Экскалибур Корнуэлл Бернард

– Тогда ступай со мной, – прошептала она в ответ и выскользнула из моих объятий. – Прямо сейчас, – повторила она, видя, что я колеблюсь.

– Я схожу за плащом и мечом, – сказал я.

– Там, куда мы идем, меч тебе не понадобится, лорд Дерфель, а плащ можешь разделить со мной. Ступай сейчас, или обречешь госпожу свою на новые муки. – С этими словами она повернулась и пошла со двора.

– Иди! – приказал мне Талиесин. – Иди же!

Галахад бросился было за мной, но женщина обернулась в воротах и велела ему остаться.

– Лорд Дерфель пойдет один, – промолвила она, – или не пойдет вовсе.

И я пошел – на север, в ночь, следом за смертью.

* **

Мы шли всю ночь и к восходу добрались до подножия высоких холмов, а провожатая моя спешила и выбирала тропы, уводившие нас как можно дальше от селений. Женщина, что назвалась Плясуньей, шла босиком и порою подпрыгивала, словно во власти неудержимой радости. Час спустя после восхода, когда солнце затопило холмы расплавленным золотом, она остановилась у неглубокого озерца, плеснула водой себе в лицо и потерла щеки пучком травы, смывая смесь меда и пепла, которой выбелила кожу. До той минуты я не знал, молода она или стара, но теперь убедился, что ей около двадцати и она на диво хороша собой. Лицо у нее было нежное, точеное, живое, глаза – счастливые; на губах блуждала улыбка. Она знала цену своей красоте и рассмеялась, заметив, что и я не остался к ней равнодушен.

– Не хочешь ли возлечь со мною, лорд Дерфель? – спросила она.

– Нет, – отвечал я.

– А ради исцеления Кайнвин – возлег бы ты со мною?

– Да.

– Но так ты ее не исцелишь, нет-нет! – Она рассмеялась, обогнала меня и, сбросив тяжелый плащ, осталась лишь в тонком полотняном платье, облегающем гибкое тело. – Ты меня помнишь? – спросила она, оборачиваясь ко мне.

– А я должен тебя помнить?

– Я-то тебя помню, лорд Дерфель. Ты взирал на мое тело голодными глазами, да ты и был голоден. О, как голоден! Помнишь? – С этими словами она закрыла глаза и прошлась вниз по крутой тропке навстречу мне легкой, выверенной поступью, на каждом шаге приподнимаясь на пальцах и вытягивая носок, и я тотчас же узнал ее. Узнал светящуюся нимфу – видение, некогда явленное во тьме Мерлином.

– Ты Олвен, – проговорил я: имя воскресло в памяти даже спустя годы. – Олвен Серебряная.

– Ага, значит, все-таки помнишь! Теперь я старше: столько лет прошло. Олвен в летах, – рассмеялась она. – Ну же, господин! Принеси плащ.

– А куда мы идем?

– Далеко, господин, далеко. Туда, где берут начало ветра, и зачинаются дожди, и рождаются туманы; туда, где нет королей. – И Олвен закружилась в пляске; похоже, устали она не ведала.

Весь день напролет она танцевала – и весь день напролет молола чушь. Думается, она была безумна. Раз, пока мы шли через неглубокую долинку, где в серебристой листве деревьев играл ветерок, она, стянув с себя платье, танцевала на траве нагая – нарочно, чтобы возбудить и искусить меня. Видя, что я упрямо бреду вперед, не поддаваясь на ее подначки, Олвен просто-напросто рассмеялась, перебросила платье через плечо и зашагала рядом со мной, как если бы нагота нимло ее не смущала.

– Это я принесла проклятие в твой дом, – гордо сообщила она.

– Зачем?

– Затем, что так было надо, вот зачем, – отвечала она с простодушной искренностью, – а теперь чары нужно снять! Потому мы и идем в горы, господин.

– К Нимуэ? – спросил я, заранее зная ответ; думается, в тот самый миг, как Олвен впервые появилась во дворе, я уже понял: пойдем мы к Нимуэ.

– К Нимуэ, – радостно согласилась Олвен. – Понимаешь, господин, час пробил.

– Что еще за час?

– Час великого завершения, – откликнулась Олвен и сунула платье мне в руки, чтобы не мешалось. И, подпрыгивая, обогнала меня, то и дело оборачиваясь, лукаво на меня поглядывая и наслаждаясь моей невозмутимостью. – Люблю побегать нагишом под солнышком, – призналась она.

– Что такое «великое завершение»? – полюбопытствовал я.

– Мы превратим Британию в блаженную обитель, – объяснила Олвен. – Не будет ни хворей, ни голода, ни страхов, ни войн, ни гроз, ни одежды. Все закончится, господин! Горы обрушатся, реки повернут вспять, моря вскипят, и завоют волки, а когда все завершится, страна сделается золотой и зеленой, вне времени, вне хода лет, и все мы уподобимся богам и богиням. Вот я буду древесной богиней. Я стану повелевать лиственницей и грабом, стану танцевать на заре, а с наступлением сумерек любиться с золотокожими мужами.

– Разве тебе не полагалось возлечь с Гавейном? – спросил я ее. – Когда он восстал из Котла? Мне казалось, тебя прочили ему в королевы.

– Так я и возлегла с ним, господин, да только он был мертв. Бездыханный, иссохший. И на вкус соленый. – Олвен рассмеялась. – Бездыханный, иссохший, засоленный… Целую ночь напролет согревала я его, но он так и не шевельнулся. Мне совсем не хотелось с ним ложиться, – доверчиво призналась она, – но со времен той ночи, господин, я знала только счастье! – Она легко крутнулась на месте и прошлась танцующей походкой по весенней траве.

Безумна, подумал я, безумна и красива так, что дух захватывает, красива, как некогда Кайнвин; хотя, в отличие от моей белокожей златокудрой Кайнвин, эта девушка была черноволоса, а кожа ее потемнела под солнцем.

– Почему тебя называют Олвен Серебряная? – полюбопытствовал я.

– Потому что душа моя из серебра, господин. Волосы мои темны, а душа – серебряная!

Она покружилась волчком и вприпрыжку побежала вперед. Мгновение-другое спустя я остановился отдышаться и поглядел сверху вниз в глубокую долину. Пастух приглядывал за стадом овец. Его собака носилась по склону, не давая отаре разбредаться, а еще дальше стоял дом. Женщина разложила сушиться мокрую одежду на кустах дрока. Вот это все – настоящее, подумал я, а наше путешествие через холмы – безумие, сон. Я тронул шрам на левой ладони – отметину, связавшую меня с Нимуэ, – и заметил, что рубец покраснел. На протяжении стольких лет он оставался белым, а теперь вдруг налился кровью.

– Надо идти, господин! – позвала меня Олвен. – Дальше и дальше! Высоко в облака! – К вящему моему облегчению, она забрала у меня платье, натянула его через голову и, встряхнувшись, расправила ткань на хрупкой фигурке. – В облаках порою холодно, господин, – объяснила она и вновь закружилась в танце, а я в последний раз с тоской глянул на пастуха с собакой и последовал за Плясуньей Олвен вверх по узкой тропке промеж высоких скал.

После полудня мы отдохнули. Остановились в долине с крутыми склонами, где росли ясени, рябины и платаны, и темная гладь длинного, узкого озера чуть подрагивала под легким ветерком. Я облокотился на валун и, должно быть, задремал, потому что, когда я проснулся, Олвен опять была в чем мать родила, но на сей раз она плавала в холодной черной воде. Дрожа, она выбралась на берег, насухо растерлась плащом и вновь натянула платье.

– Нимуэ сказала мне, – поведала она, – что, если ты возляжешь со мной, Кайнвин умрет.

– Тогда зачем же ты звала меня возлечь с тобой? – хрипло спросил я.

– Проверить, любишь ли ты свою Кайнвин, – а зачем бы еще?

– Люблю, – промолвил я.

– Тогда ты сумеешь спасти ее! – возликовала Олвен.

– Как Нимуэ прокляла ее? – спросил я.

– Проклятием огня, и проклятием воды, и проклятием терновника, – отозвалась Олвен, присела на корточки у моих ног и заглянула мне в глаза. – И темным проклятием Иной плоти, – зловеще добавила она.

– Но почему? – гневно вопросил я. Подробности черного колдовства меня не занимали; мне хватало уже того, что моя Кайнвин страждет во власти злых чар.

– Почему нет? – отозвалась Олвен, рассмеялась, закуталась во влажный плащ и зашагала дальше. – Идем, господин! Ты голоден?

– Да.

– Тебя накормят. Поешь, поспишь, поговоришь. – И Олвен снова закружилась в танце, грациозно переступая по кремнистой тропе. Босые ступни ее сочились кровью, но она, похоже, не ощущала ни малейшего неудобства. – Мы идем в обратную сторону, – сообщила она.

– Это как?

Олвен развернулась и засеменила дальше спиной вперед и лицом ко мне.

– Назад в прошлое, господин. Мы разматываем годы. Минувшие лета проносятся мимо нас, но так быстро, что тебе не дано разглядеть ночи и дни. Ты еще не родился, твои родители еще не появились на свет, а мы все идем и идем – назад, назад, все время назад, ко временам задолго до королей. Вот куда мы идем, господин. Ко временам задолго до королей.

– У тебя ступни в крови, – заметил я.

– Заживут! – И она развернулась и весело запрыгала дальше. – Идем! – позвала она. – Идем ко временам задолго до королей!

– А ждет ли меня там Мерлин? – осведомился я.

При упоминании этого имени Олвен остановилась. Остановилась, вновь обернулась назад, нахмурилась.

– Я возлежала с Мерлином, – призналась она, помолчав. И в порыве откровенности добавила: – Много-много раз!

Я ничуть не удивился. Мерлин всегда был похотливым козлом.

– Он ждет нас? – повторил я.

– Он пребывает в самом сердце времени задолго до королей, – серьезно поведала Олвен. – В самом сердце, господин. Мерлин – это холод инея, вода дождя, пламя солнца, дыхание ветра. А теперь пошли. – С внезапной настойчивостью она потянула меня за рукав. – Сейчас не время для разговоров.

– Мерлин в заточении? – спросил я, но Олвен отвечать не стала.

Она обгоняла меня, нетерпеливо дожидалась, чтобы я поравнялся с нею, и вновь убегала вперед. По здешним крутым тропам она поднималась легко, а я, пыхтя, тащился сзади – так мы уходили все глубже и глубже в горы. По моим прикидкам, мы уже оставили Силурию далеко позади и оказались в Повисе, в той части злополучной страны, на которую власть юного Пирддила не распространялась. Здесь был оплот беззакония и логово разбойников, а Олвен безмятежно бежала себе вприпрыжку по тропке, не задумываясь об опасности.

Настала ночь. С запада наползли тучи, и очень скоро мир погрузился в непроглядную тьму. Сколько я ни оглядывался по сторонам, не было видно ни зги. Ни огней, ни даже отблеска далекого пламени. Вот таким, наверное, Бел застал остров Британия, когда впервые принес сюда свет и жизнь.

Олвен вложила ладонь в мою руку.

– Идем, господин.

– Так ничего ж не видно! – запротестовал я.

– Я все вижу, – возразила она, – доверься мне, господин. – И с этими словами Олвен повела меня вперед, порою предупреждая о препятствии: – Переходим ручей, господин. Ступай осторожно.

Я чувствовал, что дорога наша уводит все выше. Мы пересекли полосу предательского глинистого сланца, но рука Олвен надежно покоилась в моей. В какой-то момент мы, верно, вышли на гребень высокого утеса: в ушах засвистел ветер, а Олвен запела странную песенку про эльфов.

– В здешних холмах эльфы до сих пор живут, – поведала она мне, когда песнь отзвучала. – Повсюду в Британии их перебили, а здесь – нет. Я их видела. Они-то и научили меня танцевать.

– Хорошие из них учителя, – отозвался я. Ни единому ее слову я не верил, однако теплое пожатие маленькой ручки ободряло и успокаивало.

– У них плащи из осенней паутинки, – промолвила она.

– То есть нагишом они не танцуют? – поддразнил я.

– Под плащом из паутинки ничего не скроешь, господин, – упрекнула она меня, – но зачем прятать то, что прекрасно?

– А ты и с эльфами любишься?

– Буду когда-нибудь. Пока – нет, во времена после королей – буду. Я возлягу и с ними, и с золотокожими. Хотя сперва мне придется возлечь с еще одним засоленным трупом. Живот к животу с иссохшим выходцем из самого сердца Котла. – Олвен рассмеялась, потянула меня за руку; мы сошли с гребня и по пологому травянистому склону вскарабкались на следующий хребет. И тут, впервые после того, как облака застлали луну, я увидел свет.

Далеко, по другую сторону темной седловины, высился холм: верно, склон его прорезала лощина, где полыхали огни, и кромку холма одевало зарево. Я стоял там, непроизвольно сжимая руку Олвен, а она, видя, как я завороженно рассматриваю нежданный отблеск, рассмеялась от восторга.

– Это и есть земля задолго до королей, господин, – объяснила она мне. – Там ты найдешь друзей и еду.

Я отнял у нее руку.

– Разве друзья стали бы налагать проклятие на Кайнвин?

Она вновь завладела моей рукой.

– Идем, господин, теперь уже недалеко, – промолвила она и потянула меня вниз по склону, пытаясь заставить меня бежать, но я не поддался.

Я брел медленно, вспоминая, что рассказывал мне Талиесин в магическом тумане, сотворенном над Кар-Кадарном: дескать, Мерлин велел ему спасти меня, но я, возможно, не поблагодарю его за это, и чем ближе я подходил к этой лощине огней, тем больше опасался, что вот-вот пойму смысл Мерлиновых слов. Олвен изводила меня, потешалась над моими страхами, в глазах ее сверкали алые отсветы, а я обреченно брел к синевато-багровому горизонту, и на сердце у меня лежала тяжесть.

Вход в долину охраняли копейщики: страхолюдные дикари в шкурах, копья – с неоструганными древками и лезвиями грубой ковки. Они пропустили нас молча, не сказав ни слова; хотя Олвен весело их поприветствовала и повела меня по тропке в дымное сердце долины. Там, на дне, было длинное узкое озеро, а по берегам черной заводи повсюду горели костры, и тут же, под чахлыми деревцами, притулились невысокие хижины. Здесь стояло лагерем целое воинство: костров горело сотни две, а то и больше.

– Идем, господин, – промолвила Олвен и повела меня вниз по склону. – Это – прошлое, – объясняла она мне, – а вот это – будущее. Здесь-то и сходится обруч времени.

Это просто долина, долина в повисских нагорьях, твердил себе я. Потаенное убежище, надежное укрытие для отчаянного изгоя. Обруч времени тут ни при чем, уверял я себя, и однако ж, когда Олвен повела меня вниз к приозерному лагерю, по спине у меня пробежал холодок. Я думал, все, верно, спят крепким сном, ибо стояла глухая ночь, но пока мы шли между озером и хижинами, полюбоваться на нас высыпала целая толпа мужчин и женщин. Странные то были существа. Одни беспричинно смеялись, другие бормотали что-то бессмысленное, третьи судорожно подергивались. Куда ни глянь – зобастые шеи, слепые бельма, заячьи губы, спутанные волосы, увечные руки-ноги.

– Кто они такие? – спросил я у Олвен.

– Воинство безумцев, господин, – объяснила она.

Я сплюнул в сторону озера, чтобы отвратить порчу. Собрались тут не только безумцы или калеки: среди этих бедолаг попадались и копейщики, а у некоторых, как я заметил, щиты были обтянуты человечьей кожей и вымазаны человечьей же кровью: в долине нашли приют недобитые кровавые щиты Диурнаха. У других на щитах красовался орел Повиса, а у одного – силурийский лис: этого герба не видали в сражениях со времен Гундлеуса. Здесь, как и в армии Мордреда, собрались самые отбросы Британии: побежденные, безземельные изгои – терять таким нечего, а выиграть можно все. Над долиной разило человеческими нечистотами. Мне вспомнился Остров Смерти – место, куда Думнония отправляла своих безумцев и куда я однажды отправился вызволять Нимуэ. Эти люди выглядели столь же дико – просто мороз по коже: того и гляди, кинутся на тебя с когтями ни с того ни с сего и ну рвать на куски.

– Чем вы их кормите? – спросил я.

– Солдаты добывают еду, – ответила Олвен, – настоящие солдаты. Мы обычно баранину едим. Люблю баранинку. А, вот мы и пришли, господин. Конец пути! – И с этими радостными словами она высвободила руку и побежала вприпрыжку впереди меня. Мы достигли конца озера: впереди, под сенью высокого скалистого утеса, темнела роща.

Под раскидистыми деревьями горело с дюжину костров. Я заметил, что деревья растут в два ряда, так что роща изрядно смахивает на обширный зал, а в дальнем конце зала высятся два громадных серых камня, вроде тех высоких глыб, что воздвигал древний народ, но когда именно установили эти, в далеком ли прошлом или недавно, я бы не поручился.

Между камнями, в массивном деревянном кресле, восседала Нимуэ с черным Мерлиновым посохом в руке. Олвен подбежала к ней, бросилась к ее ногам, обняла их, положила голову к Нимуэ на колени.

– Я привела его, госпожа! – объявила она.

– Он возлег с тобой? – вопросила Нимуэ. Обращалась она к Олвен, а глядела на меня – неотрывно, в упор. На стоячих камнях красовались два черепа, каждый густо залит расплавленным воском.

– Нет, госпожа, – заверила Олвен.

– А ты его побуждала? – Нимуэ буравила меня единственным глазом.

– Да, госпожа.

– Ты обнажилась перед ним?

– Весь день выставлялась я перед ним, госпожа.

– Молодец, девочка, – похвалила Нимуэ, погладила Олвен по голове, и та просто-таки замурлыкала от удовольствия, свернувшись калачиком у ног Нимуэ. Нимуэ по-прежнему не сводила с меня взгляда, а я, расхаживая взад-вперед между высоченными, подсвеченными огнем стволами, глядел на нее.

Нимуэ выглядела в точности так, как после Острова Смерти. Так, словно многие годы не мылась, не расчесывалась и вообще о себе не заботилась. Пустая глазница темнела на изможденном лице ссохшимся, морщинистым шрамом: ни тебе искусственного глаза, ни даже повязки. В кожу глубоко въелась грязь; сальные, спутанные космы доходили до пояса. Волосы ее, некогда черные, теперь сделались белы как кость – кроме одной-единственной черной пряди. Белые одежды замарались, но поверх Нимуэ набросила бесформенную куртку с рукавами, что была ей заметно велика. И тут я осознал: да это ведь не что иное, как Куртка Падарна, одно из Сокровищ Британии; а на левой руке у Нимуэ поблескивает простенькое железное Кольцо Элунед. Ногти ее отросли до устрашающей длины, несколько уцелевших зубов почернели. Она словно постарела – или, может, это из-за грязи ее резкие черты посуровели еще более. Красавицей в привычном понимании этого слова Нимуэ никогда не была, но прежде лицо ее, светившееся живым умом, обладало своеобразной привлекательностью. Теперь же выглядела она отталкивающе. Некогда подвижное лицо ожесточилось; хотя, подняв левую руку, она улыбнулась-таки мне тенью улыбки. Она показывала мне шрам – такой же, как на моей левой руке. Я в свой черед повернул к ней раскрытую ладонь, и Нимуэ удовлетворенно кивнула:

– Ты пришел, Дерфель.

– А у меня был выбор? – горько осведомился я и указал на шрам. – Разве вот это не привязывает меня к тебе? Зачем мучить Кайнвин, если ты и без того вольна призвать меня, когда пожелаешь? – И я вновь демонстративно похлопал по рубцу.

– Потому что иначе ты не пришел бы, – отозвалась Нимуэ. Безумцы толпились вкруг ее трона, точно свита; иные подбрасывали дрова в костры, а один обнюхивал мои лодыжки, точно пес. – Ты никогда толком не верил, – упрекнула меня Нимуэ. – Ты молишься богам, но ты в них не веришь. Никто ныне не верит по-настоящему, кроме нас. – Она указала присвоенным посохом на хромых, полуслепых, увечных и сумасшедших, что восхищенно взирали на нее. – Мы верим, Дерфель, – произнесла она.

– Я тоже верю, – отозвался я.

– Нет! – завизжала Нимуэ, да так пронзительно, что жалкие твари в свой черед завопили от ужаса. Она ткнула посохом в мою сторону. – Ты был там, когда Артур забрал Гвидра из круга костров.

– Не ждала же ты, что Артур будет стоять и смотреть, как убьют его сына, – промолвил я.

– Ждала я, дурень, чтобы Бел сошел с небес, и раскаленный воздух затрещал от жара, и звезды смело с небес, словно листья в бурю! Вот чего я ждала! Вот чего я заслужила! – Нимуэ запрокинула голову к облакам и завопила в голос, и все полоумные калеки завыли вместе с нею. Молчала только Олвен Серебряная. Она глядела на меня, улыбаясь краем губ и словно давая понять, что в этом прибежище безумцев здравый рассудок сохранили только она да я. – Вот чего я хотела! – кричала на меня Нимуэ, перекрывая какофонию стонов и поскуливаний. – И вот что я получу, – добавила она и с этими словами встала, высвободилась из объятий Олвен и поманила меня посохом. – Идем.

Я последовал за нею мимо стоячих камней к пещере в скале. Пещера оказалась неглубокая: человек, улегшись на спину, как раз поместится; и сперва мне померещилось, что в полумраке и впрямь кто-то вытянулся нагишом. Олвен подошла ко мне и попыталась завладеть моей рукой, но я оттолкнул ее. А безумцы напирали со всех сторон, пытаясь рассмотреть, что там такое темнеет на каменном полу.

В пещере тлел костерок, и в его тусклом свете я разглядел, что на полу лежит не живой человек, а глиняная фигура женщины. Фигура в человеческий рост, с грубо вылепленными грудями, разведенными ногами и едва намеченными чертами лица. Нимуэ нырнула в пещеру и присела на корточки рядом с глиняной фигурой.

– Взгляни на свою женщину, Дерфель Кадарн, – промолвила она.

Олвен рассмеялась и заулыбалась мне.

– Вот твоя женщина, господин! – повторила Олвен, на случай если я не понял.

Я недоуменно воззрился на гротескную глиняную фигуру, затем перевел взгляд на Нимуэ:

– Моя женщина?

– Это Иная плоть Кайнвин, ты, дурень! – объяснила Нимуэ. – А я – погибель Кайнвин. – В глубине пещеры стояла истертая плетенка – Корзина Гаранхира, еще одно Сокровище Британии. Нимуэ достала из нее горсть сушеных ягод. Наклонилась, вдавила ягоду в необожженную глину. – Еще один чирей, Дерфель! – объявила она, и я заметил, что вся поверхность жуткой фигуры густо испещрена такими же бугорками. – И еще, и еще! – Хохоча, Нимуэ вминала в красную глину ягоду за ягодой. – Сделаем ей больно, Дерфель? Заставим покричать? – С этими словами она вытащила из-за пояса грубый нож – Кинжал Лауфродедда – и ткнула зазубренным лезвием в глиняную голову. – Она кричит, Дерфель, о, как она кричит! – сообщила мне Нимуэ. – Ее пытаются удержать, но боль невыносима, невыносима!

Она провернула лезвие, и внезапно я свету не взвидел от ярости и, пригнувшись, шагнул в пещеру, и Нимуэ тотчас же выпустила кинжал и нацелилась двумя пальцами в глаза статуе.

– Ослепить ее, Дерфель? – прошипела она. – Ты этого хочешь?

– Зачем ты это делаешь? – спросил я.

Нимуэ извлекла Кинжал Лауфродедда из истерзанного глиняного черепа.

– Дадим ей поспать, – промурлыкала она, – или, может, не надо? – Она демонически расхохоталась, выхватила из Корзины Гаранхира железный ковш, зачерпнула из дымного костерка тлеющих угольев и рассыпала их по статуе. Я представил, как Кайнвин вздрагивает и кричит, выгибаясь всем телом от внезапного приступа боли, – и при виде моего бессильного гнева Нимуэ покатилась со смеху. – Зачем я это делаю? – переспросила она. – Да затем, что ты помешал мне убить Гвидра. И еще потому, что ты можешь призвать богов на землю. Вот зачем.

Я уставился на нее во все глаза.

– Ты тоже безумна, – тихо проговорил я.

– Да что ты знаешь о безумии? – прошипела Нимуэ. – Ты и твой умишко, твой жалкий, никчемный умишко! Ты смеешь судить меня? Ах, боль! – Она с размаху ударила ножом в глиняную грудь. – Боль! Боль!

Безумцы за моей спиной эхом подхватили ее крик.

– Боль! Боль! – ликовали они. Одни хлопали в ладоши, другие радостно смеялись.

– Прекрати! – заорал я.

Нимуэ склонилась над истерзанной фигурой, занеся нож.

– Хочешь, чтобы она к тебе вернулась, Дерфель?

– Да. – Я чуть не плакал.

– Она для тебя всего дороже?

– Ты сама знаешь, что да.

– Ты лучше возляжешь вот с ней, – Нимуэ указала на гротескную глиняную фигуру, – нежели с Олвен?

– Я не знаю иных женщин, кроме Кайнвин, – отозвался я.

– Тогда я верну ее тебе, – промолвила Нимуэ, ласково погладив глиняный лоб. – Я отдам тебе твою Кайнвин, – пообещала она, – но сперва ты вручишь мне то, что всего дороже для меня. Такова моя цена.

– И что же для тебя дороже всего? – спросил я, заранее зная ответ.

– Ты принесешь мне Экскалибур, Дерфель, – промолвила Нимуэ, – и ты приведешь ко мне Гвидра.

– Гвидра-то зачем? – воскликнул я. – Он же не сын правителя!

– Затем, что Гвидр был обещан богам, а боги не отступаются от обещанного. Ты должен привести его ко мне до наступления полнолуния. Ты доставишь Гвидра и меч к слиянию вод под сенью Нант-Ддуу. Знаешь, где это?

– Знаю, – мрачно кивнул я.

– Но если ты их не доставишь, Дерфель, тогда клянусь тебе, что страдания Кайнвин умножатся стократ. Я запущу червей ей в живот, я сделаю так, что глаза ее вытекут, кожа облезет и плоть сгниет на крошащихся костях; и хотя Кайнвин будет молить о смерти, убить я ее не убью, но лишь дам ей боль. Боль, и ничего, кроме боли.

Мне отчаянно хотелось броситься на Нимуэ и задушить ее – покончить с нею раз и навсегда. Некогда она была мне другом, а когда-то и возлюбленной, но теперь она ушла от меня слишком далеко, в мир, где духи реальны, а реальность – пустая забава.

– Приведи ко мне Гвидра и принеси мне Экскалибур, – продолжала Нимуэ, посверкивая единственным глазом во мраке пещеры, – и я освобожу Кайнвин от Иной плоти, а тебя от твоей клятвы и отдам тебе две вещи. – Она пошарила позади себя и вытащила какую-то тряпку. Встряхнула ее, развернула – и я узнал старый плащ, украденный у меня в Иске. Поискала что-то в складках плаща, нашла, поднесла к свету – между ее большим и указательным пальцем поблескивал осколок агата из кольца Кайнвин. – Меч и жертва – за плащ и камень, – промолвила она. – Ты это сделаешь, Дерфель?

– Да, – кивнул я. Выполнять обещание я вовсе не собирался, но что еще сказать – не знал. – А теперь ты позволишь мне побыть с ней? – спросил я.

– Нет, – улыбнулась Нимуэ. – Но ты никак хочешь, чтобы нынче ночью она отдохнула? Хорошо. На одну-единственную ночь, Дерфель, я дам ей передышку. – Нимуэ сдула с глиняной фигуры угольки и пепел, повытаскивала ягоды и сняла пришпиленные к телу амулеты. – Поутру я верну их на место, – пообещала она.

– Нет!

– Не все, – заверила Нимуэ, – но с каждым днем я буду добавлять все новые, пока не узнаю, что ты пришел к слиянию вод под сенью Нант-Ддуу. – Она вытащила из живота фигуры осколок обожженной кости. – А когда я заполучу меч, – продолжала она, – мое безумное воинство разведет такие костры, что ночь в канун Самайна превратится в день. А Гвидр к тебе еще вернется, Дерфель. Он упокоится в Котле, боги поцелуем пробудят его к жизни, Олвен возляжет с ним, и он выедет в сиянии славы с Экскалибуром в руке. – Нимуэ взяла кувшин, плеснула воды на лоб статуи и легко, осторожно втерла влагу в поблескивающую глину. – Теперь ступай, – приказала она, – твоя Кайнвин мирно уснет, а Олвен должна показать тебе еще кое-что. На рассвете уйдешь.

Я протолкался сквозь толпу ухмыляющихся уродов, обступивших вход, и поспешил следом за Плясуньей вдоль утеса к соседней пещере. Внутри обнаружилась еще одна глиняная фигура, на сей раз – мужская. Олвен указала на нее – и захихикала.

– Это я? – спросил я, ибо поверхность глиняной фигуры была гладкой, без всяких отметин, но затем, приглядевшись в темноте повнимательнее, я заметил: глаза у статуи выколоты.

– Нет, господин, это не ты, – заверила Олвен. Она склонилась над жуткой фигурой и подобрала длинную костяную иголку, лежавшую тут же, у ног. – Гляди, – пригласила она и воткнула иголку в глиняную ступню. Откуда-то позади нас раздался жалобный стон. Олвен прыснула. – Еще разок, – промолвила она и воткнула иглу в другую ступню, и снова кто-то вскрикнул от боли. Олвен рассмеялась и нащупала мою руку. – Пойдем, – позвала она и подвела меня к глубокой трещине в скале.

Расселина сузилась, затем словно бы резко закончилась тупиком прямо перед нами, ибо теперь я различал лишь смутный отсвет отраженного света костра на высокой скале. А затем заметил в конце расщелины что-то вроде клетки. Там росло два куста боярышника, и грубые деревянные перекладины приколотили прямо к стволам, соорудив подобие решетки. Олвен выпустила мою руку и подтолкнула меня вперед.

– Я приду за тобой поутру, господин. Здесь есть еда. – Она улыбнулась, развернулась и убежала прочь.

Сначала мне подумалось, что кустарная клетка – это что-то вроде укрытия и что, подойдя поближе, я обнаружу вход между прутьями, но нет, двери не было. Решетка отгородила последние несколько ярдов расселины; обещанная еда дожидалась под боярышниковым кустом. Я обнаружил черствый хлеб, сушеную баранину и кувшин с водой. Я уселся, разломил хлеб, и тут в клетке что-то зашевелилось. Я вздрогнул от неожиданности – существо заковыляло ко мне.

Сперва я решил, это зверь какой-то, потом понял: человек – и наконец узнал его. Мерлин.

* **

– Я буду хорошим, – заверил меня Мерлин. – Очень-очень хорошим.

И тут я понял, зачем нужна вторая глиняная фигура: Мерлин был слеп. Вообще без глаз. Сплошной ужас.

– Шип в ногу впился, – пожаловался он, – прямо в пятку. – И он рухнул у прутьев и захныкал: – Я буду хорошим, честное слово!

Я присел на корточки.

– Мерлин? – окликнул я.

– Я буду хорошим! – отчаянно завопил он.

Я просунул руку сквозь прутья – погладить его спутанные грязные волосы; он отпрянул назад и затрясся.

– Мерлин? – позвал я снова.

– Крови добавь, – посоветовал он, – в глину надо добавить крови. И перемешать хорошенько. Лучше всего детской, так мне рассказывали. Сам я этого никогда не делал, милая. Танабурс делал, я знаю, а я однажды потолковал с ним по душам. Он, конечно, был дурень тот еще, но броской показухой не брезговал. Нужна кровь рыжего ребенка, объяснял он мне, желательно – рыжего калеки. Конечно, на худой конец, любой малец сойдет, но рыжий калека – самое то!

– Мерлин, – проговорил я, – это я, Дерфель.

А старик все бормотал, не умолкая: рассуждал, как сделать глиняную фигуру, чтобы насылать зло издалека. Он толковал о крови, о росе и о том, что лепить истукана необходимо при ударе грома. Меня он упорно не слышал, а когда я встал и попытался отодрать прутья от стволов, из темноты за моей спиной выступили два ухмыляющихся копейщика. То были кровавые щиты, и копья их недвусмысленно давали понять, что пытаться освободить пленника не следует. Я вновь опустился на корточки.

– Мерлин!

Он подполз ближе и принюхался.

– Дерфель? – переспросил он.

– Да, господин.

Мерлин пошарил вокруг, я протянул ему руку, он крепко стиснул мои пальцы. И, не выпуская моей руки, обессиленно опустился наземь.

– Я безумен, представляешь? – произнес он вполне рассудительно.

– Нет, господин, – возразил я.

– Меня наказывают.

– Безвинно, господин.

– Дерфель? Это вправду ты?

– Я, господин. Поесть хочешь?

– Мне столько всего надо рассказать тебе, Дерфель.

– Надеюсь, господин, – проговорил я, но мысли его, похоже, путались: он опять принялся рассуждать про глину, затем про разные другие заклинания и вновь позабыл о том, кто я такой, потому что назвал меня Артуром – и надолго умолк.

– Дерфель? – наконец позвал он.

– Да, господин.

– Ничего нельзя записывать, ты ведь понимаешь?

– Ты мне много раз это объяснял, господин.

– Нашу мудрость полагается хранить в памяти. Каледдин некогда все надиктовал писцу – тогда-то боги и отвратились от нас. Я-то знания держу в голове. Держал то есть. Она забрала. Все. Или почти все. – Последние три слова старик прошептал еле слышно.

– Нимуэ? – переспросил я. При упоминании ее имени Мерлин судорожно, до боли стиснул мою руку и вновь замолчал.

– Это она тебя ослепила? – спросил я.

– Так было надо! – отозвался он, нахмурившись, ибо расслышал в моем голосе неодобрение. – По-другому-то никак нельзя. Я думал, это очевидно.

– Только не мне, – горько отозвался я.

– Совершенно самоочевидно! Вот так и заруби себе на носу, – отрезал он, выпустил мою руку и попытался привести в порядок волосы и бороду. Его тонзура исчезла под спутанными космами и грязью, во всклокоченной бороде застряли листья, одежды давным-давно утратили белизну. – Она ведь теперь друид, – произнес Мерлин благоговейно.

– А я думал, женщины друидами быть не могут, – удивился я.

– Не глупи, Дерфель. Из того, что женщины друидами никогда не бывали, отнюдь не следует, что они и не могут! Друидом кто угодно может стать! Надо всего-то-навсего затвердить наизусть шестьсот восемьдесят четыре проклятия Бели Маура и двести шестьдесят девять заклинаний Ллеу и хранить в голове еще с тысячу других полезных вещей, а Нимуэ, надо отдать ей должное, оказалась блестящей ученицей.

– Но ослеплять-то тебя зачем?

– У нас теперь один глаз на двоих. Один глаз – и один разум. – И Мерлин надолго умолк.

– Расскажи мне про глиняную фигуру, господин, – попросил я.

– Нет! – Старик отодвинулся от меня; в голосе его звучал неподдельный ужас. – Она запретила, – хриплым шепотом объяснил он.

– Как мне ее уничтожить? – не отступался я.

Мерлин расхохотался.

– Тебе, Дерфель? Ты надеешься побороть мою магию?

– Расскажи как, – настаивал я.

Старик вернулся к решетке и повращал пустыми глазницами налево и направо, словно высматривая, не подслушивает ли нас какой враг.

– Семь раз и еще три, – поведал он, – грезил я на Карн-Ингли. – Рассудок старика вновь помутился, и на протяжении всей этой ночи, стоило мне попытаться вытянуть из Мерлина тайны недуга Кайнвин, происходило то же самое. Мерлин бессвязно бормотал что-то про сны, про то, как любился с Жатвенной Девой у вод Клаэрвена, или про псов Тригвилта, что якобы за ним охотятся. – Вот зачем здесь решетка, Дерфель, – объяснял он, похлопывая по деревянным прутьям, – это чтобы гончие до меня не добрались, и вот почему у меня нет глаз – это чтобы они меня не увидели. Понимаешь, если у тебя глаз нет, то и псы тебя не видят. Запомни на будущее.

– Значит, Нимуэ попытается вернуть богов? – спросил я в какой-то момент.