Экскалибур Корнуэлл Бернард
– А я помолюсь Митре, – отозвался я.
– Язычник! – прошипел Сэнсам, но помешать моей молитве не дерзнул.
Часы ползли медленно. Погожий весенний день заключал в себе неизъяснимую прелесть, но для меня стал горше желчи. Я знал, что и моя голова скоро добавится к общей груде на вершине Кар-Кадарна, но не о том я сокрушался: мне невыносимо было думать, что я подвел своих людей. Я завел своих копейщиков в ловушку, они погибли у меня на глазах, я их все равно что предал. Если в Ином мире они осыплют меня упреками, так ничего другого я и не заслуживаю; да только они наверняка мне обрадуются, и оттого я еще больше терзался чувством вины. Впрочем, мысль об Ином мире меня утешала. У меня там друзья и целых две дочери, и, как только пытка закончится, душа моя отлетит и обретет призрачное тело, и я изведаю счастье долгожданной встречи. Сэнсам, похоже, утешения в своей религии так и не обрел. Весь день напролет он ныл, стонал, рыдал и сетовал, да только воплями своими ничего не добился. Нам предстояла еще одна ночь и еще один томительно долгий голодный день.
Мордред вернулся на второй день ближе к вечеру. Он приехал с востока, ведя за собой длинную колонну копейщиков; они шумно приветствовали Амхаровых воинов. Короля сопровождала группа всадников, и среди них – однорукий Лохольт. Признаюсь, что при виде него я испытал страх. Кое-кто из Мордредовых людей тащил свертки – не иначе как с отрубленными головами; так оно и оказалось, но голов было куда меньше, чем я опасался. Десятка два-три страшных трофеев добавилось к груде, над которой гудели мухи, и ни одна голова не смахивала на чернокожую. Я предположил, что Мордред застал врасплох и перебил один из Саграморовых патрулей, но главную добычу упустил. Саграмор на свободе – что ж, это утешает. Саграмор всегда был замечательным другом – и страшным врагом. Вот из Артура враг завидный: Артур всегда был склонен прощать своих обидчиков, а Саграмор – неумолим. Нумидиец станет преследовать неприятеля до самых границ мира.
Однако ж в тот вечер от Саграморова спасения мне было мало толку. Узнав, что я захвачен живым, Мордред завопил от радости, затем потребовал, чтобы ему показали запачканное знамя Гвидра. При виде медведя с драконом он залился смехом и велел расстелить знамя на траве, чтобы он и его люди могли на него помочиться. А Лохольт от избытка чувств аж в пляс пустился, ибо кисть ему отрубили именно здесь, на этом самом холме. Увечье стало наказанием предателю, посмевшему восстать против отца, зато теперь он мог отомстить отцовскому другу.
Мордред пожелал взглянуть на пленника, и за мной отрядили Амхара с веревкой из моей бороды. Его сопровождал дюжий здоровяк, беззубый, с бельмом на глазу: он протиснулся в дверной проем, схватил меня за волосы, рывком поставил на четвереньки и выпихнул наружу. Амхар набросил мне на шею петлю и, едва я попытался встать, вновь опрокинул меня на землю.
– Ползи, – приказал он.
Беззубый здоровяк пригнул мне голову, Амхар дернул за веревку, и так меня заставили доползти до самой вершины сквозь ухмыляющиеся ряды мужчин, женщин и детей. В меня плевали, меня пинали и охаживали древками копий, но изувечить меня Амхар не дал. Он хотел сохранить меня для брата целым и невредимым.
Лохольт поджидал у груды голов. Обрубок его правой руки был оправлен в серебро, а на конце культи крепились два медвежьих когтя. Он усмехнулся, когда я подполз к его ногам, но от радости словно дара речи лишился. Он лишь бормотал что-то невнятное, и плевал в меня, и пинал в живот и под ребра. Пинал с силой, но в ослеплении яростью бил он куда придется, не целясь, и потому особого вреда не причинил, вот разве что синяков наставил. Мордред наблюдал за происходящим со своего трона; трон стоял на горе отрубленных голов, и над ним роились мухи.
– Довольно! – крикнул он спустя какое-то время, Лохольт пнул меня напоследок и отошел. – Лорд Дерфель, – поприветствовал меня Мордред с издевательской учтивостью.
– О король, – промолвил я. По обеим сторонам от меня стояли Лохольт и Амхар, а вокруг сгрудилась жадная до зрелища толпа: люди сошлись полюбоваться на мое унижение.
– Встань, лорд Дерфель, – приказал мне Мордред.
Я встал, поднял взгляд, но лица Мордреда мне было не рассмотреть, ибо за троном садилось солнце и свет бил мне в глаза. Рядом с грудой голов я заметил Арганте и тут же – Фергала, ее друида. Они, верно, приехали на север из Дурноварии только днем: раньше я их не видел. При взгляде на мое безбородое лицо королева заулыбалась.
– Что сталось с твоей бородой, лорд Дерфель? – спросил Мордред с притворной озабоченностью.
Я промолчал.
– Говори! – приказал мне Лохольт и ударил меня культей в лицо. Медвежьи когти царапнули меня по щеке.
– Ее отрезали, о король, – проговорил я.
– Отрезали! – Мордред зашелся смехом. – А знаешь, почему ее отрезали, лорд Дерфель?
– Нет, господин.
– Потому что ты мне враг, – объявил он.
– Неправда, о король.
– Ты мой враг! – завизжал Мордред, внезапно впадая в буйство. Он с размаху треснул кулаком о подлокотник кресла и покосился на меня: не устрашился ли я его гнева? – Этот гад растил меня ребенком, – возвестил он толпе. – Он бил меня! Он ненавидел меня! – Толпа глумливо загомонила; Мордред предостерегающе поднял руку, восстанавливая тишину. – А еще этот человек, – ткнул он в меня пальцем, присовокупляя к словам дурную примету, – помог Артуру отрубить кисть принцу Лохольту. – (И снова толпа разразилась гневными воплями.) – А вчера, – продолжал Мордред, – лорда Дерфеля обнаружили в моем королевстве с чужим знаменем. – Он взмахнул правой рукой; подбежали двое, волоча за собою пропитанное мочой знамя Гвидра. – Чей это стяг, лорд Дерфель? – осведомился Мордред.
– Он принадлежит Гвидру ап Артуру, господин.
– А что делает знамя Гвидра в Думнонии?
Мгновение-другое я думал, а не солгать ли. Не притвориться ли, что я привез знамя в дань Мордреду? Ну да он все равно мне не поверит, и, что еще хуже, я буду сам себя презирать за эту ложь. И я вскинул голову:
– Я надеялся поднять его при вестях о твоей смерти, о король.
Правдивая речь застала Мордреда врасплох. Толпа загудела, но король лишь барабанил пальцами по подлокотнику кресла.
– Ты сам объявил себя предателем, – проговорил он спустя какое-то время.
– Нет, о король, – возразил я. – Я надеялся на твою смерть, но я ничего не сделал, чтобы ее приблизить.
– Ты не поехал в Арморику спасать меня! – заорал он.
– Это правда, – признал я.
– Почему? – зловеще осведомился Мордред.
– Потому что не захотел пожертвовать добрыми воинами ради всякого сброда, – отозвался я, указывая на Мордредовых людей. Те рассмеялись.
– И ты надеялся, что Хлодвиг убьет меня? – осведомился Мордред, когда смех стих.
– Многие на это надеялись, о король, – откликнулся я, и снова моя честность его словно бы озадачила.
– Так назови мне хоть одну причину, лорд Дерфель, отчего бы мне не убить тебя здесь и сейчас, – приказал Мордред.
Я помолчал и пожал плечами:
– Я не могу измыслить такой причины, о король.
Мордред обнажил меч, положил клинок на колени, опустил ладони на лезвие.
– Дерфель, – возвестил он, – приговариваю тебя к смерти.
– Уступи его мне, о король! – жадно вызвался Лохольт. – Мне!
Толпа шумно поддержала юнца. Всем не терпелось полюбоваться на мои муки и медленную смерть: тем вкуснее покажется ужин, что стряпали на вершине холма.
– Ты вправе забрать его кисть, принц Лохольт, – постановил Мордред. Он встал и с обнаженным мечом в руке осторожно заковылял вниз по горе голов. – Но право забрать его жизнь принадлежит мне, – объявил король, подходя вплотную. Он подсунул лезвие меча мне промеж ног и мрачно усмехнулся. – Прежде чем ты умрешь, Дерфель, мы заберем у тебя не только руки.
– Но не сегодня! – прозвучал из задних рядов резкий голос. – Не сегодня, о король!
Над толпой поднялся ропот. Мордреда такое вмешательство скорее поразило, нежели оскорбило; он промолчал.
– Не сегодня! – повторил голос, и я, обернувшись, увидел, что сквозь возбужденную толпу невозмутимо шагает Талиесин, а люди расступаются перед ним, пропуская вперед. Он нес арфу и небольшой кожаный мешок, а еще при нем был черный посох, так что выглядел он в точности как друид. – Я назову тебе весьма вескую причину, почему Дерфеля никак нельзя убить нынче ночью, о король, – промолвил Талиесин, выходя на открытое место перед курганом отрубленных голов.
– Ты кто? – вопросил Мордред.
Талиесин пропустил вопрос мимо ушей. Вместо того он подошел к Фергалу; эти двое обнялись и расцеловались, и лишь после подобающего приветствия Талиесин обернулся к Мордреду.
– Я – Талиесин, о король.
– Артуров прихвостень, – издевательски бросил Мордред.
– Я никому не служу, о король, – спокойно произнес Талиесин, – а поскольку ты предпочитаешь оскорблять меня, слова мои останутся не высказаны. Мне все равно. – Он повернулся спиной к Мордреду и зашагал было прочь.
– Талиесин! – окликнул его Мордред. Бард молча обернулся. – Я не хотел тебя обидеть, – произнес Мордред, не желая навлекать на себя вражду чародея.
Талиесин замешкался, затем кивнул, принимая извинения короля.
– Благодарю тебя, о король, – промолвил он. Говорил он торжественно и серьезно, и, как оно и подобает друиду, беседующему с королем, без особой почтительности или благоговения. Талиесин славился как бард, а не как друид, но здесь все воспринимали его как друида в полном смысле этого слова, а он явно не собирался выводить людей из заблуждения. Тонзуру друида дополнял черный посох, говорил он звучно и властно и поприветствовал Фергала как равного. Талиесин явно хотел, чтобы в его обман поверили, ибо на друида запрещено поднимать руку, даже если друид этот из вражеского лагеря. Друиды на поле боя и то в безопасности, и Талиесин, изображая друида, обеспечивал себе полную неприкосновенность. Бард таким правом не обладал.
– Так поведай мне, отчего эту тварь, – Мордред указал на меня мечом, – нельзя убить прямо здесь и сейчас.
– Несколько лет назад, о король, – проговорил Талиесин, – лорд Дерфель заплатил мне золотом, чтобы я навел чары на твою жену. Эти чары делают ее бесплодной. Я взял пепел мертвого младенца и набил им утробу лани: так свершен был магический обряд.
Мордред оглянулся на Фергала, тот кивнул.
– Воистину есть и такой способ, о король, – подтвердил ирландский друид.
– Это неправда! – заорал я, но Лохольт вновь двинул меня в лицо серебряной культей. Из-под медвежьих когтей брызнула кровь.
– Я могу снять чары, – невозмутимо промолвил Талиесин, – но обряд нужно провести, пока лорд Дерфель жив, ибо о заклятии просил он; а если я попытаюсь расколдовать Арганте сейчас, на закате, толку в том не будет. Я сниму чары на заре, о король, ибо магию должно развеять, пока встает солнце, или твоя королева навсегда останется бездетна.
Мордред вновь оглянулся на Фергала. Косточки, вплетенные в бороду друида, сухо звякнули: он кивнул в знак согласия.
– Талиесин говорит правду, о король.
– Он лжет! – запротестовал я.
Мордред убрал меч обратно в ножны.
– Почему ты оказываешь мне эту услугу, о Талиесин? – спросил он.
Бард пожал плечами:
– Артур стар, о король. Мощь его убывает. Друиды и барды ищут покровительства там, где власть набирает силу.
– Мой друид – Фергал, – отозвался Мордред. Я считал его христианином, но, услышав, что король вернулся к язычеству, нимало не удивился. Хорошего христианина из Мордреда так и не вышло; впрочем, по мне, то был наименьший из его грехов.
– Я сочту за честь учиться у моего собрата, – промолвил Талиесин, кланяясь Фергалу, – и я поклянусь следовать его наставлениям. Я ничего не ищу, о король, но ежели невеликая моя сила послужит твоей вящей славе, я буду рад.
Талиесин говорил складно. Вкрадчиво обольщал сладкой речью. Никаким золотом ни за какие чары я ему не платил, но все ему поверили, а больше всех – Мордред с Арганте. Вот так Талиесин Сияющее Чело купил мне лишнюю ночь жизни. Лохольт остался разочарован, но Мордред пообещал ему мою душу в придачу к руке, и в ожидании рассвета это его немного утешило.
Обратно к хижине мне опять пришлось ползти на четвереньках под градом ударов и тычков. Спасибо, насмерть не забили.
Амхар снял волосяную узду с моей шеи и пинком загнал меня внутрь.
– Увидимся на заре, Дерфель, – попрощался он.
И солнце блеснет мне в глаза, и лезвие приставят к горлу.
* **
Той ночью Талиесин пел Мордредовым людям. Все собрались в недостроенной церкви, что Сэнсам начал было возводить на Кар-Кадарне и что теперь служила неким подобием пиршественного зала без крыши и с полуразвалившимися стенами: там-то Талиесин и зачаровал их своей музыкой. Никогда прежде и никогда впредь не слышал я песен столь дивных. Поначалу, как любому барду, развлекающему воинов, ему приходилось пробиваться сквозь шум и гвалт, но постепенно его волшебное искусство заставило пирующих умолкнуть. Талиесин подыгрывал себе на арфе, и пел он плачи, но плачи такие дивные, что Мордредовы копейщики слушали в потрясенном молчании. Даже псы перестали лаять и улеглись смирно, а бард Талиесин все пел, и сгущалась ночь. Если перерыв между песнями слишком затягивался, народ требовал еще – и бард запевал снова, и голос его затихал, по мере того как угасала мелодия, и вновь взмывал к небесам на крыльях новых стихов, неизменно утешительно-нежных. Люди Мордреда пили и слушали, от эля и песен а глаза у них наворачивались слезы, а Талиесин все пел и пел. Мы с Сэнсамом тоже слушали и тоже рыдали во власти неземной печали этих плачей; часы текли, и теперь Талиесин пел колыбельные – нежные, сладостные колыбельные, – колыбельные, навевающие сон, а пока он пел, в воздухе холодало, и я заметил, что над Кар-Кадарном заклубился туман.
Туман густел – а Талиесин все пел и пел. И даже если мир этот простоит под властью еще тысячи королей, не верю, что людям суждено снова услышать песни столь дивные. А белая пелена мало-помалу заволакивала холм, и костры тонули и меркли в смутном мареве, а песни заполняли темноту, словно призрачные отголоски мелодий из земли мертвых.
Но вот песни оборвались, и я уже ничего больше не слышал, только певучий перебор струн в темноте. И мнилось мне, что звучит мелодия все ближе и ближе к нашей хижине – и к стражникам, что, усевшись на влажной траве, внимали музыке.
А пение арфы и впрямь звучало все ближе, и вот наконец из тумана выступил Талиесин.
– Я принес вам меда, отведайте, – предложил он караульным.
Бард достал из мешка закупоренную флягу и протянул ее одному из часовых, и, пока те передавали флягу из рук в руки, Талиесин пел им. Пел он самую нежную из всех песен той напоенной мелодиями ночи – пел колыбельную, что убаюкала бы и неспокойный мир: диво ли, что стража и впрямь заснула? Один за другим копейщики заваливались набок, а Талиесин все пел и пел, зачаровывая всю крепость из конца в конец, и лишь когда послышался храп, бард умолк и убрал руку с арфы.
– Думается, лорд Дерфель, теперь ты можешь выйти, – проговорил он безмятежно.
– Меня не забудьте, меня! – воскликнул Сэнсам и, оттолкнув меня, первым протиснулся в дверной проем.
Завидев меня, Талиесин улыбнулся.
– Мерлин велел мне спасти тебя, господин, – сказал он, – хотя ты, возможно, не поблагодаришь его за это.
– Еще как поблагодарю, – возразил я.
– Пойдемте скорее! – заскулил Сэнсам. – Некогда тут разговоры разговаривать. Быстрее! В путь!
– Да погоди ты, нытик несчастный, – оборвал я его, наклонился и забрал копье у одного из спящих стражников. – Что за чары ты на них наложил? – полюбопытствовал я у барда.
– Чтобы усыпить пьяных, чары не нужны, – отвечал он, – а караульных я опоил настойкой мандрагорова корня.
– Подождите меня здесь, – велел я.
– Дерфель! Нам надо торопиться! – встревоженно зашипел Сэнсам.
– Подождешь, епископ, не развалишься, – фыркнул я, скользнул в туман и направился туда, где смутно просматривалось зарево самых больших костров. Костры эти горели в недостроенной церкви, что представляла собою всего-то-навсего несколько фрагментов недостроенных бревенчатых стен с глубокими зазорами между стволами. Внутри тут и там вповалку лежали спящие; кое-кто просыпался и сонно озирался по сторонам, точно сбрасывая с себя чары. Промеж спящих бродили псы, вынюхивая съестное, и ненароком будили все новых воинов. Меня, впрочем, никто не узнавал. Для этих людей я был всего лишь одним из копейщиков, расхаживающих в ночи.
Амхара я обнаружил у костра. Он спал с открытым ртом – так он и умер. Я ткнул копьем ему в рот, дождался, чтобы спящий открыл глаза и душа его узнала меня, и тогда, убедившись, что Амхар понял, кто перед ним, я надавил на копье, и проткнул ему шею и позвоночник, и пригвоздил его к земле. Амхар дернулся и затих; последнее, что душа его видела на земле, было моей улыбкой. Я нагнулся, снял с его пояса сплетенную из бороды веревку, отстегнул Хьюэлбейн и вышел из церкви. Мне хотелось поискать Мордреда и Лохольта, но к тому времени проснулись слишком многие, и кто-то меня окликнул, спрашивая, кто я такой; так что я поспешил уйти в туманный полумрак и быстро зашагал вверх по холму туда, где дожидались Талиесин с Сэнсамом.
– Уходить пора! – заныл Сэнсам.
– Я оставил уздечки под крепостной стеной, господин, – сообщил Талиесин.
– Обо всем-то ты позаботился, – восхитился я. Я замешкался только для того, чтобы бросить остатки моей бороды в костерок, согревавший моих стражей; убедившись, что последняя прядь сгорела дотла, я последовал за Талиесином к северным укреплениям. Он отыскал в тени две уздечки, мы вскарабкались на помост для упражнений и там, под покровом тумана, незамеченными перебрались через стену и спрыгнули наземь. Пелена белесого марева обрывалась на полпути вниз, и мы заторопились в луга, куда отводили на ночь большинство Мордредовых лошадей. Талиесин разбудил двух, ласково погладив их по носу и напев что-то им в уши, и кони спокойно позволили взнуздать себя.
– Ты без седла обойдешься, господин? – спросил он.
– Нынче ночью я и без коня обойдусь в случае чего.
– А как же я? – воззвал Сэнсам, едва я взгромоздился верхом.
Я глянул на него сверху вниз. Меня мучило искушение оставить его на лугу: всю свою жизнь епископ был вероломным предателем, и продлевать его бытие я отнюдь не стремился. Однако в ту ночь Сэнсам мог оказаться нам полезен, так что я нагнулся и втянул его на коня позади себя.
– Стоило бы бросить тебя здесь, епископ, – промолвил я, пока он устраивался поудобнее.
Сэнсам ничего не ответил, лишь покрепче обхватил меня за пояс. Талиесин повел вторую лошадь к калитке.
– Мерлин рассказал тебе, что делать дальше? – спросил я барда, посылая коня в открытый проем.
– Нет, господин, но мудрость подсказывает, что надо ехать к побережью и там отыскать лодку. И стоит поторопиться, господин. Очень скоро Мордредовы люди проснутся, а как только обнаружат, что ты исчез, вышлют погоню. – И Талиесин, воспользовавшись калиткой в качестве опоры, взобрался на лошадь.
– Что же нам делать? – запаниковал Сэнсам, судорожно вцепляясь в меня.
– Как насчет убить тебя? – предположил я. – Так мы с Талиесином поскачем куда быстрее.
– Нет, господин, нет! Пожалуйста, не надо!
Талиесин глянул вверх, на затянутые туманом звезды.
– Поскачем на запад? – предложил он.
– Я знаю, куда нам податься, – объявил я и направил коня к тропе, уводящей в Линдинис.
– Куда же? – насторожился Сэнсам.
– Повидаться с твоей супругой, епископ, – отозвался я, – с твоей ненаглядной супругой.
Моргана оставалась нашей последней надеждой: вот поэтому я и сохранил жизнь Сэнсаму той ночью. Мне она, скорее всего, помогать не стала бы, Талиесину плюнула бы в лицо – а ради Сэнсама она горы свернет.
И мы поскакали в Инис-Видрин.
* **
Моргану мы разбудили, так что к дверям она вышла в прескверном настроении или, скажем так, в худшем, нежели обычно. Меня она без бороды не узнала, а мужа не заметила: измученный скачкой епископ плелся позади нас; зато разглядела Талиесина – друида, дерзнувшего вторгнуться в священные пределы ее обители.
– Грешник! – завизжала она. Даже полусонная, браниться Моргана была горазда. – Осквернитель! Идолопоклонник! Именем Господа Бога и его благословенной Матери приказываю тебе: убирайся прочь!
– Моргана! – окликнул ее я, но тут она завидела оборванного, забрызганного грязью, хромающего Сэнсама, коротко мяукнула от радости и кинулась к нему. На золотой маске, прикрывающей изуродованное пламенем лицо, играл отблеск месяца.
– Сэнсам! – воскликнула она. – Сладкий мой!
– Мое сокровище! – отозвался Сэнсам, и супруги сжали друг друга в объятиях.
– Солнце мое, – лепетала Моргана, поглаживая его лицо, – что с тобой сделали?
Талиесин заулыбался, и даже я – я, что ненавидел Сэнсама и к Моргане особой любви не питал, – не сдержал улыбки при виде столь искренней их радости. Из всех известных мне браков этот был самым странным. Второго такого бессовестного мошенника, как Сэнсам, на свет не рождалось, а Моргана отличалась кристальной честностью, однако ж они со всей очевидностью обожали друг друга, или, по крайней мере, Моргана обожала Сэнсама. Родилась она красавицей, но страшный пожар, в котором погиб ее первый муж, изувечил ее тело и обезобрзил шрамами лицо. Никто не полюбил бы Моргану за красоту, равно как и за характер, – огонь не только изуродовал ее плоть, но ожесточил и озлобил душу; однако Моргану можно было полюбить за ее связи – ведь она приходилась Артуру сестрой, и это, как я всегда полагал, привлекло к ней Сэнсама. Но если ради нее самой Сэнсам Моргану не любил, он тем не менее убедительно изображал преданного супруга, так что Моргана ему верила и была счастлива, и за это я был готов простить Мышиному королю его притворство. Сэнсам искренне восхищался женой – ведь Моргана была умна, а ум Сэнсам ценил. Оба немало выгадали от этого брака: Моргана обрела заботу и нежность, а Сэнсам – покровительство и мудрый совет, а поскольку оба не искали радостей плоти, брак оказался счастливее многих других.
– Через час, – жестоко прервал я их восторженные излияния, – здесь будут Мордредовы люди. К тому времени нам следует убраться как можно дальше, а твоим женщинам, госпожа, неплохо бы укрыться среди болот. Людям Мордреда плевать, что они монахини; их изнасилуют всех до единой.
Моргана яростно зыркнула на меня единственным глазом, что поблескивал в отверстии маски.
– А без бороды ты смотришься лучше, Дерфель, – заметила она.
– Зато без головы стану смотреться куда хуже, госпожа. Мордред, видишь ли, сооружает курган из отрубленных голов на Кар-Кадарне.
– Не знаю, с какой стати нам с Сэнсамом спасать ваши грешные жизни, – пробурчала она, – но Господь учит нас милосердию. – Моргана выскользнула из объятий Сэнсама и громко завопила, будя женщин. Нас с Талиесином отправили в церковь, вручили корзину и велели наполнить ее храмовым золотом; в деревню послали женщин – поднимать лодочников. Расторопности и деловитости Морганы оставалось только дивиться. Монастырь захлестнула паника, но Моргана все держала под контролем, так что не прошло и нескольких минут, как первые женщины уже рассаживались в плоскодонки и отплывали в туманное марево.
Мы отбыли последними, и готов поклясться: в ту минуту, когда наш перевозчик оттолкнулся шестом и лодка заскользила по темной воде, с востока донесся цокот копыт. Талиесин, устроившись на носу, запел плач об Идфаэле, но Моргана прикрикнула на него, требуя прекратить языческую музыку. Бард отнял руку от маленькой арфы.
– Музыка не служит никому, госпожа, – мягко отчитал ее он.
– Твоя музыка – от дьявола, – проворчала Моргана.
– Но не вся, – возразил Талиесин и вновь запел, на сей раз песнь, которую я не слыхивал прежде. – При реках Вавилона, – пел он, – там сидели мы, проливая горькие слезы, и вспоминали свой дом[7]. – И я заметил, что Моргана проводит пальцем под маской, словно смахивает слезы. А бард все пел и пел, а высокий Тор отступал все дальше, и болотные туманы одевали нас белым саваном, и лодочник направлял плоскодонку сквозь шепчущие тростники по черной водной глади. Талиесин умолк; теперь тишину нарушало лишь журчание воды у борта да всплеск шеста, резко уходящего вниз, чтобы вновь подтолкнуть нас вперед.
– Тебе следовало бы петь для Христа, – с укором промолвил Сэнсам.
– Я пою для всех богов, – промолвил Талиесин, – ибо в грядущие дни нам понадобится их помощь.
– Бог един! – яростно воскликнула Моргана.
– Как скажешь, госпожа, – мягко отозвался Талиесин, – но боюсь, нынче ночью Он оказал тебе дурную услугу. – И Талиесин указал назад, на Инис-Видрин, и все мы, обернувшись, увидели, как в белесой дымке позади нас разливается синевато-багровый отсвет. Мне уже случалось видеть такое зарево, здесь, на этом самом озере, сквозь точно такие же туманы. То пылали дома, то полыхала соломенная кровля. Мордред последовал за нами, и святилищу Святого Терния, где покоилась в земле его мать, суждено было сгореть дотла, но мы были в безопасности среди болот, куда никто не смел сунуться без проводника.
В Думнонию вновь пришло зло.
Но мы спаслись и на рассвете отыскали рыбака, который за золото согласился отплыть в Силурию. Так я вернулся домой к Артуру.
И к новому ужасу.
Глава 4
Кайнвин занедужила.
Хворь подкосила ее внезапно, в единый миг, рассказала мне Гвиневера. Лишь несколько часов спустя после моего отъезда из Иски Кайнвин вдруг задрожала в ознобе, затем накатил жар, и к вечеру она уже на ногах не стояла. Больную уложили в постель, Морвенна принялась за ней ухаживать, а ведунья заварила ей мать-и-мачехи с рутой и положила на грудь целительный амулет. К утру кожа Кайнвин покрылась чирьями. Все суставы ныли, горло сводило, дыхание вырывалось с трудом. Она бредила, металась на постели и хрипло звала Диан.
Морвенна попыталась подготовить меня к мысли о том, что Кайнвин умрет.
– Мама думает, на нее наложили проклятие, отец, – рассказала она, – потому что в день, когда ты уехал, забрела к нам какая-то женщина и попросила поесть. Мы дали ей ячменя, но когда она ушла, на дверном косяке осталась кровь.
Я тронул рукоять Хьюэлбейна.
– Проклятие можно снять.
– Мы позвали друида с Кефу-криба, – поведала Морвенна, – и он соскреб кровь с двери и дал нам ведьмин камень… – Голос ее прервался; чуть не плача, она глядела на камень с дыркой, что висел ныне над кроватью Кайнвин. – Проклятие не развеялось! Она умрет!
– Когда-нибудь, но не сейчас, – возразил я, – не сейчас.
В неизбежную смерть Кайнвин мне не верилось, ведь она всегда отличалась завидным здоровьем. Ни одного седого волоска на голове, и почти все зубы целы; когда я уезжал из Иски, Кайнвин бегала и резвилась, как девочка, а теперь вдруг разом постарела и обессилела. Ее терзала боль. Она не могла рассказать нам, как ей тяжко, но мука читалась в ее лице, а по щекам струились слезы – немое свидетельство страданий.
Талиесин долго глядел на нее и наконец согласился, что Кайнвин прокляли, однако Моргана лишь презрительно фыркнула.
– Языческие суеверия! – ругалась она, и отыскивала все новые травы, и варила их в меду, и скармливала Кайнвин с ложки. На самом-то деле сердце у Морганы было доброе, хотя, вливая в больную по капле целебное снадобье, она и честила Кайнвин языческой грешницей.
Я был беспомощен. Я мог лишь сидеть рядом с Кайнвин, держать ее за руку и плакать. Волосы ее поредели и два дня спустя после моего возвращения стали выпадать целыми пригоршнями. Нарывы вскрылись, заливая ложе гноем и кровью. Морвенна и Моргана без устали меняли ей постель, застилая свежую солому чистым бельем, но каждый день все повторялось сначала, а грязные простыни приходилось кипятить в чане. Боль не стихала и была так сильна, что спустя какое-то время даже я пожелал, чтобы смерть избавила ее от мучений. Однако Кайнвин не умирала. Она просто страдала; порою она кричала в агонии и рука ее стискивала мои пальцы с невероятной силой, а я мог лишь утирать ей лоб, звать ее по имени и чувствовать, как подступает страх одиночества.
Я так любил мою Кайнвин! Даже теперь, годы спустя, я улыбаюсь при мысли о ней, а порою просыпаюсь в ночи, и лицо мое залито слезами, и я знаю – я плакал о ней. Любовь наша родилась в пламени страсти; мудрые люди говорят, будто такой пыл недолговечен, но наш не угас, а вместо того сменился долгой, глубокой привязанностью. Я любил Кайнвин, я восхищался ею, рядом с нею на душе делалось светлее, а теперь вдруг я мог только смотреть, как демоны язвят ее плоть, как она содрогается от боли, а чирьи багровеют, и набухают, и лопаются, заливая постель гноем. И все же Кайнвин не умирала.
Порою у постели больной меня сменяли Галахад или Артур. Все пытались помочь чем могли. Гвиневера посылала за мудрейшими ведуньями в силурийские холмы и платила им золотом, чтобы они несли редкие травы или склянки с водой из какого-нибудь далекого священного источника. Кулух, ныне облысевший, но по-прежнему грубиян и задира, плакал о Кайнвин и отдал мне «чертов палец», подобранный в западных холмах. Впрочем, найдя в постели недужной языческий талисман, Моргана с отвращением его выкинула, точно так же как выбросила друидический ведьмин камень и амулет с груди Кайнвин. Епископ Эмрис неустанно молился за Кайнвин, и даже Сэнсам, прежде чем уехать в Гвент, присоединился к его молитвам, хотя очень сомневаюсь, что взывал он к Господу столь же искренне, как Эмрис. Морвенна самоотверженно ухаживала за матерью: никто не боролся за исцеление больной упорнее ее. Она хлопотала над ней, мыла ее, молилась за нее, плакала вместе с нею. Гвиневера, разумеется, к больной не заглядывала: зримых проявлений недуга, равно как и запахов, она на дух не переносила, зато она часами прогуливалась со мной, пока Галахад или Артур держали руку Кайнвин. Помню, однажды мы дошли до амфитеатра и прохаживались по песчаной арене взад-вперед, и Гвиневера неуклюже попыталась меня утешить.
– Ты счастливец, Дерфель, – промолвила она, – тебе выпало редкое счастье. Великая любовь.
– Равно как и тебе, госпожа, – отозвался я.
Она поморщилась, и я тут же пожалел о сказанном: не стоило напоминать Гвиневере, что ее собственная великая любовь безнадежно испорчена. Хотя, по правде сказать, они с Артуром свое несчастье благополучно пережили. Наверное, темная тень и по сей день маячила где-то на заднем плане: порою какому-нибудь дурню случалось упомянуть Ланселота, и все вдруг смущенно умолкали. А однажды заезжий бард, не чуя зла, спел нам Плач о Блодеуведд, в котором говорится о неверной жене, и, едва отзвучали последние ноты, в дымном воздухе пиршественного зала повисла напряженная тишина. Но по большей части Артур с Гвиневерой и в самом деле были счастливы.
– Да, – промолвила она. – Мне тоже повезло. – Изъяснялась она короткими, отрывистыми фразами не из неприязни ко мне; просто разговоры по душам давались ей нелегко. Эту свою замкнутость Гвиневера преодолела лишь однажды, на Минидд-Баддоне, и мы с ней тогда почти подружились, но с тех пор снова несколько отдалились, перейдя к настороженному, хотя и приязненному общению; былая враждебность, разумеется, осталась в далеком прошлом.
– А знаешь, без бороды ты выглядишь моложе, – заметила она, меняя тему. – Тебе идет.
– Я поклялся, что отращу ее снова не раньше, чем Мордред испустит дух, – объяснил я.
– Поскорее бы! Ужас до чего не хочется умереть прежде, чем этот гад получит по заслугам, – исступленно проговорила она: Гвиневера и впрямь боялась, что старость убьет ее раньше, чем смерть настигнет Мордреда.
Всем нам уже перевалило за сорок, а многим ли посчастливилось прожить столько же? Мерлин, конечно же, протянул дважды по сорок лет и больше; знавали мы и других, кому стукнуло пятьдесят, и шестьдесят, и даже семьдесят лет, но себя мы считали стариками. Рыжие кудри густо испещрила седина, но былой красоты Гвиневера не утратила: ее волевое лицо глядело на мир все так же надменно и властно. Она остановилась, залюбовавшись Гвидром: тот выехал на арену верхом на роскошном жеребце. Гвидр помахал ей рукой и принялся за дело. Он тренировал боевого коня: учил его подниматься на дыбы, бить копытами и переминаться с ноги на ногу, даже стоя на месте, чтобы враг не сумел подрезать ему сухожилия. Гвиневера некоторое время наблюдала за сыном.
– Суждено ли ему стать королем? – печально вопросила она.
– Да, госпожа, – заверил я. – Рано или поздно Мордред совершит ошибку – тут-то мы и атакуем!
– Надеюсь, – кивнула Гвиневера, беря меня под руку. Не думаю, что она пыталась меня утешить; скорее сама искала утешения. – Артур говорил с тобой об Амхаре?
– Очень коротко, госпожа.
– Он тебя не винит. Ты ведь сам знаешь, правда?
– Хотелось бы мне в это верить, – вздохнул я.
– Так и верь, – отрезала она. – Артур вовсе не из-за смерти ублюдка расстроился; он корит себя, что оказался плохим отцом.
Подозреваю, что Артур куда больше горевал о Думнонии, нежели об Амхаре; вести о резне растравили ему душу. Подобно мне, он жаждал отмщения, но Мордред командовал армией, а у Артура было меньше двух сотен человек, и всех их пришлось бы переправлять через Северн на лодках. По правде говоря, он понятия не имел, как это сделать. Кроме того, Артура тревожило, законна ли такая месть.
– Люди, которых он убил, приносили ему клятву верности, – объяснял он мне. – Король имел право предать их смерти.
– А мы имеем право отомстить за них, – настаивал я.
Не поручусь, что Артур вполне со мной согласился. Он всегда пытался поставить закон выше личных пристрастий, а согласно нашему закону о клятвах, король – источник и воплощение правосудия, а значит, и всех клятв, и, стало быть, в своей собственной земле Мордред мог поступать, как ему вздумается. Так гласил закон, и Артур, будучи Артуром, опасался его нарушить, но он также оплакивал погибших мужчин и женщин и порабощенных детей и знал, что многим еще суждено умереть или угодить в рабство, пока Мордред жив. Закону, похоже, придется малость прогнуться, но Артур не знал как. Если мы двинем наших людей через Гвент и проведем их далеко на восток, мы окажемся в приграничных с Ллогром землях и воссоединимся с Саграмором. Тогда у нас достанет сил одолеть свирепую Мордредову армию или, по крайней мере, мы сойдемся с ней на равных, но король Мэуриг упрямо отказывался пропустить нас через свои земли. А если мы переправимся через Северн на лодках, нам придется бросить лошадей; и высадимся мы слишком далеко от Саграмора, и окажемся отрезаны от него Мордредовой армией. Мордред сперва разобьет нас, а потом развернется – и разделается с нумидийцем.
По крайней мере Саграмор жив – хоть какое-то да утешение. Мордред убил нескольких Саграморовых людей, но самого Саграмора так и не нашел и увел свои силы от границы, прежде чем Саграмор сумел жестоко отомстить. А теперь, по слухам, Саграмор и сто двадцать его воинов укрылись в какой-то южной крепости. Атаковать форт Мордред опасался, а у Саграмора недоставало сил совершить вылазку и разбить Мордредову армию, так что они наблюдали друг за другом, но не сражались, а Кердиковы саксы, ободренные беспомощностью Саграмора, вновь пробирались на запад, в наши земли. На борьбу с саксами Мордред слал военные отряды и не замечал гонцов, что нахально проезжали через его земли от Артура к Саграмору и обратно. Саграмор кусал себе локти: ну как, скажите на милость, ему вызволить своих людей и привести их в Силурию? Расстояние было велико, и путь преграждал враг – враг, коему несть числа. Похоже, мы и впрямь были бессильны отомстить за погибших, но вот три недели спустя после моего возвращения в Думнонию пришли вести от двора Мэурига. И не от кого-нибудь, а от Сэнсама.
Сэнсам приехал в Иску вместе со мной, но общество Артура пришлось ему не по вкусу, так что, оставив Моргану под опекой брата, епископ сбежал в Гвент. Теперь же – возможно, чтобы показать нам, как близок он к королю, – Сэнсам извещал нас о том, что Мордред просит дозволения Мэурига провести армию через Гвент, дабы атаковать Силурию. Мэуриг якобы еще не решил, что ответить.
– Мышиный король никак опять взялся за интриги? – усмехнулся Артур, пересказав мне послание Сэнсама.
– Он поддерживает и тебя, и Мэурига, господин, – угрюмо заметил я, – дабы оба вы были ему признательны.
– Но много ли в том правды? – гадал вслух Артур. Он надеялся, что да, ибо если Мордред нападет на Артура, тогда никакой закон не запретит Артуру дать ему отпор, а если Мордред двинет армию на север, в Гвент, тогда мы сможем переплыть море Северн и воссоединиться с людьми Саграмора где-нибудь в Южной Думнонии. И Галахад, и епископ Эмрис сомневались, что Сэнсам говорит дело, но я был другого мнения. Мордред ненавидел Артура больше всех на свете; конечно же, он не устоит перед искушением и попытается разбить Артура в битве.
На протяжении нескольких дней мы строили планы. Наши воины упражнялись с копьем и мечом, а Артур слал гонцов к Саграмору, намечая тактику предполагаемой кампании. Но либо Мэуриг отказал Мордреду в его просьбе, либо Мордред сам передумал идти в Силурию, только ничего ровным счетом не произошло. Мордредова армия по-прежнему стояла между нами и Саграмором, от Сэнсама не было ни слуху ни духу. Нам оставалось только ждать.
Ждать и наблюдать за муками Кайнвин. Видеть, как лицо ее худеет и заостряется все больше. Слушать ее бред, ощущать ужас в судорожной хватке и чуять смерть, которая все не приходила.
Моргана испробовала новые травы. Она возложила крест на нагое тело Кайнвин, но от прикосновения к кресту Кайнвин пронзительно завизжала. Однажды ночью, пока Моргана спала, Талиесин провел сложный обряд, пытаясь снять проклятие, – он по-прежнему объяснял недуг Кайнвин воздействием злых чар. Мы убили зайца и раскрасили его кровью лицо больной; мы дотрагивались до ее покрытой нарывами кожи обожженным концом ясеневого посоха; мы обложили ее постель орлиными камнями, и ведьмиными, и «чертовыми пальцами»; над постелью мы повесили ветку ежевики и плеть омелы, срезанную с липы, а рядом с Кайнвин положили Экскалибур, одно из Сокровищ Британии, – но хворь мы так и не прогнали. Мы молились Гранносу, богу исцеления, но молитвы наши не нашли отклика, а жертвы наши были отвергнуты.
– Слишком сильная магия, – грустно утверждал Талиесин.
На следующую ночь, когда Моргана вновь заснула, мы привели к постели больной друида из Cеверной Силурии. Деревенский друид, состоящий, казалось, сплошь из бороды и вони, пропел заклинание, затем истолок косточки жаворонка и смешал порошок с полынной настойкой в чаше из падуба. Он по капле влил смесь в рот Кайнвин, но снадобье не помогло. Друид попытался скормить недужной кусочки запеченного сердца черной кошки, но Кайнвин их выплюнула. Напоследок друид пустил в ход самое сильное свое средство: прикосновение мертвой руки. Почерневшая кисть живо напомнила мне навершие Кердикова шлема. Друид дотронулся ею до лба Кайнвин, до носа и шеи, затем прижал кисть к ее голове и забормотал заговор, но преуспел лишь в том, что с десяток вшей перебрались с его бороды на голову больной, а когда мы попытались их вычесать, то выдернули и остатки волос. Я расплатился с друидом и вышел вместе с ним во двор, подальше от дыма: это Талиесин жег травы на огне. Морвенна последовала за мной.
– Тебе надо отдохнуть, отец, – промолвила она.
– Успеется еще, – возразил я, провожая взглядом друида. Друид уковылял прочь, во тьму.
Морвенна обняла меня и склонила голову мне на плечо. Волосы у нее были такие же золотые, как у Кайнвин. И пахли так же.
– Может, это вообще не магия, – вздохнула она.
– Коли не магия, она бы давно умерла, – ответил я.
– Есть одна женщина в Повисе; говорят, весьма искусная.
– Так пошлите за ней, – устало проговорил я, хотя в колдунах я давно изверился. У нас перебывало уже десятка два: все они охотно брали золото, но ни один не справился с недугом. Я приносил жертвы Митре, я молился Белу и Дон, но ничего не помогало.
Кайнвин застонала, стон перешел в крик. Я вздрогнул и мягко оттолкнул Морвенну.
– Я пойду к ней.
– Отдохни, отец, – предложила Морвенна, – я посижу с мамой.
И тут я заметил посреди двора закутанную в плащ фигуру. Мужчина это или женщина? И как давно она там стоит? Мне казалось, еще мгновение назад двор был пуст, а теперь вот передо мной – темная тень. Низко надвинутый капюшон прикрывал лицо от лунного света, и я вдруг испугался, что это сама смерть. Я шагнул навстречу.
– Кто ты? – спросил я.
– Ты меня не знаешь, лорд Дерфель Кадарн. – Голос был женский. С этими словами гостья откинула капюшон, и я увидел, что лицо ее выкрашено в белый цвет, а глаза обведены сажей: ни дать ни взять оживший череп. Морвенна задохнулась от ужаса.
– Кто ты? – повторил я.
– Я – дыхание западного ветра, лорд Дерфель, – прошелестела она, – я – дождь, что льется на Кадейр-Идрис, я – иней, посеребривший пики Эрири. Я – посланница времен задолго до королей, я – Плясунья.
Она рассмеялась, и смех ее был что безумие в ночи. Заслышав этот звук, из комнаты больной вышли Талиесин с Галахадом и застыли в дверях, во все глаза глядя на хохочущую гостью с белым лицом. Галахад осенил себя крестом, а Талиесин дотронулся до железной задвижки на двери.
– Иди сюда, лорд Дерфель, – приказала женщина. – Иди ко мне, лорд Дерфель.
– Ступай, лорд, – ободрил меня Талиесин, и я вдруг преисполнился надежды, что заклинания вшивого друида все-таки сработали, ибо хотя они не избавили Кайнвин от хвори, зато привели во двор это привидение. И я шагнул в лунный свет и подошел к закутанной в плащ незнакомке вплотную.
– Обними меня, лорд Дерфель, – приказала гостья, и было в ее голосе что-то от гниения и грязи, но я стиснул зубы, и шагнул вперед, и обнял ее за хрупкие плечи. Пахло от нее медом и пеплом. – Ты хочешь, чтобы Кайнвин выжила? – шепнула она мне на ухо.
– Да.
Читать бесплатно другие книги:
