Экскалибур Корнуэлл Бернард
– Завтра в это же время, – отозвался лодочник.
– А раньше никак? – спросил я, обеспокоенный нежданной задержкой.
– Так я ж не знал, что вы заявитесь, – проворчал старик. – Чтоб лодку на воду спустить, прилив нужен, это до утра ждать надо. А к тому времени, как я поставлю мачту, да натяну парус, да руль укреплю, опять отлив начнется. К вечеру «Придвен» будет на плаву, не сомневайтесь, и я вас сей же миг подберу; да только раньше сумерек никак не управлюсь. Что ж вы весточку-то не прислали?
Старик был прав, но послать гонца никому из нас и в голову не пришло, потому что в лодках мы ровным счетом ничего не понимали. Мы-то думали, придем сюда, отыщем Каддога да и уплывем себе. Мы даже помыслить не могли, что ладья окажется не на плаву.
– А другие лодки тут есть? – спросил я.
– Только не на тринадцать человек, – отвечал он, – и ни одна не отвезет вас туда, куда поплыву я.
– В Броселианд, – уточнил я.
– Я отвезу вас туда, куда велел Мерлин, – упрямо заявил Каддог, тяжело ступая, обошел «Придвен» кругом и, зайдя спереди, указал на серый камень размером с яблоко. Ничего примечательного в камне не было, кроме разве того, что он был искусно вделан в форштевень и крепился в дубовой древесине, точно драгоценный кристалл в золотой оправе. – Это он мне дал, – сообщил Каддог, разумея Мерлина. – Камень-морок, вот что это такое.
– Камень-морок? – переспросил я. В жизни я о такой штуке не слышал.
– Камень-морок доставит Артура туда, куда ему назначил плыть Мерлин, – а иного способа нет. Никакая другая ладья не отвезет его туда – только та, что получила свое имя от Мерлина, – объяснил Каддог. «Придвен» означало «Британия». – Артур ведь с тобой? – внезапно обеспокоился Каддог.
– Да.
– Ну так я тогда и золото притащу, – промолвил Каддог.
– Золото?
– Ага, для Артура: старикан оставил. Подумал, ему понадобится. Мне-то золото ни к чему. На золото рыбу не поймаешь. Хотя новый парус оно мне принесло, отрицать не стану; ну да Мерлин сам велел мне парус купить и золотишка подбросил, да только рыба на золото не ловится. Бабы зато клюют, – Каддог сдавленно фыркнул, – а рыбка – нет.
Я окинул взглядом вытащенную на берег ладью.
– Тебе помощь нужна? – спросил я.
Каддог сухо рассмеялся:
– Да что от тебя за помощь? От тебя, калеки однорукого? Ты, может, днище конопатить умеешь? Или мачту ставить, или парус привязывать? – Он сплюнул. – А я только свистну, мигом два десятка помощников набежит. Утром услышишь, как мы поем, – стало быть, ладью на воду спускаем. Завтра к вечеру заберу вас из форта. – Каддог коротко кивнул мне, отвернулся и побрел обратно к хижине.
А я вернулся к Артуру. К тому времени совсем стемнело, на небеса высыпали все звезды до единой. Луна прочертила через море мерцающую тропу и осветила разрушенные стены крепости, где нам предстояло дожидаться «Придвен».
Завтра – наш последний день в Британии, думал я. Последняя ночь и последний день, а после мы поплывем вместе с Артуром по лунной дороге, и Британия превратится в смутное воспоминание.
* **
Ночной ветерок мягко задувал через разрушенную стену форта. Выбеленный столб с заржавленными останками древнего маяка покосился, мелкие волны накатывали на длинный, отлогий берег, луна медленно опускалась в объятия моря, и сгущалась тьма.
Переночевали мы под прикрытием крепостного вала. Стены форта римляне соорудили из песка, покрыли насыпь дерном, насадили солерос, а поверху возвели деревянный частокол. Стена, надо думать, оставляла желать лучшего еще во времена постройки, но крепость на многое и не претендовала: отсюда наблюдали за морем да небольшой отряд, присланный приглядеть за маяком, мог укрыться здесь от морских ветров. Частокол почти весь сгнил, дождь и ветер изрядно подпортили песчаную стену, но кое-где она по-прежнему поднималась на четыре или пять футов.
Рассвело; стайка рыбачьих лодок вышла в море на дневной промысел. На берегу осталась только «Придвен». Артур-бах и Серена играли на песке у озера, где не было волны, а Галахад вместе со вторым Кулуховым сыном прошлись по берегу в поисках еды. Вернулись они с хлебом, сушеной рыбой и деревянным ведерком теплого свежего молока. В то утро все мы были до странности счастливы. Помню, мы от души смеялись, глядя, как Серена съезжает по склону дюны, и дружно подбадривали Артура-баха, когда тот выволок с мелководья на песок громадную водоросль. Зеленый сгусток весил, должно быть, не меньше самого малыша, но он упрямо тянул и дергал и каким-то образом дотащил тяжеленный влажный клубок к подножию разрушенной стены. Мы с Гвидром поаплодировали его усилиям, а после разговорились по ушам.
– Если мне не суждено быть королем, значит так тому и быть, – промолвил Гвидр.
– Судьба неумолима, – отозвался я и, поймав его вопросительный взгляд, улыбнулся. – Это одно из любимых Мерлиновых присловий. Это и еще «не глупи, Дерфель». В его глазах я всегда был дураком.
– Вот уж не верю, – преданно заверил Гвидр.
– Все мы были дураками в его глазах. Кроме разве Нимуэ и Морганы. И может, еще твоей матери, ну да они с Мерлином дружбы никогда не водили. А всем остальным просто ума недоставало.
– Жаль, что мне не удалось узнать его поближе.
– Когда ты состаришься, Гвидр, – усмехнулся я, – ты сможешь рассказывать людям, что встречал самого Мерлина.
– Так мне ж никто не поверит!
– Пожалуй, что и так, – согласился я. – А к тому времени, как ты состаришься, про Мерлина выдумают новые байки. И про твоего отца тоже. – Я швырнул осколок ракушки вниз с крепостной насыпи. Издалека, из-за озера, доносилось зычное пение – это спускали на воду «Придвен». Теперь уже недолго, твердил я себе, теперь уже совсем недолго. – Может, правды вообще никто не будет знать, – сказал я Гвидру.
– Правды?
– Ну, про твоего отца, – объяснил я, – или про Мерлина. – Ведь иные поэты уже приписывали победу при Минидд-Баддоне Мэуригу – это ему-то, помилуйте! – а многие песни ставили Ланселота выше Артура.
Я оглянулся по сторонам в поисках Талиесина, гадая, восстановит ли он истину. Нынче утром бард сообщил, что не поплывет за море вместе с нами, но вернется в Силурию либо в Повис. Думается, Талиесин дошел с нами так далеко только того ради, чтобы потолковать с Артуром и узнать от него историю его жизни. Или, возможно, Талиесин провидел будущее и пришел поглядеть, как оно свершается. Как бы то ни было, сейчас он разговаривал с Артуром. Но вот Артур резко покинул Талиесина и поспешил на берег озера. Он долго стоял там, глядя на север. А затем вдруг развернулся и побежал к ближайшей дюне. Вскарабкался по склону наверх, обернулся и вновь посмотрел в северном направлении.
– Дерфель! – окликнул меня Артур. – Дерфель! – (Я кубарем скатился по крепостной насыпи и взбежал по песчаному склону дюны.) – Что видишь? – спросил Артур.
Я поглядел на север, за сверкающую гладь озера. Я видел «Придвен» на полпути к воде, видел костры, на которых выпаривали соль и коптили дневной улов, видел рыбацкие сети, развешанные на укрепленных в песке рангоутах, а еще – всадников.
Острие копья вспыхнуло под лучами солнца, и еще одно, и еще. Десятка два воинов, может даже больше, тяжело скакали по дороге, что уводила от озерного берега в холмы.
– Прячемся! – закричал Артур.
Мы съехали вниз по дюне, подхватили Серену с Артуром-бахом и, словно преступники, схоронились за осыпающимися стенами форта.
– Они нас видели, господин, – сказал я.
– Может, и нет.
– Сколько их? – спросил Кулух.
– Двадцать? – предположил Артур. – Тридцать? А то и больше. Они из-под деревьев вышли. Их, чего доброго, целая сотня.
Послышалось легкое царапанье металла о ножны – это Кулух обнажил меч. И подмигнул мне:
– А хотя бы и две сотни, Дерфель, мне они бороду не отрежут.
– Да на что им сдалась твоя борода? – фыркнул Галахад. – Сплошная вонь да блохи!
Кулух расхохотался. Они с Галахадом вечно подтрунивали друг над другом, и Кулух все еще размышлял над достойным ответом, когда Артур опасливо приподнял голову над крепостным валом и поглядел на запад, туда, где должны были появиться копейщики. Он замер неподвижно, притихли и мы. И вдруг он резко вскочил на ноги и замахал руками.
– Это Саграмор! – крикнул Артур нам, и в голосе его звучала очевидная радость. – Это Саграмор! – закричал он снова.
Возбуждение его передалось и Артуру-баху.
– Это Саграмор! – весело заверещал малыш.
Все мы перелезли через насыпь, чтобы получше разглядеть грозный черный стяг Саграмора, развевающийся на увенчанном черепом копейном древке. Сам Саграмор, в коническом черном шлеме, ехал впереди. Завидев Артура, он пришпорил коня и стрелой понесся через пески. Артур бросился ему навстречу, Саграмор спрыгнул с седла, рухнул на колени и обнял Артура за пояс.
– Господин! – выдохнул он, в кои-то веки позабыв о привычной сдержанности. – Господин! Я уж и не чаял снова тебя увидеть.
Артур поднял его и привлек к груди:
– Мы бы встретились в Броселианде, друг мой.
– В Броселианде? – повторил Саграмор и сплюнул. – Ненавижу море. – По черному лицу текли слезы.
Помню, как он однажды рассказывал мне, зачем служит Артуру. «Затем, что, когда у меня не было ничего, Артур дал мне все», – объяснил он. Саграмор приехал сюда не потому, что не хотел связываться с кораблями, но потому, что Артур нуждался в помощи.
Нумидиец привел восемьдесят три человека, в том числе Эйниона, сына Кулуха.
– У меня было только девяносто две лошади, господин, – объяснял Саграмор Артуру. – Я их много месяцев собирал. – Он-то надеялся, что обгонит армию Мордреда и благополучно переправит своих людей в Силурию, а теперь вот привел всех, кого смог, на эту песчаную косу между озером и морем. Несколько лошадей пали в пути; дошли восемьдесят три.
– А где же остальные твои люди? – спросил Артур.
– Вчера отплыли на юг вместе с семьями, – отозвался Саграмор, высвободился из объятий Артура и оглядел нас. Наш потрепанный отряд, верно, представлял собою жалкое зрелище, потому что нумидиец улыбнулся, что с ним бывало нечасто, и низко поклонился Гвиневере и Кайнвин.
– У нас только одна лодка, – обеспокоился Артур.
– Так ты ее и бери, господин, – невозмутимо отозвался Саграмор, – а мы поскачем на запад, в Кернов. Найдем там лодки и поплывем за тобой на юг. Мне просто хотелось встретиться с тобой по эту сторону моря – на случай, если враги тебя выследили.
– Врагов мы пока не видели, – промолвил Артур, дотрагиваясь до рукояти Экскалибура, – по крайней мере, по эту сторону Северна. И надеюсь, что в течение дня не увидим. Лодка придет за нами в сумерках, и мы отплывем.
– Значит, я буду охранять вас до сумерек, – объявил Саграмор.
Его люди спешились, сняли со спин щиты, воткнули в песок копья. Взмыленные лошади совсем выдохлись; Саграморовы воины разминали затекшие руки и ноги. Вот теперь мы были боевой отряд, почти армия, и знаменем нашим стал черный стяг Саграмора.
Но час спустя, верхом на лошадях столь же измученных, как Саграморовы, в Камланн явились враги.
Глава 2
Кайнвин помогла мне облачиться в доспехи: одной рукой управиться с тяжелой кольчугой непросто, а застегнуть бронзовые наголенники и вовсе невозможно. Наголенники эти я захватил при Минидд-Баддоне, они защищали ноги от ударов копья из-под края щита. Справившись наконец с наголенниками и броней, я перепоясался Хьюэлбейном, и Кайнвин закрепила мне на левой руке щит.
– Туже, – велел я, непроизвольно нащупывая сквозь кольчугу крохотный бугорок – ее брошку на рубахе. Заветный талисман оберегал меня в бессчетных битвах; вот и сейчас он со мной.
– Может, они еще не нападут, – промолвила Кайнвин, покрепче затягивая щитовые ремни.
– Молись, чтобы так оно и было, – отозвался я.
– Кому молиться-то? – невесело улыбнулась она.
– Тому из богов, кому ты доверяешь превыше прочих, родная, – сказал я и поцеловал ее.
Я надел шлем, Кайнвин завязала ремешки у меня под подбородком. Вмятину, полученную при Минидд-Баддоне, давно выправили, поверх зияющей дыры приклепали новую железную пластину. Я снова поцеловал Кайнвин и опустил нащечники. Под порывом ветра волчий плюмаж свесился к прорезям для глаз; я мотнул головой, отбрасывая длинный серый хвост назад. Из всех волчьих хвостов я остался последним. Остальные либо погибли от руки Мордреда, либо ушли к Манавидану. Я – последний, и я же – последний из воинов со звездой Кайнвин на щите. Я взвесил в руке боевое копье: древко – толщиной с запястье Кайнвин, а клиновидное острие – из лучшей Морридиговой стали.
– Скоро Каддог приплывет, – ободрил я ее, – ждать уже недолго.
– Всего-то целый день, – отозвалась Кайнвин, оглянувшись на море, туда, где у илистой банки покачивалась на волнах «Придвен». Мачту уже поставили, но очень скоро вода отступит, и лодка вновь застрянет на берегу, и нам придется дожидаться прилива. По крайней мере, Каддога враг не потревожил – да и зачем бы? Подумаешь, какой-то рыбак; не затем Мордредовы люди сюда приехали. Приехали они за нами.
Было их шестьдесят или семьдесят, все – конные, и, надо думать, скакали они без остановки – уж больно быстро добрались. А теперь они ждали у начала песчаной косы, и все мы все знали: на подходе еще копейщики. В сумерках мы окажемся перед лицом целой армии, может, даже двух, ибо за копейщиками Мордреда наверняка следуют безумцы Нимуэ.
Артур сиял великолепием. Чешуйчатый доспех блестел под солнцем: среди железных пластин тут и там проглядывали языки золота. Над шлемом реяли белые гусиные перья. Снаряжал Артура обычно Хигвидд, но Хигвидд был мертв, так что на помощь пришла Гвиневера: она пристегнула узорчатые ножны Экскалибура к мужниному поясу и набросила ему на плечи белый плащ. Артур улыбнулся жене, наклонился, выслушал ее, рассмеялся, опустил нащечники. Двое воинов подсадили его в седло одного из Саграморовых коней и вручили копье и посеребренный щит, крест с которого давным-давно соскребли. Артур забрал поводья в щитовую руку и подскакал к нам.
– Зададим-ка им жару, – крикнул он Саграмору, стоявшему рядом со мной. Артур намеревался повести в атаку три десятка копейщиков, затем изобразить паническое отступление – и заманить врага в западню.
Мы оставили двадцать воинов в крепости – охранять женщин и детей, а остальные последовали за Саграмором в глубокий распадок за дюной, что выходила на взморье. Берег западнее форта, весь изрезанный лощинами и загроможденный дюнами, представлял собою настоящий лабиринт – сплошные ловушки и тупики, и лишь в самом конце косы, к востоку от форта, шагов на двести расстилалась ровная земля.
Артур дождался, пока мы спрячемся, и повел тридцать человек на запад по рифленому песку вдоль кромки прибоя. Мы схоронились под прикрытием высокой дюны. Копье я оставил в форте, решив, что в этой битве стану сражаться одним Хьюэлбейном. Саграмор тоже выбрал меч. Он горстью зачерпнул песка и принялся оттирать с изогнутого клинка пятнышко ржавчины.
– Где ты бороду потерял? – хмыкнул он.
– Обменял на жизнь Амхара.
Из-под нащечников блеснули белые зубы: Саграмор широко ухмыльнулся.
– Выгодная мена: не прогадал, – похвалил он. – А рука куда делась?
– Магия взяла.
– Ну, спасибо, что не правую. – Саграмор повернул клинок к свету, убедился, что ржавчины не осталось, наклонил голову, прислушался, но тишину нарушал только плеск волн.
– Не следовало мне приходить, – помолчав, посетовал он.
– Почему? – удивился я. Нумидиец в жизни не уклонялся от битвы.
– Они небось за мной увязались, – объяснил он, кивнув на запад, в сторону врага.
– Да они наверняка и без тебя знали, куда мы направляемся, – успокоил я нумидийца. Хотя – если, конечно, Мерлин не проговорился Нимуэ о Камланне! – скорее всего, Мордред и впрямь поставил нескольких легковооруженных всадников следить за Саграмором, и эти разведчики обнаружили наше укрытие. В любом случае судить да рядить было поздно. Люди Мордреда знали, где мы, и теперь все зависело от того, кто успеет раньше: Каддог или враг.
– Слышишь? – окликнул меня Гвидр. Он был в доспехах; на щите – Артуров медведь. Гвидр явно был как на иголках, и не диво: ему предстояла первая в жизни настоящая битва.
Я прислушался. Шлем, проложенный кожей внутри, заглушал звуки, но наконец и я расслышал глухой стук подков по песку.
– А ну пригнись! – рявкнул Саграмор, одергивая не в меру любопытных, что порывались выглянуть за гребень дюны.
Лошади галопом скакали по взморью, а нас заслоняла дюна. Цокот копыт приближался, нарастал до оглушительного грома; мы крепче перехватили мечи и копья. Навершием Саграморову шлему служила оскаленная лисья морда. Я глядел на лису, а слышал лишь надвигающийся грохот. Припекало, по лицу моему струился пот. Кольчуга казалась невыносимо тяжелой, ну да так оно всегда и бывает, пока битва не начнется.
Первые всадники пронеслись мимо, и тут со взморья донесся голос Артура.
– Вперед! – воззвал он. – Вперед! Вперед! Вперед!
– Пошли! – завопил Саграмор, и мы устремились вверх по склону.
Ноги разъезжались на песке; казалось, до вершины мне в жизни не добраться, но наконец мы перевалили через гребень и ринулись вниз, на взморье, в общую свалку, туда, где кони месили копытами плотный влажный песок. К тому времени Артур уже повернул вспять и его тридцать человек сшиблись с преследователями, что числом превосходили Артуровых копейщиков в два раза. Но теперь враги увидели нас – мы бежали прямо на их фланг, – и самые благоразумные тотчас же развернулись и галопом помчались на запад, от греха подальше. Большинство остались и приняли бой.
Я проревел вызов, принял удар копья точно в середину щита, полоснул Хьюэлбейном по задней ноге лошади, подрезая сухожилия, и, едва конь завалился в мою сторону, с силой рубанул Хьюэлбейном всадника по спине. Тот взвизгнул от боли, я отпрыгнул назад; всадник и конь рухнули: копыта, кровь, песок – все смешалось в кашу. Я пнул дергающегося врага в лицо, заколол его Хьюэлбейном, затем, отведя меч назад, ударил снизу вверх очередного растерявшегося всадника, что попытался было ткнуть меня копьем. В ушах звенел жуткий боевой клич Саграмора; у самой кромки воды Гвидр пронзил упавшего копьем. Враги кинулись наутек – погнали коней через отмели, где отступающая вода, взбурлив, затягивала в себя песок и кровь и уносила их назад, в волны. На моих глазах Кулух направил коня прямо на врага и голыми руками выдернул всадника из седла. Тот попытался встать, но Кулух широко размахнулся, поворотил коня и вновь рубанул сверху вниз. Немногие уцелевшие оказались в ловушке между нами и морем – мы безжалостно вырезали их всех. Умирающие лошади визжали и молотили копытами. Волны окрасились розовым, а песок почернел от крови.
Сразили мы два десятка, а еще шестнадцать захватили живьем, а когда пленники рассказали нам все, что знали, их мы тоже умертвили. Отдавая этот приказ, Артур поморщился, ибо терпеть не мог проливать кровь безоружных, но выделить копейщиков для охраны пленных мы не могли, равно как и не испытывали сострадания к врагам, у которых щиты без гербов, в знак особой жестокости. Мы убили их быстро: велели встать на колени на песке и обезглавили их Хьюэлбейном либо острым Саграморовым клинком. То были люди Мордреда; сам Мордред вел их по взморью, но, едва завидев нашу засаду, король поворотил коня и велел своим людям отступать.
– Я почти до него добрался, – досадовал Артур, – еще бы чуть-чуть, и достал бы! – Мордред спасся, но первую победу мы одержали, хотя потеряли троих, а еще семеро истекали кровью.
– Как сражался Гвидр? – спросил у меня Артур.
– Отважно, господин, отважно, – заверил я, пытаясь отчистить окровавленный меч песком. – На его счету не одна смерть, господин, – заверил я Артура.
– Хорошо, – кивнул он, подошел к сыну и обнял его за плечи. Единственной рукой я отскреб от крови Хьюэлбейн, затем ослабил завязки шлема и стянул его с головы.
Раненых лошадей мы добили, уцелевших увели в крепость, затем собрали оружие и щиты врага.
– Снова они не сунутся, – заверил я Кайнвин, – разве что подкрепление подоспеет. – Я поглядел вверх, на солнце, что медленно поднималось в безоблачное небо все выше.
Воды у нас было в обрез – только то, что привезли с собой Саграморовы люди среди прочей нетяжелой клади, так что воду выдавали порциями. День обещал быть долгим: то-то мы измучаемся жаждой, особенно наши раненые. Один из них дрожал в ознобе. Лицо его побледнело до восковой желтизны, а когда Саграмор попытался влить ему в рот несколько капель влаги, он судорожно прикусил край меха с водой. Он стонал в агонии, терзая нам души, и наконец Саграмор облегчил его страдания ударом меча.
– Надо сложить погребальный костер, – предложил Саграмор, – вон там, в конце косы. – Он качнул головой в сторону ровной полосы песка, куда море нанесло груды выбеленного солнцем плвника.
Артур этого предложения словно не расслышал.
– Если хочешь, поезжай на запад, – посоветовал он Саграмору.
– И бросить вас здесь?
– Если ты останешься, – тихо проговорил Артур, – то я не знаю, как ты уедешь. Лодка приплывет только одна. А к Мордреду подойдет подкрепление. К Мордреду, но не к нам.
– Мы и их перебьем, – коротко отрезал Саграмор. Думается мне, он знал, что, оставшись, обрекает себя на смерть. Лодка Каддога отвезет в безопасное место от силы человек двадцать, но никак не больше. – Мы можем переплыть реку, господин, – отозвался он, качнув головой в сторону восточного берега, что маячил темной, недвижной стеной за оконечностью песчаной косы. – Ну, те из нас, кто плавать умеет, – уточнил он.
– А ты умеешь?
– Поучиться никогда не поздно, – отозвался Саграмор и сплюнул. – Кроме того, мы покамест живы.
Живы – и не побеждены, и каждая минута приближала нас к спасению. Я видел, как люди Каддога тащат парус на «Придвен», что застыла, накренившись, у самой кромки воды. Мачта уже стояла вертикально, хотя люди все еще возились со снастью, крепя стеньгу, а через час-другой начнется прилив и лодка вновь окажется на плаву, готовая к путешествию. Всего-то и надо, что дождаться вечера. Мы принялись складывать из плвника громадный костер и, едва он разгорелся, предали огню тела наших погибших. Волосы их ярко вспыхнули, запахло паленым мясом. Мы подбросили дров – и вот уже костер превратился в ревущий, накаленный добела ад.
– Призрачная ограда могла бы задержать врагов, – предложил Талиесин, пропев молитву за четырех сгорающих в пламени воинов, чьи души уплывали вместе с дымом на поиски своих призрачных тел.
Призрачной ограды я вот уже много лет как не видел, но в тот день мы ее соорудили. Жуткое занятие, скажу я вам. У нас было тридцать шесть вражьих трупов, и мы отрубили тридцать шесть голов и насадили их на захваченные копья. А копья воткнули в ряд, перегородив песчаную косу, и Талиесин, весь из себя внушительный, в белых одеждах и с древком копья в руках – вылитый друид! – переходил от одной окровавленной головы к другой, чтобы враг подумал, будто без заклинаний не обошлось. Мало кто дерзнет по доброй воле пройти сквозь призрачную ограду без друида, способного отвести зло, и как только ограда была построена, мы вздохнули спокойнее. В полдень мы разделили скудную трапезу; помню, как удрученно глядел Артур на зловещий строй копий.
– Прийти к такому – от Иски, – тихо промолвил он.
– Прийти к такому – от Минидд-Баддона, – отозвался я.
Артур пожал плечами.
– Бедный Утер, – вздохнул он, верно подумав о клятве, в силу которой Мордред стал королем, о клятве, что привела к этой согретой солнцем песчаной косе у моря.
Вскоре после полудня прибыли Мордредовы подкрепления. По большей части пешие, они шли длинной, беспорядочной колонной к западному берегу озера. Мы насчитали с сотню воинов и знали – это еще не все.
– Они наверняка устали, – утешал нас Артур, – а у нас – призрачная ограда.
Но теперь у врагов был друид. Вместе с подкреплением прибыл Фергал, и уже час спустя после первого появления колонны копейщиков друид подкрался к ограде и по-собачьи понюхал соленый воздух. Он бросил пригоршню-другую песка в сторону ближайшей головы, попрыгал на одной ноге, подбежал к копью и опрокинул его. Ограда была проломлена. Фергал запрокинул голову к солнцу и издал торжествующий вопль. Мы натянули шлемы, подобрали щиты и принялись передавать друг другу точильные камни.
Начался прилив; первые рыбачьи лодки уже возвращались домой. Мы громко окликали проплывающие мимо косы суденышки, но рыбаки пропускали наши призывы мимо ушей: простой люд имеет все причины опасаться вооруженных копейщиков. Однако Галахад помахал золотой монетой и приманил-таки лодчонку: она опасливо подошла к берегу и ткнулась в песок рядом с пылающим погребальным костром. Двое мореходов, оба с густо покрытыми татуировкой лицами, согласились отвезти женщин и детей к ладье Каддога, что была уже почти на плаву. Мы дали рыбакам золота, усадили в лодку детей и женщин и отправили с ними одного из раненых копейщиков в качестве охраны.
– Скажите остальным рыбакам, – наказал Артур татуированным мореходам, – мы заплатим золотом любому, кто приведет свою лодку заодно с Каддогом. – Он коротко попрощался с Гвиневерой, я – с Кайнвин. На мгновение я прижал ее к себе и понял, что слова не идут с языка.
– Останься в живых, – попросила она меня.
– Ради тебя – останусь, – пообещал я, и помог столкнуть лодку в воду, и проводил ее взглядом. Лодка медленно отошла от берега.
Мгновение спустя от проломленной призрачной ограды галопом примчался один из наших верховых разведчиков.
– Они идут, господин! – заорал он.
Я попросил Галахада застегнуть мне ремни шлема и потуже закрепить на левой руке щит. Галахад вручил мне копье.
– Храни тебя Господь, – промолвил он и подобрал свой собственный щит с христианским крестом.
На сей раз в дюнах мы сражаться не собирались: на то, чтобы растянуть щитовую стену через всю холмистую часть песчаной косы, людей у нас не хватало, а значит, Мордредовы всадники легко обошли бы нас с флангов, окружили бы и мы были бы обречены умереть в стягивающемся кольце врагов. Не стоило биться и в крепости, ведь там нас осадят и отрежут от моря, когда прибудет Каддог. Так что мы отступили на узкую оконечность косы, туда, где наша щитовая стена встала бы от одного берега до другого. Погребальный костер все еще пылал у самой линии водорослей, отмечающей границу прилива, и, пока мы ждали врага, Артур приказал подбросить в пламя еще плвника. Мы поддерживали огонь до тех пор, пока не завидели людей Мордреда, и только тогда выстроились в щитовую стену в нескольких шагах от костра. В центре нашего строя взвилось темное знамя Саграмора, мы плотно сомкнули щиты и стали ждать.
Нас было восемьдесят четыре, а Мордред привел против нас более сотни воинов, но при виде нашей готовой к бою щитовой стены враги остановились. Несколько Мордредовых конников, пришпорив коней, ринулись через озерные отмели, надеясь обогнуть нас с флангов, но там, где южный берег близко подступал к морю, дно резко понижалось, и объехать нас всадникам не удалось, так что они спешились и вместе со щитами и копьями поспешили присоединиться к длинному строю Мордреда. Я поднял глаза: солнце наконец-то заскользило вниз к высоким западным холмам. Еще немного, и «Придвен» окажется на плаву, хотя Каддоговы люди еще возились со снастью. Ждать уже недолго, скоро приплывет Каддог, думал я, но по западной дороге подходили все новые вражеские копейщики. Силы Мордреда росли, а мы слабели.
Фергал, с бородой, украшенной лисьим мехом и увешанной косточками, вышел на песок перед нашей щитовой стеной и запрыгал на одной ноге, вытянув руку в воздух и зажмурив глаз. Он проклял наши души, посулив их огненному змию Кром Дабу и волчьей стае, что рыщет в Ущелье Стрел под сенью пиков Эрири. Женщин наших отдадут на потеху демонам Аннуина, а детей наших гвоздями приколотят к дубам Ардду, завывал он. Друид проклял наши мечи и копья и произнес заклинание, способное сокрушить наши щиты и потроха наши обратить в воду. Он выкрикивал все новые и новые наговоры, обещая, что в Ином мире пищей нам послужит дерьмо гончих Арауна, а вместо воды мы станем лизать желчь змей Кефидда.
– Глаза ваши вытекут кровью, – напевал он, – в утробах заведутся черви, а языки почернеют! На ваших глазах изнасилуют ваших женщин и убьют ваших детей!
Некоторых из нас он называл по имени, угрожая небывалми муками, и, дабы отвратить его чары, мы запели боевую песнь Бели Маура.
С тех пор и доныне не внимал я более этой песни воинов и в жизни не слыхивал, чтобы пели ее лучше, чем на том омытом морем клочке прогретого солнцем песка. Нас было мало, зато собрались лучшие. Во всем щитовом строю нашлось бы от силы двое-трое юнцов; остальные – закаленные, опытные воины – прошли сквозь бессчетные битвы, привыкли к запаху крови и умели убивать. Боги войны!.. Ни одного слабака не было среди нас, ни одного такого, на кого нельзя было бы положиться в строю, ни одного, кто дрогнул бы в битве, и как же мы пели в тот день! Мы заглушили проклятия Фергала, и зычные наши голоса, верно, долетали через водную гладь туда, где на борту «Придвен» ждали женщины. Мы пели, взывая к Бели Мауру, что запрягал ветра в свою колесницу, чье копейное древко было что древесный ствол и чей меч крушил врага, как серп режет чертополох. Мы пели о его жертвах, брошенных догнивать в пшеничных полях, и о женах, ставших вдовами волею разгневанного Бели Маура. Башмаки его – что мельничные жернова, щит – железный утес, а высокий плюмаж шлема задевает звезды, – вот как мы пели. Мы пели, и на глаза у нас наворачивались слезы, а сердца врагов наших сжимались от страха.
Песнь завершилась яростным воплем, и не утих еще грозный гул, как из строя, прихрамывая, вышел Кулух, потрясая копьем и вызывая врага на бой. Он глумился над Мордредовыми бойцами, честил их трусами, плевал на их предков и приглашал отведать своего копья. Те наблюдали молча; никто не стронулся с места и не принял вызова. Эта оборванная, страшная рать в смертоубийстве поднаторела не хуже нас, хотя, возможно, к битве в щитовом строю и не привыкла. Здесь собралось самое отребье Британии и Арморики – разбойники, изгои и лихие люди, что стеклись под знамена Мордреда, соблазненные посулами грабежа и насилия. С каждой минутой ряды их прибывали: по косе подходили все новые воины. Но новоприбывшие устали с дороги и сбили ноги в кровь, а узкая коса ограничивала число наступающих на наши копья. Нас можно было оттеснить назад, но не обойти с флангов.
Никто, похоже, не собирался выйти на Кулуха. Кулух остановился перед Мордредом – тот стоял в центре вражеского строя.
– Ты родился от блудливой жабы, – сообщил он королю, – а зачат был трусом. Выходи и сражайся! Я хром! Я стар! Я лыс! А ты не смеешь сойтись со мной лицом к лицу! – Он плюнул в Мордреда, но ни один из Мордредовых бойцов так и не двинулся с места. – Младенцы! – насмехался над ними Кулух, а затем повернулся спиной к врагу в знак презрения.
Тогда-то из вражеских рядов и выбежал безбородый юнец. Шлем был ему велик, броней служил дрянной кожаный нагрудник, между досками щита зияла дыра. Такому молокососу, чтобы разжиться богатством, позарез требовалось совершить подвиг, и вот он набежал на Кулуха, вкладывая в крик всю свою ненависть, а прочие Мордредовы воины подбадривали его криками.
Кулух развернулся, чуть присел, направил копье врагу в пах. Юнец в свою очередь занес копье, думая достать противника поверх щита, победно завопил, ударил со всей силы – и захлебнулся собственным визгом: копье Кулуха вильнуло вверх и выхватило душу юнца через раззявленный рот. Закаленный в боях Кулух прянул назад. Противник до его щита даже не дотронулся. Умирающий споткнулся; копье торчало у него из горла. Он полуобернулся к Кулуху и упал. Кулух пинком выбил копье из руки врага, выдернул свое собственное и с силой ткнул юнца в шею. И широко улыбнулся Мордредовым людям.
– Есть еще желающие? – пригласил он.
Никто не двинулся. Кулух плюнул в Мордреда и неспешно зашагал обратно, к нашему ликующему строю. По пути подмигнул мне.
– Видал, Дерфель, как надо? – крикнул он. – Смотри да учись! – И воины захохотали.
«Придвен» уже покачивалась на волне, мерцающий силуэт светлого корпуса отражением подрагивал на воде: ветерок с запада поднимал легкую рябь. Этот ветер донес до нас вонь Мордредовой орды: смешанные запахи кожи, пота и меда. Враги в большинстве своем, конечно же, перепились: если бы не хмель, многие не дерзнули бы выйти навстречу нашим клинкам. Любопытно: не пьяный ли кураж подтолкнул навстречу Кулуху злополучного юнца, чей рот и чью глотку теперь облепили черные мухи?
Мордред уговаривал своих людей перейти в наступление, а самые храбрые среди них ободряли товарищей. Солнце как-то сразу, внезапно, опустилось ниже: лучи били нам в глаза. Я и не сознавал, как много времени прошло с тех пор, как Фергал осыпал нас проклятиями, а Кулух глумился над врагом; и все же враг по-прежнему никак не мог собраться с духом и атаковать. Несколько человек устремлялись было вперед, но прочие топтались на месте, и Мордред принимался клясть их на чем свет стоит, и смыкал ряды, и вновь подгонял бойцов. Так оно всегда и бывает. На щитовой строй так вот сразу не кинешься, тут нужна немалая отвага, а наша стена, пусть небольшая, зато крепко спаянная, держалась мощью многих прославленных воинов. Я оглянулся на «Придвен»: новый парус, закрепленный на рее, пополз вниз, развернулся – и взгляду моему предстало алое, точно кровь, полотнище, украшенное черным Артуровым медведем. Немало золота затратил Каддог на этот парус, но времени любоваться далеким кораблем у меня не было – Мордредовы люди наконец-то двинулись в наступление, а те, что похрабрее, тянули за собою прочих, вынуждая их перейти на бег.
– Держись крепче! – крикнул Артур, и мы чуть присели, согнув колени, и изготовились принять на себя всю силу сшибки. Враг был в дюжине шагов от нас, нет, уже в десяти – вот-вот с воплями кинется на наш строй. И тут Артур снова вскричал: – Давай! – И стремительный натиск приостановился, ибо противник не знал, что имелось в виду, а затем Мордред заорал:
– Бей их! – И стена щитов наконец-то обрушилась на нас.
Мое копье ударилось в чей-то щит и отлетело в сторону. Я выпустил его из пальцев и схватил Хьюэлбейн, загодя воткнутый в песок прямо перед собою. Мгновение спустя Мордредовы щиты сшиблись с нашими, и короткий меч пришелся мне в голову. От удара по шлему в ушах зазвенело, я ткнул Хьюэлбейном из-под щита, нащупывая ногу противника. Почувствовал, как лезвие куснуло плоть, провернул клинок резче, покалеченный воин зашатался, дернулся, но устоял. Из-под его помятого железного шлема выбивались черные курчавые волосы, он яростно плевался в меня, а я между тем сумел-таки вытащить Хьюэлбейн из-под щита. Я отбил в сторону его короткий меч и рубанул недруга тяжелым клинком в голову. Он рухнул на песок.
– Прямо передо мной, – крикнул я бойцу, стоявшему за мною, и он копьем добил калеку: иначе тот, чего доброго, ткнул бы меня в пах. А затем я услышал крики, и в них звенела тревога и боль; я глянул налево – мечи и топоры заслоняли мне все на свете, – и увидел, что из задних рядов поверх наших голов вражеский строй забрасывают пылающими кусками плвника. Артур воспользовался погребальным костром как оружием: перед тем как сшиблись щитовые стены, он напоследок приказал своим людям, стоявшим ближе к огню, хватать бревна за необожженные концы и швырять их в Мордредово полчище. Вражьи копейщики непроизвольно прянули в стороны, и Артур повел наших воинов в образовавшийся проем.
– Расступись! – заорали позади меня, и я шагнул в сторону – сквозь наши ряды пробежал копейщик с громадной пылающей головней.
Он швырнул головню врагам в лицо, те расступились, уворачиваясь от раскаленного конца, и мы прыгнули в проем. Мы рубили и кололи куда придется, огонь опалял нам лица. Над нашими головами пролетели новые сгустки пламени. Напротив меня противник отшатнулся от жара, подставив незащищенный бок моему соседу: под ударом копья затрещали ребра, на губах у раненого запузырилась кровь – и он рухнул. А я пробился уже во второй вражеский ряд; упавшее полено обожгло мне ногу, но боль моя превратилась в ярость, направившую Хьюэлбейн прямо в лицо очередному недругу. Стоявшие сзади воины пинками забросали пламя песком, они все напирали и напирали, выталкивая меня в третий ряд. Теперь мечом мне было не размахнуться: меня притиснуло к врагу вплотную, щит щиту, – тот бранился, плевался в меня, пытался просунуть свой собственный меч под край моего щита. Из-за моего плеча вынырнуло копье, ударило моего противника в щеку, и давление щита чуть ослабло – ровно настолько, чтобы я навалился со всей силой на свой собственный щит и размахнулся Хьюэлбейном. Помню, как я с невнятным, яростным воплем вколачивал поверженного врага в песок. Безумие битвы владело нами, отчаянное безумие бойцов, запертых на тесном пятачке, но сдавал позиции – враг. Бешенство оборачивалось ужасом, и мы сражались как боги. Слепящее солнце зависло точно над западным холмом.
– Щиты! Щиты! Щиты! – взревел Саграмор, напоминая о необходимости держать строй, и мой сосед справа сцепил свой щит с моим, и усмехнулся, и ткнул вперед копьем.
Я заметил вражеский меч, отведенный назад для могучего удара, и подставил Хьюэлбейн ему навстречу: лезвие пришлось точно в запястье противника и перерубило кость, словно хрупкий тростник. Меч отлетел к нам в тыл: окровавленные пальцы по-прежнему сжимали рукоять мертвой хваткой. Воин слева от меня пал от удара копьем в живот, но боец из второго ряда занял его место и с громогласным проклятием выставил щит вперед и завращал мечом.
Очередное пылающее полено пролетело над нашими головами и обрушилось на двух вражеских копейщиков; те отшатнулись друг от друга. Мы прыгнули в проем и вдруг осознали, что перед нами – песок. Просто песок.
– Держитесь вместе! – закричал я. – Вместе держитесь!
Враг отступал. Воины переднего ряда все погибли или истекали кровью, во втором ряду живых тоже не осталось, а в последнем ряду собрались те, кто сражаться не рвался, и потому этих вырезать было проще простого. Эти подонки поднаторели в насилии и знали толк в грабеже, а вот с щитовым строем заматерелых убийц в жизни не сталкивались. А мы убивали – о, как убивали! Их стена рушилась, подточенная огнем и страхом, а мы орали победную песнь. Я споткнулся о чье-то тело, упал вперед, перекатился на спину, прикрывая лицо щитом. По щиту с оглушительным грохотом ударил чей-то меч, но затем люди Саграмора перешагнули через меня, и какой-то копейщик помог мне подняться.
– Ранен? – спросил он.
– Нет.
И он ломанулся вперед. Я оглянулся – не надо ли где укрепить нашу стену? – но повсюду, куда ни глянь, ширина ее составляла никак не менее трех человек, и эти три ряда неодолимо продвигались вперед через кровавые завалы убитых врагов. Бойцы, всхрапывая, размахивали мечами, тыкали копьями, кромсали металлом вражью плоть. Такова одуряющая слава войны, головокружительное упоение, ведомое тому, кто проломил щитовую стену и напоил меч кровью ненавистного врага. Я наблюдал за Артуром – а человека добрее я в жизни не встречал! – и глаза его сияли радостью. Галахад – не он ли всякий день молился о соблюдении Христовой заповеди любить ближних своих? – ныне убивал пресловутых ближних сноровисто и деловито. Кулух выкрикивал оскорбления. Он давно отбросил щит, чтобы сподручнее было орудовать тяжелым копьем. Гвидр широко усмехался из-под нащечников; Талиесин пел – пел, приканчивая раненых врагов по следам нашего стремительного наступления. В сшибке щитовых стен побеждают не разум и осмотрительность, но божественная одержимость и сокрушительный натиск.
И враг не выдержал нашего безумия: Мордредовы люди дрогнули и кинулись врассыпную. Мордред попытался удержать их, но тщетно, так что он бежал в крепость вместе с ними. Иные из наших, все еще опьяненные яростью битвы, бросились было в погоню, но Саграмор отозвал их назад. Сам он был ранен в щитовое плечо, но от помощи упрямо отказывался. Нумидиец грозно рявкнул на своих бойцов, не веля трогаться с места. Мы не смели преследовать неприятеля, пусть и побежденного, ведь тогда мы оказались бы на более широкой части косы, где нас ничего не стоило взять в окружение. Мы остались, где были, и глумились над врагами, называя их трусами.
Чайка выклевывала глаза трупу. Я посмотрел в другую сторону и увидел, что «Придвен» уже повернула к нам и отдала швартовы, хотя яркий ее парус беспомощно обвисал на легком ветерке. И все же ладья чуть стронулась с места, и алое полотнище роняло длинную мерцающую тень на зеркальную поверхность воды.
Но Мордред тоже увидел ладью и громадного медведя на парусе и понял, что враг его того и гляди ускользнет морем, и заорал на своих людей, приказывая выстроить новую щитовую стену. Подкрепления прибывали с каждой минутой, в том числе люди Нимуэ: в строю, что готовился выступить против нас, я заметил двух кровавых щитов.
Мы отступили на прежнее место и выстроили щитовую стену на пропитанном кровью песке прямо перед костром, что помог нам одержать верх в предыдущей атаке. Тела наших первых четырех погибших обгорели лишь до половины: обожженные лица гнусно усмехались нам сморщенными, почерневшими губами, обнажая выбеленные зубы. Трупы врагов мы оставили на песке – как преграду на пути живых, а наших мертвых оттащили назад и сложили грудой у костра. Мы потеряли шестнадцать человек, и десятка два были серьезно ранены, но для щитовой стены людей у нас пока хватало: сражаться мы могли.
Талиесин пел нам. Пел песнь своего собственного сочинения о Минидд-Баддоне, и под ее жесткий ритм мы вновь сомкнули щиты. Наши обагренные кровью мечи и копья затупились, а враг пришел со свежими силами; и все же, едва Мордредовы ряды подались нам навстречу, мы ликующе завопили. «Придвен» почти не двигалась: ни дать ни взять корабль, парящий над зеркалом, – но вот над корпусом, словно крылья, взметнулись длинные весла.
– Убейте их! – завизжал Мордред: теперь и им овладела битвенная ярость и погнала его на наш строй.
Горстка храбрецов поддержала его, а следом за ними устремились безумцы Нимуэ, так что первая волна обрушилась на нас вразброд. Но были там и вновь пришедшие, которым не терпелось себя показать; и мы снова чуть присели, согнув колени, и спрятались за кромками щитов. Солнце било в глаза, но за мгновение до того, как одержимая толпа врезалась в наш строй, я заметил на западном холме отблески света и понял: там, на вершине, ждут еще копейщики. Мне показалось, на холм поднялась целая армия, но откуда она взялась и кто ее ведет, я не знал, а потом мне было уже некогда думать о новоприбывших. Я выставил щит вперед, и ряды сшиблись; от удара культя болезненно заныла, и я завопил от боли, круша врагов Хьюэлбейном. Прямо передо мной воздвигся кровавый щит, и я зарубил противника, отыскав брешь между нагрудником и шлемом. Я стряхнул с Хьюэлбейна его останки и яростно накинулся на нового врага, помешанного бедолагу, и отшвырнул его прочь, раскровенив ему щеку, нос и глаз.
Эти первые нападающие вырвались вперед, обогнав Мордредов строй, но теперь на нас обрушились основные силы, и мы подались навстречу атаке и, вызывающе вопя, ударили копьями поверх кромки щитов. Помню смятение, звон меча о меч, громкий треск при сшибке щита о щит. Битва – это вопрос дюймов, но никак не миль. Лишь несколько дюймов отделяют тебя от врага. Ты чуешь, как разит от противников медовухой, слышишь, как дыхание их клокочет в горле, как они покрякивают и перетаптываются с ноги на ногу; в глаза тебе летят брызги слюны; ты настороженно озираешься, смотришь в глаза следующей намеченной жертве, находишь щель, бьешь в цель, снова смыкаешь щитовую стену, делаешь шаг вперед, чувствуя, как напирают сзади, едва не спотыкаешься о тела убитых тобою недругов, выпрямляешься, проталкиваешься вперед, а впоследствии мало что помнишь, кроме как удары, едва тебя не прикончившие. Ты из сил выбиваешься, давишь и колешь, лишь бы проделать брешь в неприятельском щитовом строю, а потом всхрапываешь, и тычешь, и рубишь, расширяя проем. Тут-то и накатывает безумие, ибо противник поддается, и ты волен убивать, точно бог, потому что враги испуганы и бегут или испуганы и приросли к месту, и все, что они могут, – это умирать, а ты – ты словно серпом жнешь их души.
Эту атаку мы тоже отбили. Мы опять забросали врагов пылающими головнями из нашего костра и опять проломили их стену, но и наша собственная не устояла. Помню, как ярко сияло солнце из-за высокого западного холма; помню, как, спотыкаясь, выбрался на открытую полосу песка и заорал своим людям, чтобы меня поддержали; помню, как рубанул Хьюэлбейном врага по незащищенному загривку и смотрел, как кровь скапливается в рассеченных волосах, а голова откидывается назад. И тут я осознал, что два щитовых строя сокрушили друг друга и мы теперь – жалкая горстка истекающих кровью бойцов на пропитанной кровью песчаной косе, заваленной обгорелыми кусками дерева.
Но мы победили. Задние ряды неприятеля обратились в бегство, лишь бы не испытать на своей шкуре наши мечи, но в центре, где сражались Мордред и Артур, воины стояли насмерть: вокруг этих двух вождей битва кипела беспощадная. Мы попытались окружить Мордредовых людей, но не вышло, и я видел, как нас мало и сколь многие из нас никогда больше не возьмут в руки оружие, ибо кровь наша напитала пески Камланна. Целая толпа врагов наблюдала за нами с дюн, но эти трусы не пожелали прийти на помощь соратникам, так что последние уцелевшие из числа наших сражались с последними из людей Мордреда. Я видел, как Артур рубится Экскалибуром, пытаясь добраться до короля; были там и Саграмор, и Гвидр. Я тоже вступил в битву, отбил щитом чье-то копье и ткнул вперед Хьюэлбейном; в горле у меня першило, словно от дыма, а голос напоминал воронье карканье. Я атаковал очередного врага – Хьюэлбейн оставил зарубку на его щите. Противник отпрянул; на то, чтобы выйти вперед, сил у него уже не нашлось, да и мои силы были на исходе: я просто стоял и глядел на него, и пот заливал мне глаза. Вот он медленно шагнул вперед, я сделал выпад мечом, он отшатнулся от удара по щиту и ткнул в меня копьем, я в свою очередь подался назад. Я тяжело дышал; и повсюду на перешейке измученные люди сражались друг с другом.
Галахад был ранен – мечевая рука сломана, лицо залито кровью. Кулух погиб. Как это произошло, я не видел; когда я нашел его тело, в паху его торчало два копья. Саграмор захромал, но его молниеносный меч был по-прежнему смертоносен. Нумидиец прикрывал Гвидра, а тот пытался добраться до отца: на щеке у юноши кровоточил порез. Гусиные перья на Артуровом шлеме покраснели от крови, плащ покрылся алыми разводами. На моих глазах Артур зарубил статного широкоплечего воина – отбил его отчаянный выпад и со всей силы обрушил сверху вниз Экскалибур.
Тут-то и напал Лохольт. Вплоть до того момента я его не видел; но вот он заметил отца, пришпорил коня и единственной уцелевшей рукой отвел копье назад. С песней ненависти на устах он ворвался в толчею обессиленных бойцов. Глаза коня побелели от ужаса, но шпоры гнали его вперед, а Лохольт уже нацелил острие на Артура, но тут Саграмор подобрал чье-то копье и швырнул его под ноги коню. Конь споткнулся о тяжелое древко и рухнул набок, подняв тучу песка. Саграмор шагнул в свистопляску молотящих копыт и словно серпом резанул темным лезвием вбок – и я увидел, как из шеи Лохольта струей забила кровь. Но едва Саграмор выхватил Лохольтову душу, как какой-то кровавый щит метнулся вперед и атаковал Саграмора копьем. Саграмор ударил мечом наотмашь, стряхнув с острия Лохольтову кровь, и кровавый щит с визгом рухнул наземь. И тут дружный крик возвестил, что Артур добрался-таки до Мордреда, – и все мы непроизвольно обернулись посмотреть, как эти двое сойдутся в смертельной схватке. Ненависть длиною в жизнь распаляла их.
Мордред неспешно выставил вперед меч, затем махнул им назад, давая понять своим людям, что Артур – его добыча. Враги послушно расступились. Мордред, как в день коронации на Кар-Кадарне, был весь в черном: в черном плаще, черном нагруднике, черных штанах, черных сапогах и черном шлеме. Тут и там черный доспех испещрили зарубки – клинки процарапали слой засохшей смолы до блестящего металла. Щит тоже был замазан смолой; единственными проблесками цвета стали увядшая веточка вербены на шее да глазницы черепа, укрепленного на гребне шлема. Детский череп, догадался я: уж больно он маленький, в глазницы его набили красных лоскутов. Мордред, подволакивая увечную ногу, заковылял вперед, размахивая мечом. Артур жестом велел нам отойти подальше, освобождая место для поединка. Он поудобнее перехватил Экскалибур и поднял свой серебряный щит – иссеченный и окровавленный. Сколько нас уцелело? Не знаю. Сорок? Может, и меньше, а «Придвен» уже дошла до того места, где река заворачивала, и теперь скользила к нам с камнем-мороком на носу. Парус едва подрагивал на легком ветерке. Весла мерно ходили вверх-вниз. До полной воды оставалось всего ничего.
Мордред сделал выпад. Артур отбил его меч и в свою очередь атаковал; Мордред шагнул назад. Король был проворен и молод, но из-за увечной ноги и глубокой раны в бедре, полученной в Арморике, уступал Артуру в подвижности и гибкости. Мордред облизнул пересохшие губы, снова рванулся вперед – и в вечернем воздухе раздался звон мечей. Один из наблюдающих врагов вдруг зашатался и упал – непонятно почему – и уже не двинулся более, а Мордред стремительно наступал, выписывая мечом слепящую арку. Артур парировал Экскалибуром и резко выдвинул щит вперед, рассчитывая опрокинуть противника; Мордред отшатнулся. Артур завел руку назад для выпада, но Мордред устоял-таки на ногах, подался вспять, отбил клинок и молниеносно атаковал в ответ.
Я видел: на носу «Придвен» стоит Гвиневера и рядом с нею Кайнвин. В ясном вечернем свете казалось, будто корпус ладьи сияет серебром, а парус – из тончайшего алого полотна. Длинные весла поднимались и опускались снова и снова; медленно плыла она вперед, пока дыхание теплого ветра не наполнило наконец парус с изображением медведя, – и у серебряных бортов взбурлила вода. И тут Мордред завизжал и ринулся в атаку, меч ударил о меч, и с грохотом сшиблись щиты, и Экскалибур смахнул жуткий череп с гребня Мордредова шлема. Мордред с силой размахнулся назад; Артур поморщился – лезвие противника угодило-таки в цель, – но оттолкнул короля щитом, и противники разошлись.
Артур прижал мечевую руку к боку, куда пришелся удар, и покачал головой, словно отрицая, что задет. А вот Саграмор был ранен. До сих пор он наблюдал за поединком, теперь вдруг качнулся вперед, споткнулся и рухнул на песок. Я подбежал к нему.
– Копьем в брюхо ткнули, – объяснил он, и я увидел: он сжимает живот обеими руками, чтобы кишки не вывалились на песок.
В тот миг, когда нумидиец зарезал Лохольта, кровавый щит ударил Саграмора копьем и погиб при этом сам, но теперь умирал и Саграмор. Я обнял его здоровой рукой и перевернул на спину. Он стиснул мою кисть. Зубы его стучали, он стонал – и все же с трудом приподнял голову в шлеме, посмотреть, что будет дальше. Артур осторожно двинулся вперед.
На поясе Артура выступила кровь. Последний Мордредов удар вгрызся в доспех: клинок, пройдя между чешуйчатыми металлическими пластинами, глубоко впился в плоть. При каждом Артуровом движении в прорехе, там, где меч пропорол доспех, проступала и поблескивала свежая кровь, но вот Артур внезапно прыгнул вперед и перевел предсказуемый выпад в неожиданный рубящий удар сверху вниз. Мордред отбил его щитом – широким движением повел щит в сторону, чтобы отбросить Экскалибур как можно дальше, и ткнул вперед собственным мечом. Артур принял эту атаку на щит, отвел назад Экскалибур, и тут я заметил, что щит его качнулся назад, а меч Мордреда скользит вверх по ободранному серебряному покрытию. Мордред завопил, надавил на лезвие сильнее, но Артур острия меча не видел – до тех пор, пока оно не показалось над краем щита и не ударило в прорезь для глаз.
Я увидел кровь. А еще я увидел, как Экскалибур обрушивается с небес ударом, мощнее которого Артур отродясь не наносил.
Экскалибур рассек Мордредов шлем. Разрубил черное железо, точно пергамент, раскроил череп короля и вгрызся в мозг. Артур – в прорези его шлема блестела кровь – пошатнулся, выпрямился и рывком высвободил Экскалибур, взметнув каскад кровавых капель. Мордред – умер он в тот самый момент, как Экскалибур рассек его шлем, – рухнул на песок перед победителем, а Мордредовы люди, видя, что король их погиб, а Артур по-прежнему на ногах, глухо застонали и отступили назад.
Я высвободил руку из судорожно сжатых Саграморовых пальцев.
– Щитовой строй! – завопил я. – Все в щитовой строй!
Наш потрясенный боевой отряд – жалкая горстка уцелевших воинов – сомкнул ряды, заслоняя Артура, мы сцепили иссеченные щиты и с рычанием двинулись вперед, перешагнув через безжизненное тело Мордреда. Я подумал, противник вернется мстить, но вместо того вражеские копейщики отошли назад. Их вожди погибли, а мы сдаваться явно не собирались, – и рисковать жизнью снова им нимало не улыбалось.
– Оставайтесь здесь! – приказал я щитовому строю и вернулся к Артуру.
Мы с Галахадом осторожно сняли шлем с его головы – и хлынул поток крови. Меч не попал в правый глаз – промахнулся на ширину пальца, но пробил кость над глазом, и из раны толчками вытекала кровь.
– Ткани! – крикнул я; и один из раненых отодрал лоскут от курки убитого на прокладку, а Талиесин наложил повязку, оторвав длинную, узкую полосу от собственного подола. Едва бард закончил, Артур поднял взгляд на меня и попытался заговорить.
– Тише, господин, – промолвил я.
– Мордред?
– Он мертв, господин, – заверил я, – он мертв.
Артур словно бы улыбнулся, а между тем нос «Придвен» уже заскреб о песок. Раненый был бледен как полотно, по щеке растекались струйки крови.
– Теперь отращивай бороду, Дерфель, – напомнил он.
– Да, господин, отращу, – отозвался я. – Только разговаривать не надо. – На поясе его выступила кровь, слишком много крови, однако снять с него доспех, чтобы осмотреть эту рану, я не мог, хотя и подозревал, что она худшая из двух.
– Экскалибур, – промолвил Артур.
– Тише, господин.
– Возьми Экскалибур, – настаивал он. – Возьми его и брось в море. Обещаешь?
Читать бесплатно другие книги:
