Углицкое дело Булыга Сергей

20

Назавтра был понедельник, Духов день и девять дней по царевичу. Маркел, как только проснулся, сразу вспомнил про него и подумал, что нужно будет найти время и нарочно сходить в Спас и там постоять возле его могилки. Девять же дней – такой срок может, царевич что скажет, говорят, такое иногда бывает.

А пока что надо ждать Авласку, подумал Маркел, поднимаясь. Нет, тут же подумал он, покуда этот глаза продерет, а после еще похмелится, Маркел успеет сходить к Колобовым. Да, Петруша Колобов сейчас важней всего, подумал Маркел как о совсем уже решенном деле. А у них тем временем уже накрывали на стол. Накрывали не ахти себе – гороховый кисель и каша. Ну да уже что Бог послал, как говорится, и они сели к столу и принялись за еду и запивку. Разговоров, как обычно после праздников бывает, никто никаких не вел. Даже Парамон, и тот помалкивал. В бывшей холопской было тихо.

Вдруг раскрылась дверь и на пороге показался царицын сенной сторож в парчовом кафтане и в высокой черной шапке, и еще в руках он держал что-то завернутое в белый с узорами рушник. Все сразу перестали есть и стали смотреть на сторожа. Сторож спросил:

– Кто тут у вас Маркел Косой?

– Ну я, – сказал Маркел.

Сторож подошел к нему, протянул ему рушник и сказал:

– Это тебе государыня жалует.

Маркел развернул рушник. Там был мягкий медовый калач.

– Мать честная! – громко сказал Яков.

А остальные просто повставали с мест. Маркел взял калач и тоже встал.

– Сиди, сиди, – сказал сторож, добродушно усмехаясь. – Государыня велела сидеть. Пусть, сказала, сядет, перекусит, чтобы после легче бегалось. Садись!

Маркел сел. Царицын сторож развернулся и ушел. Подьячие, которые уже тоже сидели, есть еще не начинали, а продолжали смотреть на Маркела. Маркел откусил кусок, калач оказался очень сладким и душистым, у князя Семена таких не бывало. Маркел запил киселем, еще раз откусил и подумал, что слаще калачей он в своей жизни не едал.

– Ну как? – спросил Варлам.

Маркел только головой кивнул.

– Язык проглотил, – сказал Яков.

– Га, еще бы! – сказал Парамон.

А Варлам сказал:

– А если бы в былые времена, так ему его бы вырвали. А что! Государь Иван Васильевич был строг на это дело! Да и государыне бы тоже мало не было! Га! Га! Чужим мужикам калачи подавать!

– Но, но, но! – сердито сказал Яков. – Полегче! А то пораспускали боталы! А вот укорочу, и без Ефрема обойдусь!

И все опять замолчали и стали есть дальше, как будто ничего и не случилось. Маркел ел царицын калач и думал, что теперь надо будет в блин разбиться, а этого гада найти. Да и чего его искать, думал он дальше, когда он от него почти не прячется, а даже нарочно лезет на рожон…

И только Маркел так подумал, как опять открылась дверь, и теперь к ним вошел уже Авласка Фатеев и сразу с порога поднял руки и громко сказал:

– Нашел, слава Тебе, Господи!

Маркел отвел в сторону уже наполовину съеденный калач и осмотрел Авласку. Вид у того был очень неважный – он был без шапки, на лицо опухший, волосы всклокочены, а одежда вся в мякинном крошеве. Ну еще бы, сердито подумал Маркел, известно где валялся, и строго спросил:

– Тебя Евлампий прислал?

– Нет, – сказал, как выдохнул, Авласка. – Евлампий уже никого не пришлет.

– Почему это?! – спросил Маркел.

– Да потому что нет больше Евлампия, – с пьяной горечью сказал Авласка. – Приказал долго жить Евлампий сын Павлов, вот что!

– Как?! – громко спросил Маркел. – И его тоже зарезали?!

– Зачем зарезали? – сказал Авласка. – Сам помер, у себя в дому и на своей лежанке. Очень чинно! Но без покаяния. Потому что ночью помер, вдруг. Лег, говорят, здоровый, трезвый, а после взял и не проснулся. Вот как! – сказал он дальше уже почти весело. – Шум в доме у них, гам! Народ туда-сюда забегал. А Григорий мне сказал, что ты меня звал, и вот я и пришел.

– Так, – сказал Маркел очень сердито. – Так! – И уже хотел было спросить, где Фома, но спохватился, промолчал и сказал совсем другое: – Отравили его, вот что! – И это он сказал, уже обращаясь к Якову, как к старшему среди подьячих. И сразу же добавил: – А отравили его вот кто: травник Андрюшка и вот этот гад! – И при этом показал, ткнул даже, калачом в сторону Авласки. И, повернувшись к Парамону, крикнул: – Вяжи его, ребята, и в тюрьму! В тюрьму, я говорю!

Парамон с Иваном кинулись к Авласке, Яков велел им:

– Крепче, ироды!

Они схватили крепче. Авласка испугался, закричал:

– Маркел Иванович, ты что?! Не виноватый я!

– Я не Иванович, – сказал Маркел. И тут же еще раз сказал: – В тюрьму его! И не скули! – Это он сказал уже Авласке. – Вернусь – расспрошу, всё расскажешь! Я это умею – спрашивать! А я пока, – сказал он уже Якову, – пойду скажу боярину. – И быстро вышел в дверь.

А дальше так же быстро он прошел через сени, а вот уже дальше не пошел, как говорил, наверх по лестнице, то есть туда, где теперь были палаты Шуйского, а почти бегом сошел по лестнице и так же почти бегом перешел через двор к так называемому медному крыльцу, то есть туда, где жительствовали Самойла с Марьей Колобовы, потому что, думал, сейчас нет ничего важней Петруши, надо Петрушу срочно расспросить, а Евлампий теперь что, теперь какой с него спрос, прости, Господи, а Авласке тоже лучше посидеть пока в тюрьме, там стены крепкие, дверь на запорах, его там никто не зарежет, не отравит и никаким иным способом не прикончит. А сейчас скорей, скорей к Петруше!

И дальше тоже всё у Маркела получалось быстро: когда он взбежал на медное крыльцо, стража перед ним расступилась, он забежал в сени, так сразу сказали: а, московский стряпчий! – и дальше сказали, что ему налево и наверх, он так и сделал, а там наверху на лестнице сидел мальчишка, и как только Маркел взбежал туда, этот мальчишка сразу подскочил и быстро-быстро сказал: тебе сюда, боярин! – и открыл перед ним дверь.

За дверью были маленькие сени, Маркел быстро через них прошел и попал в уже большие сени, даже это была горница, как он после увидел, и там сидел и ждал его Самойла Колобов, а рядом с ним, как Маркел сразу догадался, Самойлова жена Мария, нянька убитого царевича. Мария стояла неподвижно, опустив глаза и стиснув руки, а Самойла (который до этого сидел на лавке) сразу же вскочил на ноги и так же сразу выступил вперед и с жаром вскликнул:

– Наконец пришел! А то мы тут уже измаялись! А…

И замолчал, потому что увидел, что Маркел держит в руке объеденный калач. Маркел смутился и сказал:

– Царицын. К столу принесли.

– А! – сказал Самойла. – Вот что! – После сказал: – садись, садись, сейчас я его выведу. – И быстро развернулся и ушел в дальнюю дверь.

А Маркел оглянулся, и отступил к стене, и сел там на лавку. А калач так и держал в руке. И Мария тоже как стояла, так и продолжала стоять молча и так же молча и не поднимая головы заламывать руки. Строгий у Марии муж, подумал Маркел с одобрением.

Так он еще посидел, а она постояла, после чего раскрылась дверь и Самойла ввел Петрушу. Петруша тоже смотрел в пол. Самойла погладил Петрушу ладонью по голове, немного взъерошил ему голову, сказал:

– Не бойся, ты же его знаешь. Он человек добрый. – И сразу спросил: – Так, Маркел?

– Так, так, – сказал Маркел и даже улыбнулся.

– Тогда иди, – сказал Самойла и легонько подтолкнул Петрушу в спину. Петруша медленно пошел к Маркелу.

Самойла сказал Петруше:

– Мы с матерью здесь будем, рядом. – После чего махнул ей рукой и они оба, то есть Самойла с Марией, вышли в ту дальнюю дверь.

А Петруша подошел к Маркелу и остановился. Маркел разломил калач и одну половину оставил себе, а вторую дал Петрушу. Петруша начал есть калач. А Маркел не ел, а только смотрел на Петрушу. Когда Петруша съел свою половину, Маркел молча отдал ему свою. Петруша начал есть ее. Он ел медленно. Маркел молчал. Потом не удержался и спросил:

– Хорош калач?

– Хорош, – сказал Петруша.

– И то! Царицын же! – сказал Маркел.

– Я это знаю, – ответил Петруша. – Государь царевич мне такие давывал.

– Когда? – спросил Маркел. – На Пасху?

– И на Пасху, и так просто, – сказал Петруша и доел калач. Утер губы и прибавил: – Ему такие пекли часто, он их жаловал. – После чего не утерпел и начал рассказывать дальше: – Бывало, играем во дворе, и он же с нами, и он кричит: Арина! Это Жданова. Арина, пирогов неси! – кричит. И калачей! И эта несет. Да, – сказал Петруша уже с жалостью, – щедрот от него было много. А, говорил, стану царем, их будет еще больше.

– Кому? – спросил Маркел.

– Нам всем, – сказал Петруша. – А Годунова, говорил, велю зарядить в пушку и выстрелить в Крым.

– Почему в Крым? – спросил Маркел.

– А куда еще?! – удивился Петруша.

– А, верно, – сказал Маркел. После спросил: – А что еще про царевича скажешь? Какой он был?

– Щедрый, – сказал Петруша. – Но строгий. Если что не по его, так сразу палкой!

– По голове? – спросил Маркел.

– Обычно про спине, – сказал Петруша. – Но это не со зла, а для порядка. Он так и говорил: нет среди вас порядка, ироды, сейчас наведу! – и тогда палкой, палкой. Но это редко. И это же не посохом, как у царей заведено. А посох железный! Ну да чего тебе рассказывать, – тут же добавил Петруша, – ты же московский, ты царей навидался. Так?

– Так, – сказал Маркел. После спросил: – А как на него падучая нашла, давно ли?

– Нет, недавно, – сказал Петруша. – На Великом Посту началась. Тогда его, помню, крепко кинуло! Мы все перепугались и кто куда. Люди набежали, успокоили.

– Где это было? – спросил Маркел.

– Во дворе здесь и было, – ответил Петруша. – После, дня через три, опять. Государыня очень разгневалась, кричала: это Битяговские его испортили. Велела гнать его, не пускать его в ворота. А он кричал, что он царский слуга, и не стал денег давать, а все деньги были у него, так Годунов велел, чтобы у царицы денег больше не было, а все бы присылались Битяговскому, а уже он бы выдавал. Государь царевич за это очень крепко гневался: я, говорил, когда стану царем, сперва Годунова выстрелю, а после сразу – Битяговского.

– А после кого? – спросил Маркел.

– А после никого не называл, как будто бы, – сказал Петруша.

– Ага, ага, – сказал Маркел. – А кто его лечил, когда у него была падучая?

– Много кто лечил, – сказал Петруша. – Теперь всех и не вспомнить. Сперва одни, после другие, после третьи, и никто не вылечил.

– А уродка? – спросил Маркел.

Петруша подумал и, глядя себе под ноги, ответил:

– Не знаю я никакой уродки.

– Ладно! – сказал Маркел, усмехаясь. – Про уродку мне сама царица сказывала. – После помолчал, после спросил: – И, говорят, еще был Андрюшка травник с Конюшенной слободы, такого знаешь?

Петруша молчал.

– Это он царевичу дал нож? – спросил Маркел, и это уже строгим голосом.

Петруша еще помолчал, а после ответил чуть слышно:

– Я этого не знаю.

– Эх! – тихо, но очень сердито продолжал Маркел. – А сзади кто тебя хватал? Андрюшка?

– Не знаю я, – сказал Петруша, и его аж затрясло. – Не знаю! – повторил он уже громче.

– Ладно, – сказал Маркел поспешно. – Ладно! Я же тебя не виню. Я же, может, тоже перепугался бы, если бы там тогда был. Хоть ты и малый, а я большой, а все равно страсть какая – царевича ножом зарезали! Или, – спросил, – он сам зарезался? Как было-то?

Петруша помолчал, насупился, а после сказал вот как:

– Нож его как будто сам зарезал!

– О! – сказал Маркел. – Вот как!

А Петруша, а он стал белый-белый, быстро-быстро продолжал:

– Мне мать моя говорила: никому про это не сказывай, Петруша, не может такого быть, привиделось тебе это, скажут, что тебя испортили, околдовали, – и не видать тебе тогда добра, люди злы, Петруша, изведут они тебя тогда, начнут из тебя черта изгонять, молчи! А я тебе сказал!

И тут он даже схватил Маркела за руки, и это получилось очень крепко! Маркел перепугался и сказал:

– Петруша, что ты, что ты, успокойся, я никому не скажу! Вот крест! Вот только руки убери!

Петруша убрал руки, и Маркел, когда освободился, осенил себя крестным знамением и тихо и очень серьезно сказал:

– Как Бог свят! Никому ничего! Беды тебе не будет! Успокойся!

Петруша молчал. Маркел тоже. Так они еще немного помолчали, после чего Маркел сказал:

– Из дому никуда не выходи. И к себе никого не пускайте. А я скоро приду и еще калачей принесу.

Сказав это, он еще раз усмехнулся и сразу позвал:

– Самойла!

К ним вышел Самойла. Маркел встал и еще раз ему сказал, чтобы они пока что никуда не ходили и к себе тоже никого не водили, а ждали бы его, он скоро будет обратно, после хотел еще сказать про Евлампия, да передумал, не стал, а надел шапку, развернулся и вышел.

Внизу, в сенях, там, где был выход к медному крыльцу и дальше на внутренний двор, Маркел остановился и спросил у сторожей, как сразу выйти к Спасу. Один из сторожей встал и повел его. Там, оказалось, было всего две двери, и они через еще одни сени вышли на другую сторону хором сразу на золотое крыльцо. Маркел быстро сошел с него и оказался на переднем дворе перед Спасом. Вот так же, поумал он, могли и другие тогда выйти, когда на внутреннем, так называемом заднем, дворе ловили злодеев. Ну да не до этого ему теперь, дальше, подумал Маркел, идя мимо Спаса, а после мимо колокольни, а после и мимо губной избы, в которой уже должен был сидеть Авласка. Но и не до Авсласки сейчас, пусть пока что посидит и протрезвеет, сердито подумал Маркел и прошел дальше, уже к самым кремлевским воротам.

И так и дальше, нигде не останавливаясь, а только перекрестившись на купол Николы Подстенного, Маркел перешел через площадь, затем через ручей, затем поднялся в горку и подошел к распахнутым настежь воротам кабацкого двора. Григория в воротах не было. Заходи кто хочешь и бери что хочешь, дожили, совсем уже сердито подумал Маркел, входя в ворота.

21

А после там было вот что. Маркел прошел дальше и увидел, что стоялая изба стоит закрытая, а люди видны дальше, справа, возле жилой избы. Маркел свернул направо и пошел туда. Там возле крыльца толпились люди, не меньше десятка. А на верху крыльца стоял Григорий и с ним незнакомый человек. Маркел стал подниматься по крыльцу. Григорий узнал Маркела и кивнул ему. Маркел остановился и хотел было с ним заговорить, но тут из избы на крыльцо вышел стрелецкий голова Иван Засецкий и с ним двое стрельцов.

– О! И ты уже здесь! Как ворон, чуешь! – сказал стрелецкий голова.

– Служба, – сказал Маркел. После спросил вполголоса: – Где он?

– Там лежит, – сказал стрелецкий голова. – И не скажешь ничего. Румяненький! Живее нас с тобой! – И тут же добавил: – Прости, Господи! – и перекрестился.

Маркел ничего на это не сказал, а снял шапку и вошел в избу.

Там по такому случаю было темно, окна так и стояли, как были с ночи, закрытые, только впереди был виден свечной свет. Маркел пошел на него и вышел прямо к гробу, который стоял на столе, а стол стоял в трапезной и в гробу лежал Евлампий, уже обряженный. Евлампий и вправду лежал как живой и даже улыбался, только глаза у него были закрыты двумя золотыми ефимками. Рядом с Евлампием сидел чернец и чуть слышным голосом читал священное писание. Маркел подошел ближе и наклонился над Евлампием. Покойник был как покойник, ничем не примечательный, никаких следов на горле видно не было, и на руках ссадин тоже. Но могли и подушкой задушить, подумал Маркел, хотя это вряд ли, побоялись бы душить, он вчера же трезвый был, Маркел же его видел.

Подумав так, Маркел перекрестил Евлампия и отошел к стене. А там уже стоял Большой Петр, целовальник.

– О! – шепотом сказал Маркел, взял Петра за рукав и потащил к себе.

Петр легко ступил к нему.

– Поговорить надо, – сказал Маркел.

Петр согласно кивнул и первым пошел к двери. Следом за ним пошел Маркел.

В сенях они остановились, и Маркел сказал:

– Покажи мне, где он помер.

Петр повел. Евлампиева опочивальня (правильней, каморка) была рядом, через дверь. Они вошли туда, Петр развел огонь, и Маркел осмотрелся. Только смотреть там было почти не на что: широкая застеленная лавка да в углу сундук, закрытый на замок, напольный крест, окно и еще выше волоковое оконце, вот и все. На двери изнутри был пробой, а сбоку на стене – задвижка. Маркел спросил:

– Было закрыто?

– Нет, – сказал Петр, – как же! Было бы закрыто – дверь ломали бы.

– Ага, – сказал Маркел, а сам при этом подумал, что Петр, значит, не виноват, и подошел к сундуку.

Замок на сундуке был закрыт, а на самом сундуке, сверху, стояла пустая кружка. Маркел взял ее, понюхал, поморщился и спросил:

– А это откуда?

– Это он снизу принес, – сказал Петр.

– Дурень! – сказал Маркел. – Ох, дурень! – и осторожно поставил кружку обратно. После сказал: – Это разбей потом. И не здесь бей, а над ямой, понял? И руки щелоком потри. Понятно?

Петр кивнул, что понятно. Тогда Маркел спросил:

– А внизу были? Есть там кто?

– Нет никого, – сказал Петр.

– А выходил кто?

– Нет.

– Тогда куда они девались?! – уже в сердцах спросил Маркел.

– Кто девались? – спросил Петр.

– Пойдем! – сказал Маркел. – Веди!

Они вышли из каморки, прошли вперед по темным закуткам, после спустились вниз по лесенке. Внизу было совсем темно, но хорошо, что Петр взял с собой огонь, подумал Маркел, осматриваясь. Дверей там было всего три. Маркел открыл первую, ближайшую, – там под самый потолок стояли бочки. Во второй в углу лежал старый хомут, да и пол там был другой, глинобитный, а во вчерашней был обычный, земляной, в сердцах подумал Маркел и открыл третью дверь. Но и там тоже не было того, что он искал, там каморка была маленькая-маленькая и в ней стоял сундук. Маркел открыл его, там было пусто. Маркел повернулся к Петру и спросил:

– А еще здесь двери есть?

– Не знаю, – сказал Петр. – Я тут недавно.

– А кто знает?! – спросил Маркел сердито.

– Может, Григорий, – сказал Петр.

Маркел утер губы, чтобы не плеваться, и, больше ничего не говоря, пошел наверх.

Наверху он сразу вышел на крыльцо. Стоявший там стрелецкий голова спросил:

– Ну что?

– Помер Евлампий Павлович, – сказал Маркел. – Царство ему небесное! – И перекрестился.

Стрелецкий голова перекрестился за ним следом. Маркел осмотрелся по сторонам и спросил:

– И кому всё это теперь будет? – После спросил: – Был у него кто?

– Сестра у него в Ростове, – сказал стрелецкий голова. – Он же сам ростовский. За сестрой уже послали.

– Ага, ага, – сказал Маркел. И тут же спросил: – А где Григорий?

– А он в кремль пошел, – сказал стрелецкий голова. – Прибежал мальчонка и позвал его. Сказал, к Варфоломеевне, как будто. И он с ним пошел. Быстро пошел, даже очень.

– Тогда и я так же пойду! – сказал Маркел и, больше ничего уже не говоря, быстро пошел с крыльца, и дальше – с кабацкого двора, и еще дальше через площадь и к кремлю.

Возле кремля, на мосту через ров, стояли стрельцы. Маркел спросил у них, не проходил ли здесь кабацкий сторож Григорий.

– Нет, – ответили стрельцы, – не проходил, не видели.

– Да как это не проходил?! – громко и уже в сердцах сказал Маркел. – Проходил же! Только что! И с ним еще мальчонка был!

– Мальчонка, – сказали стрельцы, – проходил, это верно. Их даже было двое, а Григория не было, нет. Что мы, Григория не знаем, что ли? В кабак не ходим?!

Но Маркел теперь уже молчал, поправил шапку и прошел в ворота. А пройдя через них в кремль, опять остановился и задумался. Хотя чего тут думать, тут же подумал он в сердцах, когда и так понятно, что обманул их Григорий и теперь его искать – это только тратить время. Ну да и ладно, подумал Маркел еще дальше и уже не так сердито, это, может, даже хорошо, что Григорий пропал, а то Маркел из-за него чуть было не забыл про Авласку. Авласка – вот кто ему нужен, с жаром подумал Маркел, вот кто всё знает и всё скажет, хватит ему сидеть в тюрьме! И с этой мыслью Маркел развернулся и свернул влево, к пруду, на берегу которого стояла губная изба, за которой сразу поднимался тын, и там была тюрьма.

А на крыльце губной избы стоял стрелец. Маркел еще шагов за пять не доходя до него достал и показал ему овчинку, а на словах поприветствовал, после чего поднялся на крыльцо и сразу спросил:

– Власа Фатеева сегодня приводили?

– Дьячка здешнего? – спросил стрелец. – Приводили, как же, с час назад. А что?

– Забрать его пришел, – сказал Маркел. И спросил: – Где он, внизу?

– Нет, – сказал стрелец. – Внизу уже набито вон сколько! Нахватали же как не в себе! Но это посадских. А этот здесь сбоку сидит. – После пожевал губами и спросил: – Как это забирать его? Кто же его тебе даст?!

Маркел, ничего не говоря, еще раз показал овчинку. На что стрелец сказал:

– Ты мне ее не суй. Ты ее знаешь куда сунь!

– Чего?! – грозно спросил Маркел. – Кого ее? И куда сунь?!

Но стрелец не растерялся и ответил:

– Э! Какой ловкий! Я никого никуда не совал! Я на стороже стою. А ты куда лезешь?! И кто тебя сюда звал?!

– Я, – сказал Маркел спокойным голосом, а сам аж покраснел, – сюда не сам пришел, а вот с этим, – и еще раз показал овчинку. – А ты мне посоветовал ее… Чего?

– Чего? – тоже спросил стрелец.

– Скотина ты! – сказал Маркел.

– Но-но! – сказал стрелец, поднимая пищаль как дубину. – Не очень-то!

– Ладно! – сказал Маркел. – Чего это мы рассобачились? У тебя служба, и у меня тоже. У тебя своя и у меня своя. – И вдруг спросил: – Кто Власа приводил? Яшка-подьячий с товарищами?

– Не знаю, как их кого звать, – сказал стрелец, – я вас не различаю всех. Но с ними еще были наши. И вот наши мне его сдавали с рук на руки. И только нашим я его теперь отдам. Или боярину Василию. Потому что его словом это делалось!

– Это моим! – сказал Маркел. – У кого хочешь спроси, что моим! Это я велел его сюда! А теперь мне что, его обратно уже нет?

– Нет, – строго сказал стрелец. И также строго прибавил: – Здесь обратно не бывает. Только если боярин Василий позволит.

– Ладно, – сказал Маркел уже не с такой злостью, после убрал овчинку и сказал: – Будет тебе боярин, погоди еще. А пока ты меня хоть расспрос взять с него пустишь?! – сказал он уже очень громко и даже еще шагнул вперед.

– Но! – так же громко ответил стрелец. – Осади! – и даже еще выше поднял пищаль и уже почти ударил ею! Но остановился, подумал и сказал: – Ладно. Иди. Но только расспрос! И только быстро! Понял?! – и даже указал рукой на дверь.

Маркел прошел через нее дальше, в сени, а тот стрелец за ним следом. В сенях было уже четверо стрельцов, и они все сидели по лавкам. Маркел их поприветствовал и еще раз показал овчинку, а тот стрелец, с которым он пришел, сказал, что им нужен Влас Фатеев, дьячок этой губной избы, с него надо снять расспрос, и это боярину срочно. Срочно, еще раз сказал тот стрелец уже совсем громким голосом, после чего один из этих четверых стрельцов поднялся, подошел к ближней к нему двери и обернулся на Маркела. Маркел подошел к нему, стрелец открыл дверь, и они через еще одни сени (правильнее, сенцы) прошли к лестнице, после мимо нее провернули налево и оказались в еще одних, очень темных, но зато просторных сенях, в дальней стене которых было видно небольшое оконце, забранное крепкой железной решеткой. За решеткой было тихо. Маркел велел дать свету.

– Здесь свету не положено, – сказал стрелец. – Как бы пожару не было.

– А я сказал – дай! – грозно сказал Маркел.

Стрелец что-то невнятно ответил и ушел.

Зато из-за решетки сразу послышалось:

– Маркел Иванович! Маркел Иванович!

Маркел узнал голос Авласки, усмехнулся и сказал:

– Я не Иванович, я говорил уже. Зови меня просто: боярин.

– Боярин! – сразу повторил Авласка. И зачастил: – Боярин! Батюшка! Маркел Иванович! Вызволи меня отсюда, Христом прошу, они меня убить хотят!

– Кто это – они? – строго спросил Маркел, подходя к окошку.

– Да наши, губные, – ответил Авласка. – Они здесь все со мной. И Русин Селиванович здесь тоже. Шестеро их здесь, Маркел Иванович, а я один.

А, вот оно что, подумал Маркел, и эти тоже с ним, ой, весело! После поправил шапку и спросил:

– Ивашка Муранов, ты здесь?

– Здесь, – мрачным голосом сказал Иван Муранов, углицкий губной староста. И дальше быстро-быстро продолжал: – Маркел, не обессудь, не знаю, как тебя по батюшке, но что это такое творится! Почему нас сюда посадили? Я ли народ не сдерживал? Я ли не послал гонца к вам, свинью эту, упредить? Я ли не…

– Сам свинья! Сам свинья! – перебил его чей-то голос. – А кто начал! А кто подбивал! А кто велел бить в набат?!

– Тпру! Тпру! – крикнул Маркел. И когда там затихли, спросил: – А это кто? Руська, ты?

– Не Руська, а Русин Селиванович, – ответил Русин Селиванов сын Раков, углицкий городовой приказчик, правая, можно сказать, рука покойного государева дьяка Михаила Битяговского. – Русин, – еще раз сказал он. – Руська гусей пасет, не забывай это, Маркелка, я отсюда еще выйду, и сегодня же, потому что мне есть что сказать, а то, я вижу, распустили руки, а их укоротить недолго! А языки еще быстрей!

– Это конечно, это всем известно, – сказал Маркел спокойным голосом. – Если за слова поносные, тогда укоротить язык. А если казне поруха, тогда что?

– Что?! – грозно спросил Русин Раков.

– А то, – сказал Маркел, – что за укрывательство тайной корчмы тебе, Руська, мало не будет. А ты ведь укрывал!