Ведьмины круги (сборник) Матвеева Елена

Глава 20

НА ЧЕРДАКЕ

На месте я был уже в восемь утра, чтобы проследить, кто работает в офисе. Дверь оказалась на запоре. Зашел под арку в пыльный каменный двор без травинки, без кустика. Здесь были подъезды для жильцов. В шестиэтажном доме напротив офиса я осмотрел лестничные окна, выходящие на Пушкарскую. Это были отличные, правда лет десять не мытые, окна с широкими подоконниками, где удобно сидеть. Еще больше обрадовала меня дверь на чердачной площадке, которая с кряхтением поддалась, чуть только взялся за ручку. Пол огромного, над всем верхним этажом простиравшегося чердака был засыпан битым кирпичом, а окна, выходящие на улицу, частью застеклены, частью затянуты железной сеткой.

То, что случилось на Картонажке, честно говоря, сильно напугало меня. Игра в сыщика уже не казалась столь безобидным и привлекательным занятием. Теперь ситуации, при которой меня могли обнаружить, просто не должно было произойти, а потому приходилось предусматривать все, включая, например, секретаршу, работавшую у окна или стоявшую там с сигаретой и усмотревшую подозрительного парня. Да мало ли как могли повернуться события, особенно если окна занавешены жалюзи и снаружи не видно, что делается внутри, а изнутри прекрасно видно, что происходит снаружи. Не совсем я дурак, чтобы не понимать, что моя слежка если и не совсем бессмысленна, то – почти, зато совсем не безопасна. Но ведь ничего не предпринять я тоже не мог! Я был уверен: исчезновение Люси так или иначе связано с Орлиноносым. Пусть даже он не похититель, не убийца, он – единственная ниточка, за которую надо тянуть, чтобы распутать клубок.

Фирмачи собрались на работу к девяти. Было их пятеро. Две молодые женщины и трое разновозрастных мужчин. Все респектабельные. Из окна второго этажа я их сфотографировал – глазами, разумеется. Двоим присвоил клички: Очкарь и Ежик. Первому из-за очков, второму из-за прически.

Позже стали подходить и подъезжать редкие посетители. Я их тоже на всякий случай «фотографировал» и для развлечения давал прозвища: Интеллигент, Вольво, Гейша, Брюхо.

Второй этаж был особенно удобен для наблюдения, потому что в левой половине рамы вместо стекла торчала фанера, я мог укрыться за ней и смотреть в правую, стеклянную половину. По лестнице все время шлялись. Одна тетка спустилась за газетами, потом куда-то пошла, а когда через час вернулась и вновь увидела меня, с подозрением оглядела. Я испугался, что она позвонит в милицию и заявит, что на лестнице кто-то обосновался. Сидеть все время в одном подъезде и на одном этаже было глупо.

Отправился размяться на улицу. В полдень в поле моего зрения появилась Катька с Гамлетом. Мы зарулили в соседний сквер и даже перетащили скамейку, чтобы в просвет между кустами видеть нужный подъезд. Катька вытащила из сумки термос с кофе и бутерброды. Привязанный к лавке Гамлет вел себя невоспитанно и назойливо, все время лез пыльными лапами на колени и клянчил еду.

– Может, ты пойдешь прогуляться? – спросила Катька. – А мы пока тут походим, подежурим.

– Давай лучше вместе. Очень натуральная картина: девочка гуляет с собакой. Ясно, что живет поблизости. А я будто бы к девочке клеюсь.

– Клейся, – милостиво согласилась Катька.

Некоторое время мы прохаживались возле фирмы, пока я не сообразил:

– Неплохо бы узнать, чем в этой фирме занимаются.

– Продают оргтехнику, – невозмутимо ответила Катька.

– Откуда ты знаешь?

– Леша, ты, ей-богу… – сказала она и посмотрела на меня как на барана. – Вон на том углу огромная вывеска: «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА. Продаем оргтехнику». И адрес. Я вчера еще внимание обратила.

Хороший из меня сыщик, нечего сказать!

– А может, он и не придет? Тот, что тебе нужен… Может, он просто к приятелю заезжал или по делу.

– Все возможно.

– Он тебе очень нужен?

– Мы же договаривались? Без вопросов.

Катька не обиделась, но, если честно, она была вправе интересоваться, кого и зачем я выслеживаю. Она скрашивала мне томительное времяпрепровождение, и она была единственным человеком, к которому я обратился за помощью и сказал, куда иду. На всякий случай. Мало ли что могло случиться.

К фирме приближались мужчина и женщина.

– Внимание! – сказал я Катьке. – Объекты.

Я и через улицу, сквозь пыльное стекло, хорошо мог рассмотреть лица людей, но впервые я не только видел, но и слышал своих поднадзорных. Кстати, ни о чем путном они не говорили. Разговоры в автобусе и те интереснее.

– Объекты получают кодовое наименование: Семейный и Платформа.

Мужчина говорил о летнем отдыхе малолетнего сына, а женщина была обута в туфли на платформе. Катька сразу все поняла и одобряюще кивнула. Долго со мной гулять она, к сожалению, не могла из-за Гамлета, которому наскучило ходить взад-вперед, и он постоянно рвался с поводка и тянул за собой. Мы договорились, что Катька вернется к четырем, мы вместе завершим дежурство, а потом прогуляемся.

– А тебе действительно никуда не надо? – спросила Катька. – Ты же здесь с самого утра.

Я легкомысленно махнул рукой. Пусть думает, что у меня исключительной силы мочевой пузырь. Вообще-то таковым он не был, но зачем было раскрывать мои маленькие секреты.

После Катькиного ухода я забрался на чердак. Передвигался осторожно, чтобы не услышали жильцы на шестом этаже. Снаружи на карнизе ворковали голуби, и этот негромкий, убаюкивающий звук обволакивал меня и погружал в дремоту. Я встал и, стараясь не скрипеть кирпичом на полу, сделал несколько упражнений для рук и наклоны вперед. Потом я снова сидел у чердачного окна и силился вспомнить, откуда мне знаком этот запах сухого битого кирпича, пыли, голубиных перьев и помета. Я снова начал задремывать, а потому решил сменить место наблюдения. И тут, не успев подняться, я увидел, как к подъезду подрулил знакомый БМВ. Из него вышла вчерашняя троица.

С чердака я не мог разглядеть того, что было видно со второго этажа, и чертыхнулся. Однако я опять подумал: «Орлиноносый у них – главный». Один из спутников, похоже, был телохранителем: очень здоровый и подтянутый малый. Я окрестил его Бэтменом. Второй, худой и тщедушный, совсем не годился в охранники, я назвал его Туберкулезный. Все они скрылись в помещении фирмы, а я скатился с лестницы, как колобок, чтобы успеть на улицу и встретить их у парадного. Орлиноносый не мог узнать во мне мальчишку из трехлетнего Краснохолмского прошлого, а я еще никому не намозолил глаза, поэтому мог посмотреть на Орлиноносого вблизи, хоть и не сомневался, что это он. И послушать хотелось, о чем эти трое говорят.

Ждать пришлось долго, может час. В четыре, очень кстати, появилась Катька, и мы с ней расположились чуть не у самого подъезда. Сейчас для конспирации собака была бы нелишней, хотя рвущийся с поводка Гамлет для сыщика не находка.

– Когда выйдут, говори мне что-нибудь, будто треплемся, но не ори, чтобы не заглушить их. Вдруг что-нибудь важное ляпнут.

Наконец дверь открылась, но вышел из нее Очкарь и куда-то направился. Пришлось подождать еще, пока появились те, кого мы ждали. Да, вне всяких сомнений, это был Орлиноносый, его узкие глаза, кустистые брови, тонкий нос. Жесткое выражение лица человека, не знающего страха и жалости, смягчилось усами. Такие мужчины, я думаю, нравятся женщинам, и Катька это подтвердила, чуть дверца машины захлопнулась.

– А он красивый, – сказала она.

– Убийцы тоже не все уроды, – сказал я с раздражением.

– А ты думаешь, это он убил Люсю?

Вот чертова девка! Но, по крайней мере, не дура.

– Я вообще-то не про усатого говорила, – объяснила Катька, – про того, что чуток пониже.

– Его зовут Бэтмен.

– Откуда ты знаешь?

– А я думал, ты умная…

– Сам дал имя? – улыбнулась она.

– А как тебе усатый? Какое у тебя впечатление?

– Не знаю. Не понравился. Трудно сказать почему. Может, черный очень? А может, я сразу отнеслась к нему с предубеждением, то есть знала, что он нехороший человек. Какая-то угроза от него исходит.

– Сомневаюсь, что Бэтмен хороший.

– А я и не сказала – хороший, я сказала – красивый. И что ты привязался?

Дежурить больше не имело смысла, можно было отваливать. Теперь я знал, что Орлиноносый приезжал в «Руслан и Людмилу» не случайно.

Мы с Катькой вышли на Карповку и обошли Ботанический сад, утопающий в листве и травах некошеных газонов. В глубине матово светились пыльные стекла старинных оранжерей, и весь этот зеленый оазис щебетал и посвистывал, несмотря на то что день клонился к вечеру. В одном из проулочков возле Ботанического Катька обратила мое внимание на массивное здание и сказала:

– Спорим, что раньше здесь была церковь?

Мы подошли поближе и осмотрели здание. Куполов у него не было, а если бы поставить – оно вполне могло сойти за церковь.

– Купола были. Вот шея от главного, – показала Катька.

– В архитектуре эта шея называется барабаном, – сообщил я.

Странно, что я сам не обратил внимания на эту деталь. Наверное, я не очень наблюдательный человек, и есть вероятность, что и в слежке за Орлиноносым я многого не вижу, а если и вижу, то нет гарантии, что даю этому правильную оценку.

– Я хочу тебе что-то показать, – сказал я Катьке.

Отвел ее в больничный сад. Она с интересом разглядывала надписи и Али-Бабу на стенке и наконец изрекла:

– Класс! Надо сюда прийти, когда будет открыто.

– Тебе не кажется, что это портрет одного нашего знакомого?

– Какого же? – удивилась она.

– Орлиноносого.

– Совсем не похож.

Я всматривался в Али-Бабу, и чем дольше смотрел на него, тем больше убеждался, что и в самом деле не похож.

Дома я узнал, что звонила мама и, разумеется, интересовалась, когда я приеду. Я не был уверен, долго ли смогу испытывать ее терпение, и стал жаловаться Ди на притеснения и искать у нее поддержки.

– Никак не могу сейчас уехать, – сказал я с отчаянием.

– Понимаю, – ответила тетка. – По-моему, мать недолюбливает Катерину. И совершенно напрасно.

Она считала, что я не могу расстаться с Катькой, и сочувствовала мне. Мы долго обсуждали, как задобрить маму. Всякие хитроумные планы придумывали. Потом позвонила Катька с неприятным известием. Художники Сидоровы передали через соседей по даче, приехавших в город, что объявятся завтра.

– Я должна их ждать, а в котором часу они будут – неизвестно.

– Ты поедешь с ними на дачу? – спросил я кисло.

– Такой разговор был, но теперь я не знаю их планов.

– Что ж, – я сам чувствовал, как голос мой становится все отстраненнее и противнее, – жди своих художников. Лето продолжается, погода классная. Гораздо приятнее сидеть на даче, чем на чердаке караулить криминальных типов.

– Ты не обижайся, мне совсем не хочется тебя подводить. Но ты же понимаешь: я от них завишу. Это друзья родителей, они пустили меня жить в мастерскую… – В ее голосе появились виноватые нотки.

Она была совершенно права, но у меня жутко испортилось настроение. В результате мы договорились, что Катька дождется своих художников, а потом зайдет ко мне на Пушкарскую. Если я раньше освобожусь, то я к ней приду. И маршрут свой определили, чтобы не разойтись.

– Я постараюсь не поехать на дачу, – сказала Катька.

Вообще-то она вела себя все это время очень мило, очень по-дружески.

– Я, наверное, скоро поеду домой. И с этим типом из «Руслана и Людмилы» все ясно, так что покараулю завтра, и конец. Ты не отказывайся из-за меня ни от чего интересного.

Кажется, мы старались переплюнуть друг друга в благородстве, потому что она ответила:

– Я тебе честно сказала, что не хочу на дачу. И как я тебя могу оставить наедине с убийцами?

– Ну ты загнула! Кто тебе сказал, что это убийцы? Один из них – нехороший человек, но я даже не знаю, насколько нехороший. Может, все ошибка.

– А может, и не ошибка. А ты ведь завтра попрешься за ними в офис?

– Откуда ты знаешь? – удивился я, потому что думал об этом.

Пока не намозолил Орлиноносому и его сотрудникам глаза, надо было войти за ним (только вот под каким предлогом?) в контору, а там осмотреться и действовать по обстановке.

– Само собой напрашивается. Только для этого нам желательно быть вместе. А еще надо решить, вдвоем зайти или порознь, и дело какое-нибудь придумать.

Пожалуй, сыщик из нее получался лучше, чем из меня. Может быть, именно Катьке и нужно было рассказать всю историю? Но было две Катьки: та, Краснохолмская, с «Агатой Кристи», терпящая меня, когда ей было удобно и угодно, и нынешняя, петербургская, – словно другой человек. Я не был уверен, что в ближайшее время она не превратится в прежнюю Катьку или совсем иную, новую, неведомую. Меня это пугало, поэтому я и не мог ей довериться.

Глава 21

ПАПА КАРЛО

Я прекрасно отдавал себе отчет, что я собой представляю. Мальчик-переросток, спасибо, хоть высокий и не прыщавый, хотя отдельные прыщи бывают, и выдающиеся тоже появляются то на лбу, то на носу. А она – настоящая девушка, хорошенькая, беленькая, гладенькая, на таких и парни, и мужчины оборачиваются. Не дорос я до нее.

Когда же я доживу до такого возраста, чтобы чувствовать себя в нем комфортно? Судя по всему, этот возраст у людей непродолжителен. Сначала мечтаешь повзрослеть, чтобы тебя не отправляли спать, когда приходят гости и все садятся за стол, потом чтобы на улицу одного отпускали, а потом в город. Лилька Луговец с компанией моих одноклассниц хотели вырасти, чтобы краситься и ходить в туфлях на каблуках, а Зажигин – чтобы отмутузить отца, который драл его за малейшую провинность. У меня желание стать взрослым немного затормозилось после осознания того, что годы приближают меня к армии, но окончательно не пропало, потому что даже в такой благополучной семье, какой была наша, ребенок все равно бесправен.

У матери двойственное отношение к возрасту. Она говорит: «Быстрее бы на пенсию, уж и не знаю, как мне эти семь лет доработать!» Однако всем известно, что без работы она не представляет своей жизни. Еще она говорит: «На пенсии я буду бесплатно ездить на автобусах и электричках». Можно подумать, часто она на них ездит! С тем же постоянством она заявляет: «Сбросить бы годков десять!»

О более старых людях и вообще нет речи: они все помолодеть не прочь. А вот один друг Игоря хочет постареть на четыре года, чтобы осталось позади учение в заочном институте, который ему страшно надоел.

Наверное, нужно быть очень гармоничным человеком, чтобы жить с удовольствием в каждом отпущенном тебе году. «Где мои семнадцать лет?» – все время вопрошает Ди. А наш учитель географии, женившийся на подруге своей дочери, стал красить волосы хной и ходить, как ему кажется, пружинистой походкой, а на самом деле смешно подпрыгивая. Я однажды наблюдал за ним на улице, когда он возвращался с работы и думал, что его никто не видит, – сгорбившийся, понурый, еле плетется. А главное, крашеный!

Самое страшное быть смешным или жалким. Избежать этого можно только одним способом – быть самим собой. Правда, когда это связано с любовью – читал, да и сам догадываюсь, – некоторые люди становятся не просто смешными, но и достоинство теряют. Пересиливает любовь и достоинство и все остальное. Ну, у меня-то с Катькой явно не такая любовь, а может, и не любовь это вовсе. Не исключено, что у меня, как и у нее, ожидание любви.

Пришел я на свой наблюдательный пункт, а сам не машину с Орлиноносым высматриваю, а Катьку. Воображаю, как вырулит она из переулка с черным Гамлетом на поводке, в коротенькой или длинной развевающейся юбке, с косичкой или узлом на голове, складненькая такая, ловкенькая. В три часа, уже истомившийся ожиданием, я не про Орлиноносого подумал с досадой, а про Катьку: она не придет.

Я еще вчера знал, что ничего здесь не высижу, пора делать следующий шаг – проникнуть в волчье логово. Мне это ничем не грозило, зато, зайдя прямо за Орлиноносым в контору, я мог получить еще какую-нибудь информацию. Я собирался притвориться дураком, полным идиотом, спросить, продаются ли у них компьютеры, какой самый дешевый, а поскольку и такой для меня дорогой, не посоветуют ли, где купить бэ-у (то есть бывшее в употреблении) и сколько это может стоить. Таким образом, я смогу вступить в контакт, а дальше – как получится.

Ожидая машину, я мечтал, как уже было сказано, о приходе Катьки. Честное слово, я ее не ревновал, но чувства мелькали разные: и обида, и неприязнь, и отстраненность. Но главным было ожидание. Где ты, Катька? Неужели тебя насильно увезли на дачу? А может, ты забыла про меня? Или до сих пор ждешь своих художников?

В начале четвертого я понял, что дежурство придется прервать, иначе я напущу в штаны. Соколом полетел в укромный уголок и пробыл-то там всего ничего, а когда вернулся, машина уже стояла возле подъезда. Шофер за рулем. Возле машины прогуливается незнакомый здоровенный парень, которому я сразу же присвоил кличку Дружбан. Дружбан Орлиноносого. Возможно, это был еще один телохранитель.

Я неторопливо перешел улицу. Дружбан не обратил на меня никакого внимания.

Судя по двери с блестящей медной ручкой, новеньким зонтиком-навесом над подъездом, серебристым жалюзи на окнах, я воображал, что внутри какое-нибудь евро-, красота неописуемая с ковролином, искусственными цветами и пальмами, да мало ли что я воображал под словами «фирма» и «офис». Поэтому больше всего поразило, что на самом деле это был обычный магазин.

Всю стену занимала стеклянная витрина со всякими телефонами, за прилавком читал газету Очкарь, а у входа, в кресле, развалился Ежик, поигрывая пейджером. Он скользнул по мне взглядом, но ничего не сказал, а Очкарь даже глаз не поднял от газеты.

Открытая арка вела в другое помещение, но оно располагалось сбоку, его не было видно. Я прошел. В этой комнате на полках стояли компьютеры. Молодая женщина, сидевшая за столом, подняла от бумаг глаза и спросила меня официальным тоном:

– Чем могу быть полезна?

В этой комнате была еще одна дверь, наверное, за ней и находились остальные сотрудники фирмы вместе с Орлиноносым.

– Хочу купить компьютер, – сказал я без всякого энтузиазма. Не родился я актером, что поделаешь.

– У нас только оптовая торговля. – Она смотрела на меня как на досадное недоразумение.

– Но, может, мне здесь кто-нибудь посоветует…

– Совет один – обратиться в розничную торговлю.

Если Орлиноносый – «новый русский», то сотрудники у него ведут себя явно по старинке, совсем как государственные. Женщина смотрела на меня выжидающе, оставалось удалиться.

Снова я стоял у подъезда, соображая, как бы заговорить с Дружбаном, пока не заметил одного человека, сидящего на деревянном ящике возле соседнего дома. У него были бронзовые от загара лицо и лысина, вокруг которой – венчик длинных, торчащих в разные стороны пушистых седых волос. Сам маленький, узкоплечий, с небольшим брюшком, одетый в мятые брюки, джинсовую куртку и поношенные кроссовки. Одним словом, настоящий Папа Карло. Он мог быть кем угодно: от замотанного отца большого семейства и благопристойного гражданина до бомжа. И вдруг – черт возьми! – я понял, что за сегодняшний день вижу его не первый раз, и не второй, и даже не третий, но мне даже в голову не пришло, что этот человек чего-то или кого-то дожидается, а может, и выслеживает, как я. Конечно, он мог ждать кого угодно, но меня как молнией пронзило: Орлиноносого – вот кого он дожидается!

Дружбан о чем-то говорил с вышедшим покурить шофером, Папа Карло по-прежнему сидел на ящике и словно бы клевал носом, а я увидел Катьку и рванул ей навстречу. Почти одновременно с ее появлением открылась дверь конторы, и вышел Орлиноносый.

Все в этот день случалось глупо и некстати, кроме одного: Катька догадалась, что не надо ко мне приближаться, быстро пересекла улицу и скрылась в доме напротив. А Папа Карло вспорхнул со своего насеста, устремился к Орлиноносому и, подобострастно заглядывая снизу вверх ему в лицо, быстро заговорил.

Орлиноносый стоял ко мне спиной, и я успел подойти к ним почти вплотную, когда тот внезапно и с большой силой схватил Папу Карло за шкирку и потащил по тротуару, встряхивая на ходу. Он не говорил – раздавалось только шипение, из которого я мог уловить: «Слышишь, чтобы на сто километров не смел ко мне приближаться!» И еще много раз: «Слышишь?» и «Понял?». Папа Карло только лепетал: «Слышу, слышу», пока не отлетел далеко и стремительно, так что на ногах едва удержался. Так же молниеносно Орлиноносый повернул назад, и я оказался с ним лицом к лицу. Только на один миг его длинные лезвия-глаза скользнули по мне, словно рассекли, и вот уже захлопнулась дверца машины, и он уехал.

Без какой-либо цели я подошел к Папе Карло и спросил:

– Вы не ушиблись? – Хотя ушибиться ему было не обо что.

Он повернул ко мне недоуменные мутно-карие глаза и, что-то буркнув сквозь зубы, побрел, поправляя на ходу одежду.

Тут появилась Катька.

– Ну что? – спросила она.

Мы пошли, и по дороге я все ей рассказал, кроме того, что думал про нее и ждал.

– Во дела! – сказала она. – Но ты, брат Алеша, засветился. Завтра пойду в эту оптовую торговлю я.

– Это ничего не даст. Скажи лучше, как у тебя дела?

– Все в порядке. Гамлета уже забрали, завтра и сами уедут, а я остаюсь и могу жить в мастерской хоть месяц, так что рассчитывай на меня.

– А тебя на дачу звали?

– Но мы же договаривались, что я не поеду.

– А звали или нет?

– Звали, звали, – отмахнулась она.

Мы погуляли еще немного по Карповке и посидели на качелях во дворике детского сада. Он располагался в доме, где жили писатель Чапыгин и художник Филонов.

Когда я вернулся, Ди сообщила, что звонила мать и категорически настаивала, чтобы я явился без промедления. А чтобы ее требование не выглядело капризом, она нашла мне шестиклассника-переэкзаменовочника. Требовалось натаскать его по математике и заработать себе на зимние ботинки. Ботинок и в самом деле не было. И отказаться я не мог, хотя был уверен: только ради того, чтобы я вернулся, она и нашла ученика, проявив несвойственную ей предприимчивость. Вот что такое родительский произвол и почему дети хотят быстрее вырасти. Было, правда, и легкое чувство гордости: оказывается, я начинаю сам зарабатывать деньги! И не торговлей, не кражей и продажей ящиков для бутылок, а своим умом.

Я позвонил Кате.

– А как же я? – спросила она растерянно.

Аналогичная история, что накануне произошла у нее со мной.

– А можно переиграть с дачей, чтобы тебе туда поехать?

– Нет.

– Ты уж прости меня, пожалуйста.

А что я мог сказать?

– Когда линяешь?

– Послезавтра утром. Ди обещала маме.

– Я, наверное, тоже скоро поеду. Что мне здесь делать?

Мы договорились, что завтра с утра я зайду за ней. Ди тоже взгрустнула по поводу моего отъезда.

– Я ведь с Катькой допоздна шляюсь, мы же почти не видимся, – утешал я ее.

– Ну и что? Все равно – живой человек в доме. А давай завтра сделаем отвальную, Катерину позовем, я что-нибудь вкусненькое куплю?

– А давай в таком случае разберем антресоли, чтобы наш дом выглядел интеллигентно?

Ди попробовала сопротивляться: она говорила, что уже поздно, а разборка – дело долгое и ничего интересного там нет, в чем она убеждена. Но я уже тащил к антресолям стремянку, а она нехотя и ворча, что такими капитальными делами на ночь глядя не занимаются, пошла за пыльными тряпками.

Антресоли! Там была масса интересных вещей. У дверки – ящик с елочными игрушками, за ним – чемоданы, перевязанные стопки книг и газет, старая раскладушка с гамаком, потом два холста, рулоны ватмана, разнокалиберные рамы и рамки, а также большой гипсовый бюст Кирова и замечательная бронзовая лампа с подставкой-девушкой в тунике, держащей на поднятых руках обруч для абажура, и сам абажур с бахромой, когда-то желтый, а сейчас бурый от пыли.

Книги разбирать было некогда, я занялся холстами и ватманом. Тетка увлеклась чемоданами со старой одеждой. На одном холсте по низкому серому небу несло ветром рваные облака вместе с кудлатыми верхушками деревьев. Пейзаж мне понравился, он был с настроением, но, к несчастью, холст был серьезно порван. На другом, целом, в желто-голубом мареве двигался караван. Хороший караван, но, жаль, ни одна рама к нему не подошла.

Разумеется, Ди не знала, кто рисовал эти картины, и моя гениальная догадка, что «Парусник», «Ветер» и «Караван» писал один художник – это же по манере видно! – ничуть ее не взволновала.

– «Мой караван идет через пусты-ыню…» – невозмутимо напевала она, вороша старые тряпки и пояснив попутно: – Есть такая песня у Новеллы Матвеевой. «Мой караван идет через пусты-ыню, мой караван идет…»

Я так и не понял, то ли песня состоит из одной строчки, то ли Ди не помнит других.

Среди ватмана были сплошь чертежи, не представляющие никакого декоративного интереса, но среди них, когда я уже ни на что не надеялся, обнаружились две черно-белые акварели. Это были пейзажи Карповки. На одном – мостик, а за ним наш дом в странном ракурсе. На другом – Иоанновский женский монастырь, но еще не действующий, без крестов. У меня сомнений не было, что это рука бабушки.

– «Мой караван идет через пусты-ыню…» – деловито продолжала петь тетка, на минуту оторвалась от своих чемоданов и не очень уверенно подтвердила: – Наверное, она рисовала, если это Карповка…

Разборку антресолей мы закончили около двух ночи. «Караван» без рамы и пейзажи Карповки, которые я вставил в рамки, висели в гостиной, где, приезжая, я и жил. Вычищенная лампа встала на журнальном столике, правда, пока без абажура, который я вымыл платяной щеткой с мылом и сполоснул под душем. В углу на тумбе вместо облупленного горшка со «слоновым» деревом, покрытым мелкими мясистыми листиками, красовался Киров, тоже принявший душ. Пустые рамы, как у Сидоровых, Ди не дала мне повесить.

Когда я закончил с уборкой и развеской, она критически осмотрела мою работу.

– Все бы ничего, – сказала Ди, – но Киров – это уж слишком. Зачем он тебе понадобился?

– Это кич. Для стеба. Понимаешь?

Она только руками развела – не поняла.

– Ну, если тебе это нравится… Интересно, понравится ли ей?

Я рассчитывал, что понравится.

Взбудораженный бурной деятельностью, я долго не мог заснуть, и должны бы мне были сниться пыльные холсты, чертежи и рамки. А приснился вестибюль незнакомого современного дома. Я стоял возле почтовых ящиков, а он выскочил из-за угла, голова у него была неестественно длинная, как вертикально поставленный огурец, и лысая. Он не был похож на себя, но я знал, что это Орлиноносый и спасения нет. Закричав от ужаса, я проснулся, и тут же зазвонил будильник.

Глава 22

НА КРЫЛЬЯХ ЛЮБВИ

Два дня подряд Орлиноносый приезжал в контору около трех пополудни. Можно было подойти туда после обеда, но, поскольку этот день был у меня последним, решили заступить на дежурство с утра – чтобы наверняка. Катя запаслась и термосом, и бутербродами, которые мы тут же уничтожили, но Орлиноносый-то приехал около пяти! Я уже серьезно волновался, появится ли он вообще, хотя из своих наблюдений мало что извлек и нынче ни на что особенное не надеялся. Я мечтал пораньше освободиться и еще разок пройтись по Моховой.

Поджидая Орлиноносого, мы с Катькой пререкались, кому сходить за пепси и пирожками. Я не хотел оставлять ее одну, а она твердила, что я все равно вышел из игры, так что смело могу удалиться. Тут и подкатил его БМВ.

– Если тебя не будет через десять минут, я пойду на поиски, – предупредил я Катьку.

– И не думай! – ответила она на бегу.

Дверь пропустила Орлиноносого, и прямо за ним вошла Катька. Я посмотрел на часы: было без пятнадцати пять. Потом без десяти. Потом без пяти. Ровно в пять я нервно прохаживался по дорожке сквера и раздумывал: надо ли спешить на выручку? В пять минут пятого я увидел Катьку. Дверь ей услужливо открыл и придерживал Орлиноносый, продолжая о чем-то говорить. Наконец они расстались, Катька порхнула через улицу и устремилась мимо меня в переулок, а я за ней. Она шагала впереди чуть не до самого Большого проспекта, хотя из конторы нас уже не могли видеть, затем обернулась ко мне. Трудно передать, что было написано на ее лице, – удовлетворение и торжество. Она была похожа на холеного кота, которого до отвала накормили сметаной. Она только что не облизывалась.

– Он ко мне клеился! – выдохнула Катька.

– Поздравляю. Другой информации нет?

– Как сказать!

Она тянула время, переживая свою победу, она хотела, чтобы я взволнованно расспрашивал ее об этом замечательном факте, я же стоял как каменный, с запорным выражением на роже.

– Он президент фирмы. Зовут его Руслан Мусаевич Рахматуллин.

– И что дальше?

– Тебе этого мало? Можно узнать и побольше. Он мне свидание назначил.

– Ты сошла с ума! – взревел я. Люди на нас стали оглядываться, поэтому я подхватил ее под руку, поволок по Большому и орал шепотом в самое ухо: – Ты не ведаешь, что творишь! Забудь этого человека и этот дом! Ты не представляешь, насколько он опасен! – Слова застряли у меня в горле. Я ведь и сам не знал, насколько он опасен. Но я нутром чувствовал, что для Катьки он очень опасен. – Соблазнительный ты наш пончик, – сказал я со всем возможным сарказмом, – ты соображаешь, куда лезешь?

– А ты ревнуешь? – скромно опустив реснички, спросила она. – Я никуда не лезу. Я выполняю шпионское задание.

– Дура! – Кипение во мне внезапно прекратилось, и я сник. – Я же не шучу. Если бы ты знала то, что знаю я…

– Вот и расскажи, будет больше толку. Надо доверять своим помощникам.

– Сейчас! Уже рассказал! Я не могу это рассказать ни брату, ни матери, ни тетке. Никому! Это не моя тайна.

– А что ты один можешь? Придумываешь какие-то тайны испанского двора. Или французского. – Она обиженно поджала губы.

Я испортил праздник ее женской неотразимости, в чем ничуть не раскаивался. Но в последних ее словах был смысл. Она дежурила у конторы меньше меня, а узнала гораздо больше. Может, она сообразила бы, как распорядиться этим знанием? А еще я подумал, что, возможно, не посвящаю ее в тайну из боязни, что она не покажется ей серьезной, и пока Катька не знает ее, я выгляжу значительнее и загадочнее. Но, конечно, не стопроцентно поэтому.

– Не обижайся, – попросил я. – Я вообще-то рад, что ты приехала, и по городу с тобой очень здорово ходить. Ты мой очень хороший друг. Сейчас я не могу тебе все рассказать, пока не могу…

Нет, я не собирался ей рассказывать, но я видел, как теплеет ее взгляд, как она размягчается под действием моих слов. С женщинами все просто – разрядить напряженную ситуацию пара пустяков: попросить прощения и сказать что-нибудь приятное. Если, конечно, вопрос непринципиальный.

– Как ты узнала его имя?

– Когда вошла, секретарша ему говорит: «Руслан такой-то, вам факс от такого-то».

– Что значит «такой-то» и «от такого-то»?

– Ты меня не путай. Отчества я просто не расслышала. А от кого факс, нам не важно. Просто я рассказываю по порядку. Удалился Руслан в кабинет, а я – к секретарше, киваю на закрытую дверь – это та самая дверь в компьютерном зале – и говорю, что мне нужно к директору, но я забыла его отчество. Она тут же мне и сообщила, что он не директор, а президент фирмы, и сказала имя, отчество и фамилию. Ну, я и поперлась в кабинет.

– И что сказала?

– Во-первых, я назвала его по имени-отчеству, во-вторых, сказала, что мне нужен компьютер, но денег на новый родители не дадут. Не подскажет ли он, где можно купить списанный, старый. Я-де, мол, обращаюсь к нему как к знающему человеку, профессионалу, надеясь на его любезность, а кроме него, мне обратиться не к кому.

– Заранее придумала про списанный компьютер?

– По ходу. Я же не знала, как все сложится.

– Я вчера тоже спрашивал про старый компьютер. Но секретарша послала меня куда подальше.

– Не надо спрашивать у секретарш.

Нотки самодовольства снова промелькнули в ее голосе. Я с трудом удержал себя от язвительного замечания. Ведь она права. Она умеет лучше общаться с людьми, почему я должен заедаться по этому поводу? Тем более общается она по моей просьбе. Пусть гордится – решил позволить.

– И что дальше?

– Он сделал умный вид. Задумался будто бы. Потом предложил подождать его минут двадцать, пока он справится со своими делами, а тогда он отвезет меня в одно место, где, возможно, такой компьютер и найдется. Я сказала, что денег у меня с собой все равно нет, а он отвечает: главное – договориться. Вот и договорились: завтра в десять утра. Он угощал меня кофе с коньяком.

– Ты пила? – спросил я подозрительно.

– Отказалась, разумеется.

– Катька, – попросил я, – обещай мне, что ты с ним не встретишься.