Ведьмины круги (сборник) Матвеева Елена
– А что такого? – Она снова посмотрела на меня нарочито невинным взглядом и захлопала ресницами.
– А ничего, – попробовал я припугнуть. – Он с тобой так договорится, что потом тебя никакая милиция не найдет.
– Так уж и не найдет?
– Люсю не нашла.
– Это он? Я в общем-то догадывалась. У меня много разных догадок, зря ты скрытничаешь.
– Обещаешь, что не сунешься туда?
– Обещаю, – ответила она вяло. – Но если бы ты ввел меня в курс, я могла бы продолжить контакты и что-нибудь выведать.
– Опять двадцать пять! Я тебе уже сказал: может, ты и выведаешь, но никому уже не расскажешь.
– Ладно, держи сувенир. – Она протянула мне визитку Рахматуллина.
Молодец все-таки Катька!
На троллейбусе мы добрались до Невского, а там через Манежную площадь дошли до Моховой.
Здравствуй, Моховая! На торцевой глухой стене крайнего дома огромными буквами: «Я люблю Марину!» Здравствуй, церковь! Следующий раз я привезу тебе Люсину икону. Здравствуй, Театральная академия!
Мы смотрели на пыльную озерную гладь ее огромных окон, на дракончиков с собачьими мордами, и я в который уж раз думал: обидно, что я буду поступать в какой-нибудь заборостроительный институт. И вдруг Катька с сожалением заметила:
– Как жаль, что у меня нет никакого таланта!
Я наклонился и поцеловал ее в щеку, потом взял под руку, и мы двинулись к улице Пестеля. Она засмеялась и сказала:
– Мы с тобой как супруги, которые прожили вместе пятьдесят лет.
– На мой взгляд, здорово прожить пятьдесят лет вместе.
Мой отец говорил, что для мужчины важно два раза в жизни сделать правильный выбор. Выбрать профессию и жену. Сам он профессию не выбирал, надо было работать – пошел на завод, а в результате стал классным мастером. Не все от нас зависит, сказал он. Зато уж жену выбрал любимую и надежную. Тот разговор завершился приходом матери, которая начала орать, что раковина засорилась и второй день не функционирует, а он трепом занимается. Меня все это ужасно насмешило, и я сказал: «Не все от нас зависит». Отец засмеялся, обнял мать, а она отбивалась, продолжая кричать, но в конце концов тоже стала смеяться и беззлобно сказала: «Идите вы к черту!»
– Ты часто вспоминаешь свое детство? – спросил я Катьку, когда мы шли по Лебяжьей канавке.
– Нет, – отрезала она.
Тут я стал распространяться, что понятие «счастливое детство» всегда ассоциируется у меня с барской усадьбой и дворянским сынком, вроде Илюши Обломова, которого кормили с ложечки маринованными грибками, позволяли бездельничать и бегать по лугам на приволье. И только теперь я понимаю, что счастливое детство – это мои любящие родители и наш старый деревянный дом.
– Думаю, что многие даже и не подозревают, что у них было счастливое детство.
– У меня – нет, – сказала она. – Просто ты не все знаешь.
– А что я не знаю?
– У тебя своя тайна, у меня своя, – уклончиво ответила Катя.
Мужское любопытство по сравнению с женским весьма умеренное. Но она меня заинтриговала. Хотя, вероятнее всего, там и тайны никакой нет, намеренно напустила туману, чтобы отомстить за то, что я ей не доверяю.
– А я и не прошу ничего мне рассказывать. Живи со своей тайной.
Ди ждала нас с ужином, бутылкой кагора и пирожными. На Кирова был наброшен цветастый посадский платок, который я тут же снял. Когда мы с Ди оказались вдвоем в кухне, я спросил:
– Что это ты Кирова прикрыла?
– Ко мне женщины с работы заходили. И что, прикажешь объяснять им, что это кич? Ты меня ставишь в идиотское положение.
Грустный был прощальный ужин, а еще грустнее стало, когда провожал Катю на Чкаловский. Перед железной дверью, на темной и вонючей площадке, она сказала мне:
– Ди – замечательная женщина. Мне она очень нравится. Но немного жаль, что сегодняшний вечер мы провели не вдвоем. Может, я бы тебе рассказала, ну, о чем мы сегодня говорили. Просто должна быть подходящая обстановка – вдруг не расскажешь. И вообще, я должна дозреть до этого разговора, так что не обижайся.
– Я, наверно, тебя люблю, – сказал я, понимая, что она не оттолкнет меня и не обсмеет.
Катька ни слова не произнесла в ответ. Мы, словно во сне, подались друг к другу и стали целоваться, целоваться, и все это продолжалось целую вечность. Нас осталось в этом мире только двое, и сам мир не существовал. Это был открытый космос и полет. Этой весной мы тоже целовались, но тогда я не любил Катьку, а сейчас любил, потому что иначе про космос я бы ничего не узнал и про привкус обреченности, который был почему-то в этих поцелуях, словно мне предстояло ее потерять. Та кретинская гордыня, которая постоянно меня точит, не позволила спросить у Катьки, чувствовала ли она похожее.
Я хотел войти в мастерскую, но она не пустила, а потом был момент, когда она взялась открывать дверь, но тут я опомнился. Нельзя в мастерскую, потому что – нельзя. Оторвавшись от Кати, я быстро побежал вниз по каменным ступеням.
– Утром позвоню! – крикнула она вслед, и, пока я спускался, ключ не повернулся в замке, видно, она так и стояла, прислонясь спиной к железной двери.
Я летел по изрытому пыльному Чкаловскому. Состояние невесомости прошло, но легкость осталась. Надо ли было проявлять силу воли и уходить от Кати? Она меня не гнала, я сам сбежал.
Когда я вышел на Карповку и втянул носом свежесть с морским привкусом разлагающихся водорослей – «запах Венеции», я почувствовал себя таким счастливым и таким несчастным, что прямо хоть плачь, хоть смейся. Я ощутил космос на поганой вонючей лестнице и, не зная точно, все же догадывался, что это не просто так, не только плотские томления и восторги, это любовь. У меня любовь! Интересно, сколько любовий мне предстоит в жизни?
Говорят, фраза «на крыльях любви» – штамп и пошлость. Может быть. Зато она точная. На крыльях любви я летел вместе с чайками. Они над водой – я над набережной. И даже в этом блаженном состоянии червь гордыни просверлил свою дырочку, я подумал со страхом: «Если Катька меня не любит, как я ее, что вполне возможно, если она будет смеяться надо мной и унижать, неужели я буду это терпеть? Нет! – сказал я себе и вспомнил еще одну пошлую фразу: – «Я наступлю на горло собственной песне».
Постоял у парапета, чтобы не сразу возвращаться к тетке и еще немного побыть со своими воспоминаниями о космосе. И когда я смотрел на воду и старые тополя на другом берегу, меня уже ничто не беспокоило: ни сомнения, ни гордыня. Мне казалось, что все у меня в жизни сложится отлично и я всего добьюсь. Найду свое призвание, чтобы работа стала не только зарабатыванием денег, но и радостью. Найду жену, любимую и надежную. Но это позже. Сейчас мне никак не хотелось жениться. И честного милиционера найду, чтобы рассказать про Люсю и Руслана Рахматуллина.
Заснуть долго не мог, в голове крутилась и крутилась надоедливая песня: «Вот такая вот зараза, девушка моей мечты!» Повторял ее, повторял, а сам видел персиковое Катькино лицо с распущенными, как у русалочки, волосами.
Глава 23
ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК!
Обычно мы едем на пассажирском ночном, хотя можно ехать двумя электричками или электричкой и автобусом. В последних случаях происходит большая потеря времени из-за несовпадения расписания. Вообще-то я люблю добираться на перекладных, и мне очень не хотелось домой, поэтому я решил потерять время.
Отец говорил: если человек куда-либо опаздывает – он неинтеллигентен, если же он опаздывает на поезд – он дурак. Я никуда не опаздываю, а на поезд прихожу чуть не за час до отправления.
Утром я проводил тетку на работу, обнялись с ней, расцеловались. Потом позвонил Катьке, и у нас состоялся очень душевный разговор, полный скрытого смысла и вздохов. Я чувствовал, что между нами полное взаимопонимание, никакой гордыни, никаких шпилек и взбрыкиваний, сплошная гармония.
– Ну как ты? – спросил я.
– Ничего.
– А вообще?
– Ой…
– Что?
– Ничего.
– А что ты делаешь?
– Пью кофе.
– А я уже.
– Так ты уезжаешь?
– Угу.
– Тоска.
– А ты скоро приедешь?
– Думаю, да.
– Это точно?
– Да.
– Я тебя поцелую?
– Можешь не спрашивать.
– Тогда я целую тебя миллион раз, – сказал я и повесил трубку.
Я ждал, что она перезвонит. Я ждал еще час. Телефон безмолвствовал.
На вокзал, как всегда, я явился заблаговременно. У платформ, откуда уходят электрички, понаблюдал за людским кишением и внимательно изучил содержимое витрин пищевых, книжных и галантерейных ларьков. Купил по дешевке (стоит две тысячи, как батон) пухлую брошюру «Екатерина II и ее любовники», а за четыре тысячи – баночку фанты. Потом я обследовал здание вокзала, почту, здравпункт, камеры хранения.
В милиции мне явно нечего было делать, но я остановился возле стенда с листовками «Внимание! Розыск!» и стал их рассматривать. Весьма красивая молодая женщина, оказывается, была мошенницей. Приятный на вид парень – опасным преступником. Глянул на очередную фотографию и обомлел. Блестящая лысина и волосы от висков, как пушистая юбочка. Глаза усталые и печальные, будто целый день трудился он топором и стамеской, думая о пропавшем Буратино.
«РУВД Петроградского района г. Петербурга разыскивает Агамеляна Эдуарда Вартановича…» – прочитал я.
Папа Карло! Участник недавнего вооруженного нападения на магазин!
«Его приметы: на вид около 50 лет, рост около 165 см, худощавого телосложения, волосы полуседые, длинные, ото лба и по центру головы – лысина, лицо небритое, смуглое. Был одет: куртка из джинсовой ткани, брюки темные, кроссовки».
Ниже была наклеена газетная заметка с личным обращением начальника уголовного розыска к скрывавшемуся преступнику.
«Эдуард Агамелян, я рекомендую вам добровольно сдаться в ближайший отдел милиции. Двое ваших соучастников нами задержаны, третий убит при оказании вооруженного сопротивления. Нам известно, что вы вооружены, поэтому в соответствии с законом в отношении вас тоже может быть применено оружие.
Я обращаюсь к родственникам и знакомым Агамеляна: посоветуйте ему добровольно прийти в милицию, тогда мы гарантируем ему жизнь».
Несколько раз я лихорадочно перечел текст, а потом табличку на дверях милиции. Меня смутило слово «транспортная», то есть вокзальная. А когда я попал к дежурному, мои опасения даже усилились. Здесь было скопище задержанных подозрительных типов. Один из них называл себя командированным, хотя по виду был типичным бомжем. Он утверждал со слезами на глазах, что у него украли документы и деньги. Я понял: здесь своих разборок навалом и всерьез меня вряд ли кто примет.
В коридоре я натолкнулся на парня в камуфляже и спросил, где Петроградское РУВД, но он знал только про ближайшее отделение милиции. Оно было рядом, в десяти минутах хода.
Дежурный мент сидел за стеклянной перегородкой в холле. Здесь было светло, чисто и безлюдно, все способствовало моим намерениям. И я все еще успевал на свою электричку. Однако вместо заявления о преступнике я спросил у мента адрес Петроградского РУВД. Он полистал брошюрку и сказал: «На Большой Монетной». Это недалеко от улицы Рентгена, где я репетиторствовал.
Честное слово, я не специально затягивал отъезд, действовало что-то подсознательное. С одной стороны, я был уже в пути, ехал домой, с другой – задерживали не зависящие от меня обстоятельства. Так я себе и сказал: от меня это не зависит. Перекинул ремень сумки через плечо и отправился на свою любимую Петроградскую.
Дежурный оперуполномоченный, майор Николай Никитич Лопарев, впечатление производил приличное. Я сказал ему, что видел Агамеляна на Пушкарской, он о чем-то просил президента фирмы «Руслан и Людмила», но тот велел ему не попадаться на глаза. Отдал и визитную карточку Орлиноносого, а на ней записал номер его машины. Опер спросил, есть ли у меня документы. Я вытащил свидетельство о рождении, которое мать всегда предусмотрительно сует мне в дорогу. Также я дал свои и теткины координаты.
Наверное, майору еще не было тридцати, а может, чуть за тридцать. Лицо серьезное, непроницаемое. Но когда он писал, то надевал очки, и оно становилось добродушным и очень симпатичным. Смотрел я на опера Лопарева и соображал, можно ему верить или нет. Было большое искушение рассказать про мою давнюю встречу с Рахматуллиным и про Люсю. Но я боялся, что Рахматуллин купит опера, и еще хуже – опер заложит меня, скажет, откуда у него информация. Я же не мог попросить: «Дяденька, не рассказывайте, кто вам настучал». Во-первых, это недостойно, во-вторых – нерезультативно. Опер может пообещать и все равно рассказать. Оставалось надеяться на его порядочность.
– Проверьте получше Рахматуллина, – попросил я.
– В обязательном порядке, – ответил Лопарев, глядя сквозь очки, в которых глаза его становились огромными и задумчивыми.
Я не верил милиции, но я не верил также, что весь мир – сточная яма. Нет сомнений, что вокруг много хороших, честных людей, и среди милиционеров в том числе. Беда, что я ничего не понимал в этой жизни и чувствовал себя абсолютным дураком. Со своими откровениями я решил повременить и спросил Лопарева, можно ли к нему зайти, когда я буду в Петербурге.
– Заходи, Алексей, – ответил он, записал свой телефон и пожал руку. Я уже в коридор вышел, когда он закричал вслед: – Леша, Леша, ты свое свидетельство о рождении забыл!
Я позвонил маме и сказал, что еду на вокзал.
Глава 24
«ПРИЕЗЖАЙ, ПОЖАЛУЙСТА!»
В Краснохолмске меня встретила накаленная до предела мать, правда, радость встречи и рассказ про опознание бандита ее остудили.
Хотя отпуск у матери не кончился, она каждый день ходила в школу. Там шел серьезный ремонт, какие-то потолочно-чердачные балки подгнили. Школу давно пора было чинить, но деньги нашлись, когда крыша стала угрожать свалиться детям на головы. Ремонт обещали закончить в лучшем случае в конце октября, а нас на это время предполагали целыми классами распихать по разным школам.
На следующий же день после приезда я начал занятия с мальчиком Вовой, а так как времени до переэкзаменовки оставалось мало, приходил к нему чуть не каждый день. Я немного загордился и воображал себя опытным репетитором.
Вечерами я ждал звонка от Катерины. Я хотел, чтобы она сама позвонила, но телефон молчал. Мне нужно было удостовериться, что она не забыла наш прощальный вечер, думает обо мне и скучает. Я телепатировал ей: позвони, позвони! Безрезультатно.
Такое ожидание подобно ржавчине, даже хуже. В голову начинают приходить глупые, обидные и даже подлые мысли. «Если бы она скучала, – думал я, – давно бы приехала. И вообще, она очень странная девчонка и большая эгоистка, чтобы испытывать глубокие чувства. В Петербурге ей было скучно, она надеялась на общество художников, красивую жизнь, а ей – фига с маслом. Тогда она схватилась за меня. На безрыбье и рак – рыба.
Вполне вероятно, что она укатила на дачу и приятно проводит время в обществе юного гения. Ну и пусть он без руки, он все равно будет художником, а главное, у него жилье в Петербурге, куда она рвется всеми силами души. А то, что руки нет, это только славы прибавит, внимание к нему привлечет! А может, она придумала, что он безрукий, чтобы меня успокоить?»
Я считал себя беззащитным перед своей любовью. У меня не было никакой гарантии, что, вернувшись, она не даст мне от ворот поворот. Я размышлял, как пережить это и сохранить достойный вид, убеждал себя: она самая заурядная смазливая девчонка. В моей жизни таких будет сто штук. И они пройдут стороной. Это же смешно вообразить, что в пятнадцать лет я встретил роковую любовь и это моя судьба. В пятнадцать лет все кажется роковым, даже провинциальная девочка, которая фантазирует и выдрючивается, чтобы показаться интересной.
А еще я вспоминал, как на лестнице, в состоянии космического опьянения, она хотела открыть дверь мастерской, чтобы мы вошли туда. Это же я ее остановил! Может, это было ошибкой?
За неделю я заржавел от своих переживаний. Звонил тетке только затем, чтобы спросить, не объявлялась ли Катька. Разумеется, нет. Мне даже в голову не приходило, что она тоже может ждать моего звонка и испытывать нечто похожее. Почему она должна быть уверена во мне, если я думаю о ней так плохо? Про какую такую тайну она говорила?
Мне давно надо было сделать первый шаг. Когда я осознал это, то вспомнил Рахматуллина и назначенное Катьке свидание. Я похолодел. Тут же набрал петербургский номер. Трубку никто не снял. Я звонил ей всю ночь. Рахматуллин представлялся мне в образе Али-Бабы, в халате, чалме и с подносом, уставленным яствами, в руках, зловеще усмехающимся, с узкими щелями глаз и орлиным носом.
С утра нужно было звонить майору Лопареву. Надо было поставить всех на ноги. Я потерял много времени на ожидание звонка и глупые мысли. Они не оставили меня даже в эту ночь, когда мне было по-настоящему страшно. Я решил: очень вероятно, что Рахматуллин тут ни при чем. Есть еще два реальных предположения: либо она ночным поездом едет домой, либо художники забрали ее на дачу.
Утром, прежде чем звонить Лопареву, я связался с Катькиной матерью и спросил, когда та приедет. Она ответила легкомысленно: «Как соскучится, так приедет». Осторожно, чтобы не испугать ее, я заметил, что звонил в Петербург, но телефон не отвечает, на что она спокойно заявила: «Я позавчера говорила с Сидоровыми, они все вместе уезжали на дачу».
Вот все и встало на свои места. Катя на даче. Рахматуллина она выбросила из головы, и слава богу. Главное, с ней ничего не случилось. После пережитых ночных страхов я чувствовал апатию. А Катькина мать все-таки милая тетка и прекрасно ко мне относится.
Я последний раз позанимался с мальчиком Вовой и в тот же день узнал потрясающее известие. В школе была комиссия, на ремонт выделены дополнительные средства, и сейчас там начнется настоящий аврал. Расформировывать нас не будут, просто занятия начнутся не первого сентября, а первого октября. На зависть всем Краснохолмским школьникам наши каникулы продлеваются на месяц. Перспективы мне нравились, только я подумал, что Катька теперь может просидеть в Петербурге еще месяц!
Вечером, ни на что не надеясь, я позвонил в мастерскую. Катька сняла трубку.
– Ты собиралась вернуться, – сказал я, – и что же?
– Два дня я была на даче.
– А перед дачей?
– Ходила в Русский музей, в Кунсткамеру и в Зоологический. – И помолчав: – Я скучала по тебе.
– Что ж в таком случае не приехала? Родные пенаты ждут.
– Не могу.
Мне показалось, она всхлипывает.
– Что случилось, Катя?! – испугался я.
Она в голос ревела на том конце трубки.
– Катенька… Что произошло? Тебя обидели? Катька?!
– Не хочу! – прокричала она. – Ненавижу пенаты! Приезжай. Я тебя очень прошу, Лешка! Приезжай, пожалуйста, мне очень плохо. Я тебя умоляю!
– Катя, успокойся! – сказал я твердо, как смог. – Я выезжаю ночным. Завтра утром буду у тебя.
Сидел у телефона и не знал, что и думать. Времени у меня в запасе было много. Предстоял неприятный разговор с матерью. Как ей объяснить отъезд? Разговор по телефону она не слышала: у нее гремит телевизор. Но я же не могу сказать, что сломя голову мчусь на зов Катьки! Она будет вне себя. Сказать, что меня вызывают в милицию на опознание? Я бы и сам в это не поверил. Значит, опять: «Ни о чем не спрашивай, мама, доверься мне». А она: «Я боюсь за тебя, а хуже всего неизвестность».
Она права! Но что ей тяжелее пережить: неизвестность или Катьку?
Я боялся разговора и понимал, что окончить его сможет только мой уход на вокзал, а потому намеренно тянул время. И я знал, что все равно уйду, в любом случае. Я только что получил деньги за репетиторство, на билет просить не надо.
Пошел к матери. Было все даже хуже, чем предполагал. Мы орали друг на друга. Тошно и стыдно вспоминать. Потом, хлопнув дверью, я удалился к себе, стал бросать в сумку одежду, а сам повторял: «Разве это нормальная жизнь? Когда мне дадут жить?» И тут зазвонил телефон.
– Не надо приезжать, – сказала Катя. – Я уже выхожу на вокзал. Встретишь утром?
– Встречу.
И снова я сидел у телефона в полной растерянности. Ничего себе поворотики! И что теперь? Идти к матери каяться, убеждать ее, что прежние мои слова ничего не значат, что я люблю ее и никуда не поеду? А если Катька позвонит через десять минут и опять назначит свидание в Петербурге?
Посидел-посидел – и пошел к матери просить прощения.
Глава 25
БИНОКЛЬ
Встретил Катьку. Неловко чмокнул в щеку. Забрал ее сумку.
– Что это у тебя семь пятниц на неделе? – спрашиваю.
– Больше не могла там оставаться. И возвращаться тошно. Но возвращаться-то все равно нужно.
– Не всем же родиться в Петербурге.
Между нами была явная напряженка. Возле парадного она сказала:
– Ладно, позвони как-нибудь.
– Как-нибудь позвоню, – ответил озадаченно.
Зайти не пригласила. Ну и ладно.
До вечера вытерпел – обижался, а потом все-таки позвонил. Сказала: заходи.
И что же я увидел? Все вернулось на круги своя. Лежит на тахте с отрешенным видом, в наушниках, с плейером на груди. Взялась за старое. Стою, подпираю дверной косяк. Она снимает наушники.
– Харэ балдеть, – говорю. – Снова в мечтах о кудрявом ангеле? Может, мне тоже о нем помечтать? Вдвоем веселее.
Она спустила с тахты ноги, протягивает наушники. Надел. Это была не «Агата Кристи». В наушниках звучала невыразимо печальная флейта.
– Знаешь, что это?
– Знаю, только фамилия из головы вылетела. Когда я слушаю это, мне всегда видится широкий зеленый луг и я вспоминаю отца и Люсю.
– Морриконе его фамилия.
Теперь мы сидим рядом, безынициативные, сложив ручки на коленях.
– А помнишь, ты обещал свозить меня за грибами в какой-то красивый лес, который любил твой отец?
Договорились идти завтра утром. Еще немного посидел, делать было нечего, говорить не о чем. Явились ее родители – поддатые и счастливые. Отец у Катьки очень красивый мужчина, всегда одет с иголочки, очень элегантный – шляпы носит. И мать обаятельная, кипучая, в ней много жизни. В ушах у нее длинные серьги покачиваются, а на руках кольца и перстень с большим фиолетовым камнем. Ввалились под ручку, смеются, и я о своей маме невольно вспомнил: сидит на кухне в отцовском старом свитере и телик смотрит – все подряд. Или кроссворды решает.
На следующий день опоздали на удобный автобус, до места добрались только к десяти. Я давно не ездил этой дорогой, но как же хорошо я ее помнил, как знал всякий участок и поворот! И придорожные домики с голубыми наличниками, и журавль возле дома на высоком фундаменте, выложенном из валунов, и старую цементную скульптуру близ обочины – олень с оленихой и олененком, и внезапно открывающиеся глазу красные обрывы, поросшие по гребню старым сосняком, – все я узнавал. Эти потрясающие обрывы выглядели совершенно естественными, но, возможно, были рукотворными. Наш Краснохолмск и возникновением своим, и названием обязан отложениям ярко-красной глины, которую в конце прошлого века обнаружил какой-то инженер и распознал в ней ценное сырье для алюминия, и не только для него. Не исключено, что эти обрывы – старые разработки глины, хоть и выглядят созданием природы.
В лес ведет дорога через обширный выпас с длинными и приземистыми зданиями ферм. В детстве я находил здесь горки крупной серой соли, выбирал кристаллы почище и попрозрачнее и лизал. Может, теперь соль не завозили, а может, складывали в другом месте. Лес начинается за ручьем, и вскоре слева, на взгорке, открывается уютная вересковая поляна. Перед началом «грибалки» мы с отцом присаживались на ней, отец закуривал, а я съедал яблоко. Мы с Катькой традицию не нарушили – выпили кофе из термоса. Мне очень хотелось, чтобы лес ей понравился. Оказалось, что она совсем не знает названий трав и цветов.
Грибов было мало: сказывалось сухое лето. Катька не отличала съедобных от поганок. Я собирал всё подряд: травки, цветки, грибы, мхи – и показывал ей. Для меня лес даже без грибов хорош, а чтобы увлечь новичка, грибов должно быть много, тогда и интерес появляется, и азарт, и лес кажется симпатичным и приветливым. За час я нашел всего один белый, два подберезовика и ни единого красного. Чаще всего встречались разноцветные сыроежки, особенно меня привлекали молодые, крепко сидящие в земле куполки, не раскрывшиеся еще, с белоснежными, туго спрессованными пластинками. Черника еще не отошла, так что Катя надолго устраивалась в черничниках. Я все время говорил: посмотри, посмотри – и спрашивал себя: не раздражает ли ее это, не устала ли она? Одним словом, я был так озабочен ее отношением к лесу, что сам не получал почти никакого удовольствия.
Но, кажется, ей нравилось. Когда она находила что-нибудь интересное, звала меня. И не жаловалась, не просилась на привал, а когда черпнула резиновым сапогом болотной жижи, вытряхнула ее, выжала шерстяной носок и пошла дальше. Все это были положительные знаки.
Мой любимый лес хорош разнообразием. Горушки сменяются низинками, вересковые или беломшаниковые пустоши – старым бором или молодым сосняком; встречаются овраги, поляны, озерца и бочажки. Вьется петлями через весь лес речка Красная. В городе она достаточно широкая, а здесь, ближе к истоку, узенькая и мелкая. Течение быстрое, берега то неприступные, высокие и обрывистые, то пологие, покрытые густой и сочной, словно расчесанной, травой. Можно найти песчаные уютные пляжики.
Вечерело. В поисках уютного места для привала мы пересекли сухое болото, поросшее невесомым пушистым хвощом, стлавшимся под ногами, словно зеленоватый туман. А потом попали в заколдованный ельник, покрытый ржаво-красным скользким ковром прошлогодней хвои. Гигантские черные еловые стволы окружены были понизу прозрачным кружевом сухих веток. Редко где выбивалась заячья капустка и веточки майника, и грибов тоже не было, даже погани. Только высились, как сторожевые посты, башни красных муравейников. Идем через этот мрачный ельник, а он не кончается, и вдруг дорогу пересекает сочно-зеленая моховая канава.
– Мы не заблудились? – спрашивает Катя.
Пока не скрылось солнце, я не беспокоюсь, ориентируюсь по нему лучше, чем по компасу. Но ельник меня тоже стал нервировать. Не помню, чтобы мы с отцом натыкались когда-нибудь на это странное место. В лесу часто так: новое кажется уже виденным, а знакомое – новым. Долго мы брели по нескончаемому ельнику, пока наконец не вышли в светлый лес. Здесь росли прямые и долговязые березы, высоко в небе прикрытые легкой ажурной накидкой листвы.
Солнце, уже пошедшее на закат, било из-за стволов. Мы вытащили из рюкзаков еду и термосы. Катя раскладывала припасы, а я сидел лицом к солнцу и смотрел. Мощное горнило оплавляло тонкие и стройные свечи стволов, заливало раскаленным жаром, смазывало их геометрическую правильность, параллельность, и я увидел порталы, арки, переходики, башенки. Словно волшебный огненный готический собор стоял там – впереди.
– Посмотри, – сказал я Кате, – видишь, это же готический собор! Колонны, высокие окна, галереи.
– Как тихо, – сказала она, будто и не слышала моего замечания. – Совсем нет ветра. Мне было бы страшно здесь одной. А тебе?
Мы ели яйца, сваренные вкрутую, хрумкали огурцами и запивали чаем. Кругом действительно такая тишина стояла, что слышно было падение листка, а дробь дятла прямо-таки била по барабанным перепонкам.
– Я тебе тогда хотела сказать одну вещь, в Петербурге, помнишь? Может, и не надо говорить? У меня были разные подруги, все время хотелось кому-то из них рассказать. Ну а потом мы ссорились, расходились, и каждый раз я думала: вот здорово, что не сболтнула!
– Если потом будешь раскаиваться, лучше помолчи.
Я почувствовал, что не тех слов она от меня ждала. Мы еще какое-то время жевали, пока она не сказала:
– Ты думаешь, у меня дома все замечательно? Думаешь, дочь обеспеченных родителей, пустая, избалованная, птичьего молока ей не хватает, а она бесится?
– Я ничего не думаю – я просто хорошо к тебе отношусь.
– Ты знаешь, что мой отец пьет?
– Но он же не алкоголик?
– А ты знаешь, что он изменяет матери?
– Откуда мне знать?
– Все очень плохо. Между ними все плохо. И я их ненавижу. И жить в своем постылом доме не могу.
От таких откровений я растерялся.
– В пятом классе я узнала про отца. Мне подарили театральный перламутровый бинокль. Дельный подарок для Краснохолмска, правда? Но мне он понравился, я его даже в школу таскала. Это был конец октября, деревья уже листву сбросили. Однажды на перемене я смотрела сквозь голые ветки прямо в окна нашей квартиры. Я и раньше смотрела, но в тот раз меня заинтересовало, почему у нас горит свет. Сумрачное такое утро было, но свет-то зажечь некому: родители на работе. Я подумала, что кто-то из них вернулся. И я увидела кто\ Такое там увидела! Отца увидела и женщину. Я ушла из школы, ходила по улицам, а где – не помню. Знаю, что в парке была. Вода в прудах серая, свинцовая. Я там бинокль утопила. Мокрый снег валил, слякоть под ногами, фонари зажгли… Когда домой вернулась, там переполох был. Я никому ничего не сказала. Потом жалела, что бинокль выбросила, и всю зиму смотрела в окна нашей квартиры. Свет по утрам больше не загорался, а потом и зима прошла. А еще я отца видела с какой-то на улице… Я ведь когда-то его очень любила, даже больше матери.
Голос у Кати дрожал, она то и дело вздыхала и на некоторое время замолкала. Но, кажется, не плакала. Я боялся смотреть на нее.
– Но это еще не всё. Позже я сделала второе открытие. Оказалось, мама все знала! Про измены отца! У нас дома происходили неприятные разговоры и даже скандалы. Они прямо ничего не называли, но теперь я стала понимать, из-за чего сыр-бор. Суть в том, что отец всегда изменял матери. И ты думаешь, когда отец шлепнулся с пьедестала, на который я его возвела, мордой в грязь шлепнулся, я стала жалеть мать? Ничего подобного! Не могу объяснить почему. Не уважала я ее, что ли? Хотя тогда я еще ничего такого про нее не знала. Она в то время только-только стала заведующей в детском садике, носила с работы продукты, а я даже не задумывалась об этом, считала в порядке вещей. Но потом я обнаружила, что мать не только кормит нас с отцом, но и одевает и всё-всё-всё покупает мать. Отец мало зарабатывал, но и мать вроде бы скромно. А дома появлялись хорошие вещи, у матери дорогие тряпки и косметика. Родители стали систематически ходить в рестораны, а дома она ждала его с работы с бутылкой какого-нибудь особенного коньяка и всякими деликатесами. Жизнь стала сплошным праздником. И я заметила, что отцу это нравится, он даже после работы перестал задерживаться. Нашла мать способ, как отвадить его от женщин. Но она его спаивает. Целенаправленно. Я это вижу, не слепая.
– Ты не преувеличиваешь? – спросил я озадаченно.
– Нет. – Она уже не вздыхала, а голос из плачущего стал злым. – Так что и одета я, и накормлена, и репетиторы мои, и удовольствия – на те же ворованные деньги. Ясно? Зря я тебе рассказала? Теперь будешь меня презирать?
– Ничего не зря. У каждого человека кто-то должен быть, кому можно все рассказать. Только… – Я замялся. – Ты говоришь – ворованные деньги. Ее могут поймать на этом деле?
– На каком таком деле? В ее садик водит детей и внуков вся городская администрация. И взятки дают или подарки, назови как хочешь. Спонсоры из кожи вон лезут. Бассейн построили, спортивный зал. Мать и с этого снимает пенки. Она ни к кому в карман не залезает, документы не подделывает, ей не страшна никакая проверка.
– Что значит – назови как хочешь? Ты вроде бы обвиняешь мать в воровстве, а получается, что закон она не нарушает.
– Она нарушает нравственный закон.
– Кать, может, не все так плохо? Сама знаешь, сейчас предпринимательство носит разные формы… И вообще. Я же твоих родителей не раз видел. Они тебя любят. Мать за тебя беспокоится.
– Для матери я всегда была козырем. Чтобы отца удержать. Сначала – я, а теперь – водка. Она нашла мне достойную замену.
– Это ты со своей точки зрения… А она любит и его и тебя.
– Мне отвратительна такая любовь!
Она сидела с каменным лицом, напряженная и настороженная. Утешать ее, спорить было бесполезно.
– Я утром решила, что все тебе скажу, и будь что будет. Уже сама я просто не справляюсь. Не знаю, как быть. Иногда я впадаю в страшное отчаяние. Говори же что-нибудь, не молчи!
– А что сказать?
– Что думаешь про все это?
Может, я что-то и думал, но не додумал. Я обнял ее за плечи. Так мы и сидели в горестном молчании, пока Катька не принялась собирать остатки пиршества и распихивать по рюкзакам.
Солнце запуталось в закатных облаках и мутно просвечивало через них. Волшебное видение готического собора погасло, стерлось. Теперь это был обычный мрачноватый лес с тонкими струнами белых березовых стволов. И уныло стало, одиноко, словно душа в кулачок сжалась. Шли мы по дороге рядом, и слов друг для друга не было. В ушах стоял стон комариной стаи, а отдельные особи у виска или шеи прямо-таки взвизгивали, готовясь вонзить свой тонкий хоботок-жало.
Шли долго, на шоссе выбрались в сумерках. Мама сказала, что Катькина мать звонила ей в последние часы чуть не каждые десять минут и даже плакать принималась. Только тут я понял, что надо было ответить Катьке. Надо было сказать ей, что, какие бы ее родители ни были, они любят ее больше, чем она их.
Разговор с Катькой не выходил у меня из головы, и вечером я спросил мать:
– Мой дедушка ведь пил? Как ты к этому относилась?
– Очень отрицательно. А что это ты вспомнил?
– Да вот, интересно.
– Видишь ли, пьяный он был очень нехороший, буйный. Мы все боялись попасться ему под руку. Бабушка ему прощала, а я – нет, и когда умер, не могла забыть, даже в снах видела его пьяным. Я сказала об этом Дианке, она на меня набросилась, говорит: ты с ума сошла, отец уж десять лет в могиле лежит, а ты, видишь ли, простить не можешь! Тогда на меня просветление нашло. Я подумала, может быть, впервые подумала: бедный папа… Он любил нас как умел. И жизнь свою прожил как умел. До войны в академию поступил, мечтал художником стать, а потом не смог доучиться, работал оформителем. Что ж мне его обвинять и судить? Он был моим отцом, и он умер. Вот и вся история.
Совсем поздно вечером я позвонил Катьке.
– Кать, – говорю, – ты хотела, чтоб я сказал что-нибудь. Сказать?
– Да, – отвечает.
– У всех свои проблемы, не только у тебя. И не думай, что у тебя самые серьезные. На самом деле у твоих родителей проблемы тоже о-го-го. И на самом деле я думаю, что ты своих родителей не ненавидишь. Ты их любишь, только это все скрыто под обидой, под шелухой. И ты их не исправишь. Прости их.
– Интересные вещи ты говоришь. Я обдумаю, – сказала она, но серьезно или скептически – не понял.
Глава 26
ЛЮСИНА УЧИТЕЛЬНИЦА
В последние дни августа начались дожди, и я уже слышал от людей, что пошли грибы. В гривах берез появились желтые пряди, запахло осенью. Мы с Катей отыскали уютное и безлюдное кафе и сиживали там чуть не ежедневно. Оно было в магазинчике на тихой улочке. Из лепных розеток спускались массивные люстры со множеством серых стеклянных подвесок, имитирующих хрусталь. Возле кассы – две кадушки с гигантскими фикусами. В первом зале стоял густой запах кофе и рокот кофемолки. В стеклянном конусе, покачиваясь, оседало коричневое зерно. Мы брали по чашечке кофе и устраивались возле окна. Снаружи их занавешивала листва вяза, так что неба не было видно, а весь зал заливал приглушенный зеленоватый свет, поэтому мы называли наше укромное кафе «Аквариумом».
Катины домашние дела мы не обсуждали. Слушали музыку, которую включала дебелая красавица в белых крахмальных, с кружевами передничке и венце. Она мягко двигалась за стеклянной витриной с пирожными, средь банок с кофе и всяких сладостей в ярких обертках и коробочках. За спиной у нее висели два цветных глянцевых плаката с портретами Кикабидзе и Челентано. Первый стоял на голубом фоне, скрестив руки и заложив пальцы под мышки, в старомодном пиджаке с прямыми плечами и в шляпе с полями, с седоватой аккуратной бородкой. Вид у него был значительный, хотя в этой значительности угадывалось что-то напускное. Загорелый Челентано в кепке и пиджаке, в вырезе которого виднелась голая грудь, производил впечатление смышленого малого. У него была белозубая улыбка, мечтательно-настойчивые глаза и энергичное обаяние. На другой стенке – картинки от старых календарей: старинный замок и какая-то эстрадная группа, которую мы не опознали.
Еще мы изучали объявления и инструкции на доске «Справки» рядом с нашим столиком: «Ветераны Отечественной войны обслуживаются вне очереди», «Контроль над магазином осуществляет Цементный завод», «Санитарные правила», «Адреса вышестоящих организаций». На отдельной табличке под стеклом помещалась загадочная надпись: «Ответственный за прием стеклянной посуды – Б. Пастернак». Мы недоумевали, что бы это значило? Тем более что в магазине был один гастрономический отдел и спиртные напитки не продавались, а банки в нашем городе уже много лет не принимают.
Читать бесплатно другие книги:
