка золота, похищенная с Котла давным-давно. Сколько историй воскресил в памяти этот клинок! На лезвии темнело пятно ржавчины; я осторожно соскреб ее ножом, которым очинял перья, и долго еще держал его в руках, воображая, что я снова молод и Хьюэлбейн мне по силам.

Мне? Стоять на страже? На самом-то деле Сэнсам вовсе не сторожить меня поставил – ему надо, чтобы я торчал у врат, как дурень, и пал под мечами врагов бессловесной жертвой, пока сам он удерет через черный ход, одной рукой сцапав монастырское золото, другой – святого Тудвала. Что ж, ежели судьба моя такова, жаловаться я не стану. Я предпочту умереть, как мой отец, с мечом в руке, даже если рука моя ослабла, а клинок затупился. Не такой судьбы хотел для меня Мерлин, да и Артур тоже, но для воина эта смерть – в самый раз, и хотя долгие годы я был монахом, а христианином – еще дольше, в моей грешной душе я по-прежнему копейщик Митры. И я поцеловал Хьюэлбейн, радуясь его возвращению спустя столько лет.

Так что теперь, когда верный меч мой со мной, я допишу финал. Будем надеяться, у меня достанет времени завершить эту повесть о господине моем Артуре, которого при жизни предавали и порочили, но воистину ни о ком другом в истории Британии так не жалели, когда он ушел.

* **

После того как мне отрубили кисть, у меня начался жар, а когда я пришел в себя, то увидел: у постели сидит Кайнвин. Я не сразу ее узнал: ее короткие волосы стали белее пепла. Но то была моя Кайнвин, живая и невредимая, и здоровье уже возвращалось к ней. Заметив, что в глазах моих блеснул свет, она наклонилась и прижалась щекой к моей щеке. Я обнял ее левой рукой – и обнаружил, что нет у меня пальцев, чтобы погладить ее по спине, есть лишь культя, замотанная окровавленной тряпкой. Занятно: я чувствовал свою кисть, чувствовал, как она зудит и чешется, а кисти-то и не было. Ее сожгли.