Тринадцатая редакция Лукас Ольга

– О, Денисик явился, – заворковала Галина. – Давно ты к нам в гости не заходил, сосед, так тебя раз-этак.

– А худенький-то какой! Приходи, мы вечером пироги будем печь, покормим тебя. Сам, небось, на растворимых макаронах сидишь?

– Делать мне больше нечего – макароны растворять, – пожал плечами Денис. – Питаюсь обыкновенно. Сбалансированно.

– Ты не говори только никому, что мы тут дуем в рабочее время, – захихикала Галина. – Нам для здоровья полезно, а Костя опять начнёт читать нотации. Ну, он молодой ещё, где ему понять.

– Разумеется, я никому ничего не скажу. Только почему вы решили, что курение полезно для вашего здоровья?

– А мы не сами решили, – махнула рукой Марина и тоже хихикнула. – Нам доктор прописал.

– Да, такой важный человек, большой учёный, – подхватила Галина, – Иван Израилевич Конопелюлькин!

Денис понял, что правды от своих соседок он всё равно сейчас не услышит, поэтому вежливо улыбнулся им и шагнул в приёмную. За конторкой, в обнимку с факсовым аппаратом, грустила Наташа. Если бы Денис работал здесь подольше, он бы обеспокоился всерьёз: вообще-то считается, что грустить Наташа не умеет. Впрочем, увидев Дениса, она тут же начала фальшиво улыбаться и махать ему рукой.

– Константин Петрович просил тебя зайти, – сообщила она. – Но вообще можешь пока не спешить, дел у него сегодня – куча.

Денис сразу понял, зачем его приглашает к себе заместитель руководителя – чтобы сделать выговор за опоздание, конечно же. Что такое «выговор», он толком не знал, но читал, что его всегда делают нерадивым сотрудникам. Прежде чем идти на заклание, Денис решил дождаться Александра Андреевича и посоветоваться с ним. Но Александр Андреевич уже был на рабочем месте – и весело болтал с кем-то по телефону.

– Ну, тогда до свиданья, что ли? Я дальше пошел вкалывать. Хорошо. Да. И ему передам. Так я всегда на связи.

«Наверное, обсуждают моё опоздание», – подумал Денис и решил, что теперь-то ему точно сделают выговор, да ещё, может быть, с занесением. Как выглядит «занесение», Денис тоже не знал, но на всякий случай приготовился продать свою жизнь подороже. Чтобы у людей, которые будут заносить его тело в крематорий, не было повода назвать его слабаком.

– Представляешь, мы с Машей всё-таки успели вовремя сдать её «Роман с Вампиром», – весело сказал Шурик. – У наших в Москве какие-то перестановки в плане случились, очень удачно. Да садись, садись. Ты извини, я там на твой стол положил вчерашние фильмы, а то на моём они точно затеряются. Ты представляешь, я посмотрел эти шедевры.

– И как? – без особого интереса спросил Денис, включая компьютер.

– Ну, и в первом, и во втором случае есть весьма удачные моменты! – заявил Шурик таким тоном, как будто лично он был автором этих самых моментов.

– Удачные моменты есть везде, – уверенно кивнул Денис. – Так гласит теорема неабсолютной беспомощности, выведенная мной лично.

– Это что за теорема? – заинтересовался Шурик.

– В любом, даже самом бездарном произведении всегда найдётся удачный момент. Просто потому, что творцу, даже если он временно притворяется ремесленником, не удастся притворяться постоянно. Он обязательно не удержится и выдаст себя, особенно если речь зайдёт о том, что ему по-настоящему интересно.

– А если ему ничего не интересно?

– Тогда он не станет браться за творческую работу, требующую хоть какой-то, но всё же игры воображения.

– Бррр, – вздрогнул Шурик, – я себе представил на мгновение жизнь такого человека. Умеешь ты настроение испортить. Ну, а как с этой абсолютной небеспомощностью…

– Неабсолютной беспомощностью, – поправил Денис.

– Да, как у нас с нею обстоят дела? Ну, в тех завалах, которые ты мужественно взялся расчищать вместо меня, потому что я балда и лентяй и довёл их до такого состояния.

– Честно? – оторвался от монитора мальчик. Его восхитила Шурикова самокритика.

– Конечно, честно. Тут ни одного автора поблизости, никто не услышит и не обидится, – Шурик заговорщицки подмигнул и ударил пальцем о палец. – Вот, всё, видишь – я защиту поставил. Так что теперь вообще никто не услышит, даже шемоборы.

– Знаешь, такое впечатление, – задумчиво произнёс Денис, – что все плохие истории написаны одним человеком. Или даже вообще – компьютерной программой.

– Даже так? Ого!

– Очень похоже. В неё вложили общую идею, и она понеслась. Я могу нарисовать схематично, если хочешь, потому что объяснить не очень, кажется, получилось.

Не дожидаясь ответа, Денис достал из ящика стола блокнот и чёрный фломастер, подошел к Шурику, расчистил на его столе небольшой уголок и начал рисовать, приговаривая:

– Эта точка – автор хорошей истории. Он говорит на человеческом языке. Или на сверхчеловеческом – это значит, что его словарный запас необычайно велик, и он виртуозно и ненавязчиво это демонстрирует. Вот. А это – автор плохой истории. Он говорит на языке, который вычитал в другой плохой истории. Или считает, что наличие штампов – это признак мастерства. Наверное. Я точно не знаю, что он считает. Вот они оба начинают писать. Вот эти пунктирные линии – плохие истории, видишь? Они прямые и прерывистые, все до единой. А эта линия – хорошая. Она не прерывается нигде и при этом извилистая, как русло реки, и живая. Видишь? Сейчас я нарисовал тебе историю, которая мне очень понравилась. Она лежит в твоей рабочей папке, можешь ознакомиться.

– Ух ты! А нарисуй, например, «Евгения Онегина»!

– Извини, не могу. Мне таких изгибов даже не вообразить. Это непосильная задача. Если принять во внимание мои более чем скромные художественные способности.

– Более чем скромные – это как? – не понял Шурик.

– Я не умею рисовать, – почти прошептал Денис.

– А, понятно, я тоже. Значит, когда найдёшь рукопись, которую невозможно нарисовать – звони мне в любое время дня и ночи, я должен как можно скорее это прочитать. Именно такого от нас и ждут в Москве.

Ну что ж, я, кажется, даже проснулся от всего этого. Давай-ка по-бырому сбегаем в пирожковую? Там подают настоящую советскую кофю с молоком – из огромного общего котла! Воспоминания детства оживают как миленькие!

– В моём детстве кофе подавали только взрослым, и это означало, что сейчас начнутся серьёзные разговоры и мне следует уйти из-за стола, – ответил Денис. – А на пироги меня уже соседки пригласили, сегодня вечером.

– Накурились они, что ли? – удивился Шурик.

– С чего ты взял? – напрягся Денис.

– Да они всегда, как накурятся, собираются пироги печь. Слушай, а мне нельзя устроить встречу с этими пирогами?

– Не знаю. Не я их пеку, – покачал головой Денис, поднимаясь из-за стола. – Меня к себе Константин Петрович вызывал, пойду, побеседую с ним.

Руководство «Мегабук» не слишком вдохновляет тот факт, что Даниил Юрьевич набирает сотрудников в питерский филиал по собственному усмотрению. Но сделать с этим ничего нельзя – договор есть договор. Однако стоит только в Тринадцатой редакции появиться новому человеку, как ему тут же спускают сверху такое задание, от которого он должен упасть в обморок от страха, умереть на месте или хотя бы немедленно настрочить заявление об увольнении по собственному желанию. Никто из команды Даниила Юрьевича, впрочем, до сих пор не упал, не умер и не уволился, и все сложные задания были выполнены в срок. Но как же они отвлекают от настоящего дела!

В качестве вступительного экзамена Денису надлежало превратить юношеские воспоминания одного бизнесмена в увлекательное чтиво. Вполне посильный труд. Если не считать того, что бизнесмен оказался человеком вспыльчивым и даже гневным, довёл до слёз трёх редакторов, а четвёртого достал так, что тот чуть было не ударил его в живот «Толковым словарём русского языка». Зато деньги у этого непростого автора водились – и он готов был осыпать купюрами того, кто поймёт, чего же ему всё-таки хочется.

Обо всём этом Даниилу Юрьевичу доложили только вчера, сразу после пресс-конференции, а уже сегодня хитроумный Константин Петрович с девяти утра сидит, обложившись калькуляторами, биржевыми сводками, логарифмическими линейками и аналитическими выкладками, и пытается прикинуть, как бы вполне легально выдоить из щедрого бизнесмена побольше денег, да так, чтобы большая их часть осела на секретных счетах питерского филиала, а не ушла в Москву.

Когда Денис вошел в кабинет этого финансового гения, Константин Петрович его даже не заметил, потому что практически покинул этот мир и переместился в строгую экономическую реальность, населённую его хорошими и добрыми друзьями – цифрами. На лбу у него был волшебный амулет – тоненькая аптечная резинка, вроде тех, которыми стягивают пачки с купюрами. Этот амулет, по мнению Цианида, стимулировал кровоснабжение головного мозга, охранял этот самый мозг от посторонних мыслей, а главное – предупреждал всех сотрудников о том, что господин коммерческий директор очень занят. Но Денис всего этого не знал, поэтому с порога доложил о том, что он уже здесь и готов ко всему. Цианид «ко всему» явно был не готов, поэтому некоторое время соображал, кто он, где он и чего от него хочет этот насупленный отрок.

– Скажи-ка, дорогой друг, ты ещё не успел плотно заняться каким-нибудь текстом? – очухавшись наконец, строго спросил он у Дениса.

– Я пока что рассортировал имеющееся по разным папкам и хотел бы кое-что обсудить. Там есть интересное.

– То есть в данный момент ты ничем серьёзным не занят? – уточнил Цианид.

«А раз ты ничем не занят – а на работу ходят работать, а не груши околачивать, – то сейчас я тебе выговор сделаю, бездельник, – мысленно закончил его фразу Денис. – Ну что, господин надсмотрщик, покажите мне, какой огромной властью над людьми вас наделило руководство».

«Господин надсмотрщик» посмотрел на него с такой тоской, что Денису тут же стало неловко за свои мысли – всё-таки взрослый человек задаёт ему вопрос, надо ответить, это, по крайней мере, будет вежливо.

– Совершенно верно. В данный момент – ничем серьёзным.

– Вот и славно, – потёр руки Константин Петрович, снимая с головы свой амулет. – Ничем и не занимайся. Потому что тебе очень скоро предстоит каторжный труд!

Умеет этот добрый человек порадовать людей, ничего не скажешь. Но, не в пример всем прочим, после этих слов Денис действительно обрадовался. Ведь всё это пока не слишком напоминало выговор.

– Когда люди улыбаются, заслышав о предстоящих трудовых подвигах, – я доволен! – тоже улыбнулся Цианид. Но не по-доброму, а вполне хищно. Потому что Денису предстояло сотворить невозможное – вступить в общение с деловым человеком, привыкшим щедро платить, но и требовать за свои деньги максимальной отдачи. Как вытянуть из него побольше денег, Цианид всё-таки придумал, оставалась самая малость – сделать из обычных записок интересную книгу.

– Не вижу в этом ничего невозможного. Но почему выбрали меня? – удивился Денис. – Ведь Александр Андреевич куда профессиональнее, а уж с людьми он сходится на несколько порядков легче.

– С людьми вообще – несомненно. Но с этим человеком проще будет именно тебе. У тебя ведь только что на лбу не написано: «Вам надо ещё заслужить моё уважение, любезный собеседник». Таких людей, как наш будущий автор, подобная манера очень подкупает.

– Что, правда так заметно? – опешил Денис.

– Угу, – грустно кивнул Константин Петрович, – но я не теряю надежды его заслужить. Ну, уважение твоё, в смысле.

– Не обращайте внимания. Не настолько всё с вами плохо, чтобы… – начал было Денис и прикусил язык.

– Не настолько плохо, но всё же плохо? Что же со мной не так?

Денис был честным мальчиком. Он не мог смолчать, когда его спрашивали напрямик.

– Ну, вы вроде бы начальник, самый главный после Даниила Юрьевича человек. Все об этом знают и никто не оспаривает. Но ведёте вы себя как… узурпатор. Как будто бы вам власть ещё не принадлежит. Её вам дали на время или вы её захватили, но точно знаете, что не заслуживаете.

– Где-то так оно и есть, – поправил очки Константин Петрович. – Слушай, а ты не знаешь, как это исправить?

– Надо воспитывать в себе благородство, в самом широком смысле этого слова.

– О, вот ты-то и дашь мне несколько уроков благородства – в самом широком смысле этого слова, не так ли? – обрадовался Константин Петрович.

– Простите, если обидел. Но вы же сами спросили.

– А чего ты извиняешься? Я серьёзно. Взамен научу, чему пожелаешь, даже плохому, если ты даром не хочешь делиться полезными навыками.

– Да что вы, ничего мне взамен не надо, я же не крохобор! – даже обалдел от хода его мыслей Денис. – Но ведь вы же взрослый. И начальник к тому же. Как же я вас учить буду?

– Да, я взрослый, я начальник, а не знаю совершенно элементарных вещей, – поправил очки «крохобор». – Единственный способ исправить положение – поскорее эти элементарные вещи узнать. Так ведь?

– Если бы я был на вашем месте – я бы никогда не решился показать подчинённому свою слабость, – признался Денис.

– Ну и как тебе моя слабость? – прищурился Цианид.

– Теперь вы кажетесь мне необыкновенно сильным человеком, раз способны на такое.

– Видишь, как я ловко умею пыль в глаза пустить. Ну что, возьмёшь меня за это в ученики? Тогда сегодня вечером – первое занятие, – не терпящим возражений тоном заявил Цианид, быстро что-то помечая в своём пухлом ежедневнике. – Я тебя вызову, когда освобожусь. А теперь вернёмся к нашим делам. Автор, с которым ты будешь работать, сегодня будет в Петербурге. Он, может быть, кстати, уже здесь. Тебе надо созвониться с ним, обязательно встретиться и поговорить. Поймёшь, чего он хочет, – запиши это на листочке, отдай ему на подпись, и дело в шляпе. Только позвони этому дяде прямо сейчас и прыгай у него на голове до тех пор, пока он не назначит тебе встречу. Вот тебе его визитка. Действуй.

– Огибин Александр Анатольевич, – прочитал Денис. – Впервые о таком слышу.

– Я тоже о нём почти ничего не знаю, – признался Цианид. – Всё, разговор закончен. Вечером жду на урок.

«Прекрасное начало дня, – подумал Денис, – и какой карьерный рывок! Я – учитель собственного начальника. Он наверняка не удержится от командного тона. Учитель – копай! Учитель – не копай. Учитель – вольно, объявляю большую перемену, и попробуй только пикни».

Денис и сам поначалу примерно так обращался со своими домашними преподавателями, но потом ему это наскучило. Учителя были слишком взрослыми и мудрыми и реагировали на все его фокусы вполне доброжелательно – никакого удовольствия таких дразнить, а со временем вообще даже стыдно становится.

Возвращаясь от Цианида, Денис заметил, что проблемы с электричеством не только продолжаются, но даже усугубляются: в коридоре, совсем неподалёку от кабинета Виталика, лопнула лампочка. Причём хорошо так лопнула – будто бы в её тесной колбе заперли какое-то маленькое свободолюбивое создание, которому очень не понравился тот факт, что его не только заперли, но ещё и поджаривают, поэтому создание поднатужилось, собралось с силами – и вышло вон. Осколки при этом разлетелись на несколько метров во все стороны.

Да и у самого Виталика в кабинете, несмотря на вчерашнюю яростную уборку, снова творилось чёр-те что: небольшая угловая комнатушка была засыпана бумагами, дисками, неопознанными бессмысленными предметами, образцами бумаги, распечатками макетов и плакатов – это хозяин с утра искал что-то важное в стенном шкафу и забыл его закрыть. Теперь из шкафа вывалилось уже всё, что только можно, – вчера Виталик недолго думая запихал в него то, что выбросить было жалко, а складывать некуда. Теперь этот герой труда приплясывал среди привычного бардака и беспредела, гипнотизировал мобильный телефон и напевал ему на известный мотив главное зарядное заклинание: «Хавай, мобила».

Дверь в кабинет Техника была распахнута настежь, так что Денис решил поинтересоваться, что происходит с электричеством и можно ли как-то с этим совладать?

– Траблы у нас какие-то с электричеством, – излишне жизнерадостным тоном сообщил Виталик. – А мой мобильный вообще разрядился и не желает кушать ток. Наверное, у меня тут агрессивные поля разбушевались. Может, захватишь малютку к себе, подкормишь?

– Захвачу, – согласился Денис, – если у нас у самих ток ещё есть.

– Есть, есть, у вас ещё есть, – засуетился Виталик, протягивая ему телефон вместе с зарядным устройством.

Денис вышел в коридор и огляделся по сторонам. За те пару минут, которые он провёл в кабинете Техника, атмосфера на втором этаже стала какой-то предгрозовой, что ли. За спиной у парня захлопнулась дверь, ключ (и как только Виталик не потерял его в этом бедламе!) дважды повернулся в замочной скважине. Где-то тревожно скрипнули половицы. Денис помотал головой: откуда здесь половицы, пол-то устлан линолеумом! Половицы неуверенно скрипнули ещё раз, потом затихли.

Кому-нибудь более впечатлительному могло показаться, что привычная реальность сдвинулась на несколько градусов в сторону и стала немножко чужой, чуть-чуть незнакомой. Вроде бы всё как всегда, но мелочи настораживают. А ведь самое страшное и необъяснимое начинается, как правило, именно с мелочей. Зелёная царапина на потолке стала почему-то фиолетовой; в коридоре ещё вчера приятно пахло озоном, как после дождя, а теперь здесь почему-то царит запах пыли и тлена; по крыше однообразно хлопает кусок листового железа, хотя никакого ветра нет, да и хлопать там нечему; стены покрылись слоем какого-то противного жира и стали липкими, как на коммунальной кухне в квартире, предназначенной к расселению, а ведь ещё вчера Дениса поразили эти стены – нежные, прохладные, как будто живые, к ним можно было прикоснуться ладонями, закрыть глаза и почувствовать себя в полной безопасности.

«Так, молодой человек, что-то я не понял, для чего вас сюда наняли? Стены трогать и к разным запахам принюхиваться? Или работать? Закрываем дневник наблюдений и откладываем его до вечера», – строго одёрнул себя Денис, развернулся и стремительно направился к своему кабинету. Ток здесь и в самом деле был, и вообще ничего не изменилось: Шурик погрузился в работу так, что его присутствие в комнате почти не ощущалось. Денис воткнул в стенку зарядное устройство и, случайно задев стул коллеги (и немедленно за это извинившись), направился на своё место. Шурик не отреагировал и на этот раз, хотя непременно должен был воспользоваться поводом отвлечься от работы и немного поболтать – как минимум, выяснить, чего от парня хотел Константин Петрович. Если бы Денис знал своего начальника чуточку лучше, он бы уже кинулся щупать ему пульс, проверять температуру и вызывать «скорую помощь», но он вместо этого пододвинул телефон к себе поближе и стал прилежно названивать Огибину Александру Анатольевичу, любимцу дам и половому гиганту, если, конечно, верить его автобиографическим заметкам. Выслушав пару десятков раз информацию о том, что аппарат выключен или находится вне зоны действия, пять раз получив отбой вместо приветствия, упорный и целеустремлённый мальчик всё-таки добился того, что автор внятно и без недомолвок назначил ему встречу. В ресторане, совсем недалеко от офиса, кстати.

– Ну, это, там тебя, конечно, не будут пускать, но ты скажи, что я тебя жду, и тебя сразу пустят, – поспешил уточнить Александр Анатольевич. – И не опаздывай, давай. А то знаю я вас, это, питерских. А у меня дела ещё сегодня будут, так что я тебя по часу ждать не собираюсь.

Денис мученически воздел глаза в левый верхний угол кабинета: вот уж кого следовало поучить хорошим манерам! По сравнению с господином Огибиным, позволяющим себе такое в разговоре с незнакомым человеком, Константин Петрович – само изящество и галантность.

«Значит, «Квартира самурая». Экое нелепое название – откуда у самурая квартира? Но, видимо, у посетителей вопросов не возникает, так что воображаю себе эту публику. Через сорок минут надо выходить, чтобы быть на десять минут раньше назначенного времени. И пусть только кто-нибудь попробует не впустить меня внутрь».

Денис потянулся к телефону, чтобы доложить Константину Петровичу о том, что миссия выполнена и свидание назначено, но тот как раз сам решил заглянуть в эту творческую лабораторию и даже остановился на пороге, наслаждаясь открывшейся ему картиной.

– Молодцы! Работают, не бегают каждые полчаса в приёмную, кофе пить и с Наташей кокетничать – так бы всю жизнь вами и любовался.

– Тебе нельзя. Ты тоже работать должен, – отозвался Шурик, не отрываясь от экрана.

– Ужас! И эту идиллию я должен своими руками разрушить, – вздохнул Цианид, рассматривая Виталиков мобильный телефон, скромно питающийся током в уголке. – Потому что ещё пара часов, и мы с вами останемся без света.

– Что-то серьёзное? – спросил Денис. – Может быть, нужно вызвать электрика?

– Не нужен тут электрик, – отмахнулся Цианид, – тут нужно понять, почему у Виталика сегодня плохое настроение.

– Нормальное настроение, – с вызовом отвечал Денис – он решил, что его разыгрывают. – Я сегодня его видел, Виталик как Виталик.

– Ты его до этого много раз видел? Давно вообще знаешь? – поинтересовался Шурик, отрываясь наконец от монитора и прикрывая рукой глаза.

– Ну, сколько бы я его до этого не видел, роли это не играет, – упорствовал Денис. – Я знаю, как ведут себя люди, у которых плохое настроение. Они уж точно не танцуют, не поют и не улыбаются во весь рот.

– Именно так они себя и ведут, чтобы скрыть от окружающих истинное положение вещей, – безжалостно прервал его Шурик. Вот уж у кого явно настроение портилось с каждой минутой – вернее, даже не настроение, а характер.

– Видишь ли, Виталик отлично осведомлён о существующем положении вещей, – поправляя очки, произнёс Константин Петрович. – И то, что в коридоре и на лестнице гаснет свет, вода в умывальниках еле капает, причём только холодная, душистое мыло превратилось в хозяйственное, кофе – в желудёвый отвар, у всех опускаются руки, и всё это – исключительно по его вине, не прибавляет ему радости. Он как-то пытается казаться весёлым, чтобы мы не догадались, мы, понятно, делаем вид, что всё в порядке, чтобы не усугублять ситуацию, но обычно всё заканчивается небольшой беседой с Даниилом Юрьевичем.

– Он что же, ругает Виталика? – возмутился столь вопиющей несправедливости Денис.

– Ты же вроде бы видел Даниила Юрьевича. Неужели до тебя не дошло, что этот человек никогда никого не ругает – в том смысле, в котором ты себе это представляешь? – максимально ядовито поинтересовался Шурик.

– Сашечка, я бы тебе порекомендовал сейчас положить ноги на рабочий стол, откинуться на спинку кресла, закрыть глаза и попробовать посчитать до десяти. Вовсе не обязательно решать в уме уравнения с двумя и более неизвестными, как это обычно делаю я, просто расслабься, – метнулся к нему Константин Петрович.

– Почаще, что ли, Виталику настроение портить – ты сразу заботливый такой делаешься, любо-дорого, – нахально пробормотал Шурик, но ноги на стол, так и быть, положил, на спинку кресла откинулся и даже глаза прикрыл.

– Надеюсь, это не твоя работа? – сверкнул стёклами очков Цианид, даром что они у него с антибликовым покрытием.

– Ну, я, конечно, неорганизованное животное, ротозей, тунеядец, и что ты там в последний раз придумал?

– Трутень, – ласково подсказал Цианид.

– Вот да, и трутень – но не гад же я распоследний! И не враг сам себе. Ты же всё равно бы рано или поздно выяснил, кто во всём виноват, и выставил бы счёт за все сорванные планы именно мне. Дураков нет раскошеливаться. Да и потом – я понятия не имею, где у Виталика кнопка, отвечающая за его настроение.

– Кнопка-кнопка, – забарабанил пальцами по стене Константин Петрович и тут же убрал руку – стена явно дала понять, что ей такое обращение неприятно. – Планы у нас пока не срываются, но первый этаж, вся лестница и приёмная уже погрузились во тьму. Наташа поставила вокруг подсвечники, свечек в них натыкала. Очень романтично; если придёт эта милая барышня, которая написала «Роман с Вампиром», ей, безусловно, понравится. Но принимать и отправлять факсы в таких условиях невозможно, так что факсовый аппарат перекочевал на время в торговый отдел.

– А зачем вы притворяетесь, что всё у вас в порядке, если Виталик догадывается, как обстоят дела на самом деле? – продолжал сомневаться Денис. – Ему, может быть, ещё и обидно, что вы его утешаете, как ребёнка. Вон он даже дверь на ключ запер, чтобы его никто не тревожил.

– Ты когда-нибудь видел ребёнка, которому становится обидно оттого, что его утешают? – терпеливо, как будто Денис тоже был ребёнком, нуждающимся в утешении, произнёс Константин Петрович. – К тому же есть всё-таки разница: спасать мир от неминуемой гибели, когда вокруг все бегают, кричат, торопят тебя и обвиняют во всех своих бедах – и спасать его же, когда тебя не дёргают, не отвлекают, а при встрече улыбаются, как будто никакого конца света не предвидится.

– Я бы забил и решил, что раз мир не рушится, то какого чёрта я буду напрягаться, – вставил свои пять копеек Шурик.

– Ты бы забил при любом раскладе, – припечатал его Цианид. – Но с Виталиком нам повезло. Почти повезло. Не понимаю, какая муха его укусила. Вроде он сделал на днях неплохой макет, даже весьма хороший, чего уж там. Я сегодня утром его посмотрел.

– И конечно, похвалил этого гениального дизайнера за его прекрасную работу? – ехидно поинтересовался Шурик.

– Да нет вроде бы. Зачем? Если бы было плохо – я бы сказал, а так – чего зря время тратить, раз я молчу – значит, меня всё устраивает. И в Москве, я полагаю, тоже одобрят.

– Для разнообразия, чтобы совсем не превратиться в робота, надо совершать несвойственные тебе поступки, – назидательно сказал Шурик. – Пойди и похвали человека, может быть, он только этого и ждёт! И прошу тебя – поскорее! Мне уже так осточертел этот мерзотный тип, в которого я превратился, так бы себе самому по шее и треснул!

– Пойду, похвалю, – покорно кивнул Цианид. – А ты не сдерживай себя, это вредно; хочется треснуть по шее мерзотному типу – так тресни, изо всей силы.

– Но ещё больше мне хочется дать тебе пинка, чтоб ты до Виталика как пуля долетел, – признался Шурик. – Тока лень вставать.

– Шпана ты лиговская! – заявил Константин Петрович, чтобы последнее слово всё же осталось за ним, невозмутимо развернулся и направился к выходу. Он-то знал, что как только к Шурику вернётся его обычное восторженное человеколюбие, тот к нему прибежит извиняться, каяться и просить прощения, так что его в итоге придётся выставлять из кабинета силой, чтоб не путался под ногами.

– Нехорошо получилось с Виталиком, – пробормотал Константин Петрович уже в коридоре. – Это что же получается, мне самому себе счёт за энергетический коллапс выписывать?

Константин Петрович был рыцарь скупой, но справедливый, и наказывал всех одинаково. Даже себя любимого один раз аванса лишил. Правда, именно в тот месяц, когда всему питерскому филиалу по ошибке выписали чертовски маленький аванс, но всё же.

В детстве, когда Джордж (тогда ещё – Жорик: этот человек постоянно как-то умудряется менять имена, вернее будет сказать, это они его постоянно меняют, делают немного другим, подгоняют под себя) ходил в начальную школу на соседней улице, он очень был доволен тем, что его привычки отлично вписываются в общие школьные правила. Скажем, другие ребята подъём ранним утром считали одним из главных наказаний, а Жорик просыпался сам, ещё до будильника – да, жаворонки действительно существуют в природе, это не миф. Или, к примеру, уроки физкультуры мало кого радовали – а Жорику нравилось быть не просто быстрее, выше, сильнее, но и – быстрым, высоким, сильным, поэтому он не ограничивался сиюминутными победами, а периодически записывался в какие-то спортивные секции, тренировался, но без особой системы и далекоидущих планов – ему просто нравился спорт, как нравилось вставать по утрам, нравилось заниматься так называемой общественной работой. Родители беззлобно над ним посмеивались, но в целом были довольны. Всё изменилось, когда Жорик (к тому моменту уже полгода как Джордж) познакомился с Димой Маркиным. Этот парень, как и положено нормальному восьмикласснику, ненавидел рано вставать, прогуливал физкультуру до последнего занятия, а потом приносил целые вороха справок, выданных неизвестно кем и неизвестно кому; на попытки классного руководителя дать ему хоть какое-нибудь поручение, не относящееся напрямую к учебному процессу, реагировал с прекрасно разыгрываемым благородным возмущением. Но самое главное – он не желал верить в то, что Джордж каким-то образом получает удовольствие от всей этой правильной, дисциплинированной мутотени. «Ну, понятно, тебе удобнее быть послушным – иначе вызовут в школу родителей, да? А ты не хочешь, чтобы родители вмешивались в твои дела. В принципе, правильно. Я тоже не хочу – но мои и не вмешиваются», – презрительно говорил Димка, и Джорджу становилось неудобно: мало того что он ведёт себя иногда как уменьшенная копия пионера-героя, так ему ещё и нравится совершать все эти бессмысленные подвиги.

Джордж пытался заставить себя вставать позже, пытался воспитывать в себе отвращение к командным играм и прочему коллективному бессознательному, но ничего не получалось. В конце концов он смирился с тем, что идеально заточен под этот несовершенный мир – не всем же быть совершенством, в конце концов, хватит с этой планеты одного Маркина.

Вчера вечером, когда они наконец избавились от Анны-Лизы (к сожалению – всего лишь до следующего дня, заселив её в дорогой частный пансион), Дмитрий Олегович вполне невинно поинтересовался у приятеля:

– Ты, наверное, по-прежнему вскакиваешь по утрам с первыми звуками гимна?

– Какой гимн, о чём ты? – Джордж покрутил пальцем у виска. – Мы с тобой живём в одной квартире, если ты не забыл. Звуки гимна сложно перепутать со звуками дрели, к примеру, поэтому если бы я использовал его вместо будильника…

– Ты никогда не мог оценить образность моей мысли, – покачал головой его друг. – Я не имею в виду, разумеется, что ты используешь гимн вместо побу-дочной мелодии, хотя такой вариант исключать всё же не следует. Кстати, спать я могу под любой аккомпанемент, извини, если не предупредил, мне просто казалось, что ты давно в курсе. Так что вполне можешь сверлить стены, ронять гантели, включать кофемолку и стрелять по воробьям, не опасаясь спугнуть мой драгоценный сон.

– Завтра же так и поступлю, – огрызнулся Джордж. – Начну швыряться гантелями, сверлить стены, молоть кофе и что ты ещё заказал? Впрочем, на первое время хватит и этого. Ты себе даже представить не можешь, как я страдал всё это время без милых моему сердцу развлечений. Но теперь-то я наверстаю упущенное, отыграюсь за всё!

– Я рад, что всё так прекрасно обустроилось. И что ты не меняешься с годами. Собственно, весь этот разговор я завёл к тому, что раз уж ты всё равно поднимаешься каждое утро ни свет ни заря, то принеси человечеству в моём лице хотя бы немного пользы.

– Если под словом «польза» ты подразумеваешь «кофе в постель», то найми себе прислугу, Дима Маркин, и выпендривайся сколько влезет!

– Хорошая идея, Жора Соколов, хорошая. Но видишь, как я несовершенно устроен: я предпочитаю пить кофе только после того, как приведу себя в порядок: приму душ, побреюсь, почищу зубы, переоденусь в какую-нибудь приличествующую случаю одежду. Поэтому вполне достаточно просто разбудить меня утром, в девять, страшно сказать, часов, проследить, чтобы я не заснул опять, и рассказать мне, где я смогу через некоторое время взять кофе.

– Я сейчас зарыдаю от умиления, честное слово! Будить тебя утром всегда было одним из моих любимых занятий. Так приятно наблюдать за мучениями живого человека, а у меня, как ты, наверное, помнишь, есть некоторые садистские наклонности.

– О да, ты страшный человек. Маньяк, перед которым трепещут все континенты, – иронически кивнул Дмитрий Олегович. – Куда уж до тебя Джеку-потрошителю и прочим жалким клоунам. Словом, я на тебя рассчитываю – завтра утром, в девять часов.

Дмитрию Олеговичу нравилось дразнить Джорджа, выводить его из состояния ватной задумчивости, причём делал он это исключительно из дружеских побуждений. Ну, насколько вообще общечеловеческие представления о дружбе совпадали с его видением данного явления.

Когда они учились в школе, Джордж был ещё вполне живым человеком – но уже тогда он начал увлекаться брошюрами по самосовершенствованию и бытовому просветлению. Именно брошюрами, причём такими, какие не всякий брезгливый человек положит в дачном сортире перед приездом нелюбимых родственников. Естественно, никакого просветления, даже и бытового, после ознакомления с этой сомнительной макулатурой с Джорджем не приключилось – хорошо хоть не тронулся умом, всё-таки он был очень крепким парнем. Однако, спутав внешние признаки духовной силы с плодами упорной внутренней работы и выбрав, разумеется, первый, провальный вариант, он постепенно привёл себя в полуавтоматическое равнодушное состояние, полагая, что раз все желания и эмоции вытравлены, то они, таким образом, успешно подавлены и уже не причинят ему вреда, не поднимут восстания и в самый неподходящий момент не возьмут власть в свои руки. Джордж предпочёл потушить огонь в очаге и остаться в темноте и холодной сырости, опасаясь, как бы от этого огня не загорелся весь дом. Дом, конечно, не загорится, это уж точно, но комфортнее было бы всё-таки оставить огонь и постоянно за ним приглядывать.

У Дмитрия Олеговича наблюдалась обратная ситуация – с самого детства у него был настолько высокий порог эмоциональной чувствительности, что рассмешить его могли только фильмы ужасов, а напугать – и вовсе ничего. Его абсолютная уверенность в собственном превосходстве заставила Джорджа сперва стыдиться излишних эмоциональных проявлений, а потом – бороться с ними самым идиотским и противоестественным способом.

Только после знакомства с Эрикссоном Дмитрий Олегович начал открывать для себя яркий мир живых ощущений и эмоций. После весьма изнурительных упражнений, сопровождавшихся – как же без этого – крайне злоехидными комментариями учителя, он достиг того, что многие люди получают при рождении. Научился чувствовать и – что очень важно – выражать свои чувства. Впрочем, получив это умение в сознательном возрасте в качестве величайшей милости природы, он исключительно бережно обращался с ним, крайне редко и аккуратно вынимал из сейфа своей души. Ведь самое упоительное в умении контролировать свои эмоции заключается не в том, чтобы отказаться от них вовсе, а в том, чтобы дозировать, смаковать, осознанно ими наслаждаться. Можно ведь и гневаться с удовольствием, и страдать с наслаждением, и плакать со вкусом, главное – понимать, что в любой момент привычное и удобное равновесие может быть восстановлено.

Джордж, выбравший для себя путь «всё или ничего», крайне расстроил своего друга: вместо того чтобы двигаться вперёд, он отпрыгнул в сторону и спрятался в тень. Но эмоции и желания имеют удивительную особенность выживать даже в самых неблагоприятных условиях: выжженные не до конца, они ждут только удобного момента, чтобы вырваться на свободу, сбить с ног человека, уверенного в том, что он полностью их победил. Потому что себя невозможно победить, с собой можно только договориться, предварительно заключив перемирие.

Таким образом, стараясь раздразнить Джорджа при всяком удобном случае, Дмитрий Олегович замечал, какие эмоции оказались наиболее живучими. Будет время – он займётся другом серьёзно, а то это как-то неправильно: у Джорджа не осталось никаких вообще желаний – ни единого, ни полужелания, не за что цепляться, нечем шантажировать, а это странно и неразумно. В любом человеке, если очень постараться, можно развить и культивировать желание, за которое он впоследствии душу продаст. И – думает иногда Дмитрий Олегович – если ему удастся проделать что-нибудь подобное с полностью замороженным Джорджем, прочих людей он будет раскалывать как орешки. Такой способ куда увлекательнее и гораздо рациональнее бессистемного поиска уже готовых носителей.

Дмитрий Олегович ничего ещё толком не предпринимал, но Джордж в его присутствии постепенно оттаивал, оживал. А уж смерч, ворвавшийся в его комнату ранним утром (за пять минут до назначенных девяти часов), и вовсе производил крайне живительное впечатление.

– Так, я тебя обещал разбудить – бужу! – сообщил он. – Ну-ка, подними голову!

Дмитрий Олегович в ответ только поуютнее укутался в одеяло – опять явился этот зануда! Сейчас начнёт уговаривать его ну сегодня-то обязательно сходить на физкультуру, потому что бегать кросс – это так увлекательно, а ещё можно остановиться где-нибудь на полпути и нахально покурить – ага, а потом бежать дальше, с трудом восстанавливая дыхание. Как будто нельзя взять да и прогулять этот чёртов кросс и курить, сидя на крыше, сколько вздумается.

– Повторяю – подними голову! – приказал Джордж.

– Да отвяжись ты от меня! – пробурчал Дмитрий Олегович, поворачиваясь лицом к стенке.

– Перехожу к агрессивной форме воздействия, – предупредил Джордж, вытаскивая из-под беззащитного товарища подушку и щедро поливая её холодной водой из заранее припасённой пластиковой бутылочки.

– Отдай сюда подушку! – весьма внятно возмутилась жертва.

– Пожалуйста, забирай, – не стал сопротивляться Джордж. – Словом, ты разбужен, этот пункт выполнен, я убежал. Встретимся как-нибудь потом.

Тот, кто когда-нибудь прикладывался тёплой со сна щекой к мокрой, холодной, отвратительной подушке, легко поймёт Дмитрия Олеговича. Нет, он не злился, не гневался и не посылал вслед вероломному другу проклятия необратимого характера. Он сидел на своей кровати, сбросив на пол мокрую подушку (тётушка, которая каждый день приходит сюда наводить порядок, подберёт её и сменит наволочку), и хохотал. Хохотал тихо, сдержанно, но при этом – на всю катушку. Стоило, наверное, хотя бы ради этого попросить Джорджа разбудить себя рано утром. Кстати, а зачем, собственно, было так рано вскакивать? Ах, ну конечно же, надо подготовиться к встрече с Машей – пора заняться ею вплотную, пока Анна-Лиза не повесила ему на шею своего клиента. Ну, и между делом неплохо бы выяснить, что приключилось с этим истинно народным героем, с Егорием Храбрым, какая муха его укусила с утра пораньше.

Истинно народный герой, кстати, совсем не так представлял себе это утро. С тех пор как Димка завёл привычку останавливаться у него во время своих визитов в Петербург, Джордж всё ждал, когда же тот попросит его, как в школьные годы, поработать живым будильником. Живой будильник отличается от любого, даже самого хитроумного механизма тем, что от него невозможно отделаться вообще никак: он будет ласково упрашивать, строго требовать, он начнёт рассказывать интересные истории, тормошить, уверять, что за окном отличная погода, что на соседней улице поют и пляшут очередные сектанты в разноцветных хламидах и так далее.

«Как будет чудесно вспомнить эти милые беззаботные времена!» – мечтал Джордж, бодро шагая ранним утром в сторону тира.

В стрельбе он упражнялся почти каждый день – в милицейском тире неподалёку от «Квартиры самурая». Стрельба была очередным спортивным увлечением Джорджа – именно спортивным, не больше, он совершенно точно знал, что не сможет выстрелить в человека, хотя воображать на месте мишени физиономию какого-нибудь сиюминутного врага он любил. Но дальше игры воображения дело не заходило. Джорджу хватило его школьного опыта, когда он, справедливо мстя, как ему казалось, зловредной училке, направил ей в глаза струю из газового баллончика. Лучше бы он брызнул себе в глаза, честное слово. Было бы больно, но не стыдно. Но товарищи по тиру конечно же не знали, с каким пацифистом они имеют дело, и всецело одобряли настрой хозяина ресторана, всегда готового дать отпор кому угодно (ну, только не им конечно же, только не служителям закона). По-своему они его даже уважали и не раз, если уж начистоту, приезжали по первому зову в «Квартиру самурая» – наводить порядок и утихомиривать простых подгулявших посетителей. С непростыми разбиралась местная служба безопасности. Кстати сказать, именно благодаря симпатии органов правопорядка к демократичному Джорджу, секретный (но вовсе не секретный для тех, кому надо!) офис партии «Народный покой» избежал нескольких обысков – потому что ничего серьёзного там всё равно найти было нельзя, а зачем из-за мелочовки нормального пацана тревожить?

Сегодня утром, выпустив, как и планировалось, целую обойму в воображаемую Анну-Лизу и готовясь выпустить ещё одну, Джордж был вынужден прерваться на телефонный звонок из ресторана. Нескольких произнесённых старшим менеджером условленных фраз, якобы вполне невинных, хватило для того, чтобы Джордж позабыл и об Анне-Лизе, и даже о спящем в его квартире школьном друге. Потому что случилась крайне скверная вещь – один поставщик, снабжавший ресторан не вполне легальным продуктом, просигнализировал, что его практически застукали. Так что он смывается от греха подальше, а старым клиентам советует, во-первых, искать новый источник товара, а во-вторых, а может быть, и в-главных – получше его прятать.

Невозмутимо отложив в сторону оружие и кивком подозвав служителя тира, Джордж распрощался со всеми, сославшись на долг гостеприимства – дескать, совсем забыл, ко мне тут друг из Москвы приехал, надо его развлекать, а то ему скоро обратно. История, в которую он влип – вернее, мог влипнуть в любой момент, – была достаточным основанием для того, чтобы завсегдатаи милицейского тира вспомнили о своих профессиональных обязанностях и взялись за него всерьёз.

Как уже говорилось, в детстве Джордж был хорошим, послушным мальчиком, просто потому, что не находил в непослушании никакого удовольствия. Но потом он познакомился с плохим мальчиком Димой Маркиным и стал потихоньку бунтовать против взрослых. У него это получалось не так талантливо, как у приятеля, поскольку бунтовал он не по велению души, а для того, чтобы быть не хуже Димки. То есть осуществил свободный выбор: перестал подчиняться родителям и начал подчиняться другу. Добровольно и без принуждения со стороны сменял шило на мыло.

С тех пор прошли годы, но Джордж периодически вспоминает о том, что время от времени надо поступать наперекор родителям, пусть даже и себе во вред. После того как «Квартира самурая» была отмечена разными тонкими ценителями за единство стиля и отец очень похвалил сына за хороший вкус, Джордж из одной только вредности немедленно отвёл один из залов под кофейный, а в отдельные кабинеты велел подавать вообще всё, что потребует посетитель. Но от этого заведение только выиграло – все любят ходить в модные места, но не все любят японскую кухню. Отец снова похвалил Джорджа – на этот раз за деловую хватку, так что сын из чувства противоречия чуть было не свернул к чертям торговлю кофе и зельями: он же не ради родительской похвалы всё это делал, а ради бунта, в надежде, что папа будет очень недоволен, но потом одумался и оставил всё так, как оно обустроилось.

Вернувшись на базу, Джордж стал выяснять, как обстоят дела у прочих местных поставщиков. Дела обстояли плохо: все, кого он знал, залегли на дно или временно переключились на более легальные области деятельности. Старший менеджер ресторана, Алексей Яковлевич, молился про себя, чтобы на этой драматической, но всё же вполне безобидной ноте опасные игры Соколова-младшего закончились и он перестал доставлять клиентам всё, что им заблагорассудится, не считаясь ни с чем. Но его молитвы не были услышаны – Джордж вовремя вспомнил какого-то полузнакомого анархиста, который давно уже обещал свести его с абсолютно уверенным (и не зря, надо полагать) в своей безнаказанности торговцем.

– Я сейчас разбужу Маркина, а потом поеду договариваться с этим типом, – с интонациями усталого хорошего гангстера из чёрно-белого кино заявил Джордж, – а вы тогда остаётесь за главного, на случай, если дела пойдут не так.

– Безусловно. Надеюсь, что всё будет в порядке, – кивнул Алексей Яковлевич. Он, если уж говорить прямо, был здесь «за главного» с самого начала – руководил всей хозяйственной частью, причём руководил исключительно в свою пользу.

– Ну, а если что, – Джордж задумчиво пощёлкал пальцами, но составлять завещание передумал и просто махнул рукой – дескать, ладно, проехали.

– Попросить, чтобы вызвали шофёра? – подсказал Алексей Яковлевич.

– Не надо, это папин человек.

– Уволить гадину?

– Пусть трудится. Он честно стучит, без художественных преувеличений, не то что прежний.

Да, следует признать, что Соколов-старший то и дело приставлял к сыну разных тайных осведомителей (которым, впрочем, ничего путного разведать не удавалось, зато они, как могли, успокаивали родительское сердце). Всё это делалось не из недоверия, а исключительно ради того, чтобы в случае чего немедленно поддержать ребёнка. Проблемы надо устранять немедленно – считал Соколов-старший. Неважно, чьими руками. Важно – как можно скорее. Джордж был несколько иного мнения: свои проблемы он хотел решать самостоятельно.

Когда Дмитрий Олегович зашел в ресторан, чтобы выпить кофе (питаться по возможности он старался не за Джорджев счёт, но отказать себе в утреннем кофе в полупустом зале шикарного ресторана не мог, не хотел и не собирался), гостеприимный хозяин абсолютно не был похож на тот бородатый, расслабленный организм, который встретил его на днях. Джордж зачесал волосы в аккуратный хвост, облачился в деловой костюм умеренной строгости и стал похож на преуспевающего агента по загородной недвижимости. Рядом с агентом маячила крупная тень Анны-Лизы.

– О, вот и Димсу! – шумно обрадовалась она. – А мы думали, что уедем, так тебя и не повидав.

– Лично я его сегодня уже видел, – похвастался Джордж.

– Ой, как я завидую, просто вся умерла! – закатила глаза к потолку Анна-Лиза. – Скажи, Димсу, ему так лучше? В костюме и с этой причёской, особенно в профиль недурно смотрится, скажи, а? Похож на Антонио Бандераса! Скажи, похож?

В этот момент и Джордж, находившийся в Петербурге, и Антонио Бандерас, пребывавший где-то в Голливуде, совершенно одинаково икнули.

– Скажи, лучше? – строго повторила Анна-Лиза.

– Сейчас скажу. Джордж, тебе так и вправду лучше, она не издевается. Слушай, а как ты с бородой по делам ездил? – ехидно поинтересовался Дмитрий Олегович. – В косичку заплетал и вокруг шеи вместо галстука обматывал?

– Мне не нужно было по делам, – признался Джордж. – А так бы плюнул и побрился, конечно. Хотя – смотря, что за дела.

– Вот в этом ты весь, – не упустил случая Дмитрий Олегович. – Показной патриотизм, дутая идеология, а чуть дело запахло деньгами – и всё, прощай идеология, да здравствуют бабки!

– Ты меня сейчас осуждаешь или хвалишь, я что-то не понял, – поинтересовался Джордж. Дмитрий Олегович глубоко задумался – он ещё не вполне проснулся и успел позабыть, о чём он только что с таким жаром рассуждал.

– Так, ладно, поговорите вечером! – посмотрела на часы Анна-Лиза. – Поехали, домчимся со скоростью ветра!

– Со скоростью света, – машинально поправил Джордж.

– Как надо – так и домчимся! Давай-ка, не заставляй даму тебя ждать, стоя в позе просителя.

– Просители обычно скромно глядят в пол, – заметил Дмитрий Олегович, подзывая официанта.

– Ой, сейчас такие просители бывают! – драматическим шепотом произнесла Анна-Лиза. – Одной рукой договор подписывают, а другой его уже порвать пытаются. Я ему, конечно, уши-то надорвала, но договор спасла, а всё же… Так, Йоран, долго я буду тебя ждать?

– Пойдём, пойдём, – припустил за ней следом Джордж. – Только Анечка, пожалуйста, не проявляй никакой самодеятельности, ладно? Довезёшь меня до места, подождёшь, а я пока…

Когда негромкий голос друга утонул в утреннем шуме, господин Маркин откинулся на спинку стула и беззвучно захохотал – эта «Анечка» его умилила до крайности.

За Джорджа и Анну-Лизу можно было пока что не волноваться – ну, вот и прекрасно, двумя заботами меньше. Дмитрий Олегович был счастлив и горд, как беспутный папаша, пару десятков лет пропадавший где-то за морями, а потом решивший познакомить друг с другом своих подросших детишек из разных семей и убедившийся в том, что детишки находят друг друга по крайней мере забавными.

– Думаю, Йоран, это может стать началом прекрасной дружбы, – ухмыльнулся им вслед Дмитрий, потребовал себе двойную, нет, тройную порцию эспрессо и профитролей. Профитроли у Джорджа в заведении изумительнейшие, просто высший сорт, кто бы мог подумать; надо бы угостить ими Машу. Ох, Маша.

В ожидании заказа Дмитрий выудил из кармана мобильный телефон и, нацепив на лицо улыбку лучшего друга молодой девушки, выбрал из записной книжки знакомый номер.

Мёртвого Хозяина Дом внезапно решил подтвердить все самые нелепые слухи, которые распускали о нём городские бездельники, и принялся веселиться вовсю: а что, если людям можно, то ему почему нет? Линолеум в коридоре вспучивался, ходил волнами и слегка искрился. Поэтому Цианид ловко подпрыгивал, лавируя и маневрируя, как неопытный, но отчаянный серфингист, решивший в одиночку покорить высокую волну. Возле кабинета Виталика здание задумало организовать более грандиозную шалость, нежели скромное волнение пола: стена бесстыдно обнажала кирпичик за кирпичиком, скидывая с себя слои штукатурки, побелки, демонстрируя весёленькие обои в цветочек, какие-то газеты начала века. Остальных подробностей Константин Петрович целомудренно не стал дожидаться, достал из кармана связку ключей, поковырялся в замке, распахнул дверь и ввалился внутрь.

Внутри был полный порядок – как в центре циклона. Виталик сидел на подоконнике, обняв колени руками, и глядел прямо перед собой. Замечать коллегу он не захотел или, может быть, настолько погрузился в тоску-печаль, что и вправду его не заметил.

Константин Петрович подосадовал на то, что взбесившийся дом помешал ему спланировать важный разговор с взгрустнувшим Техником, поправил очки, галстук, одёрнул пиджак, снова поправил очки (только для того, чтобы потянуть время – одежда сидела на нём идеально, как, впрочем, и всегда, вне зависимости от окружающего светопреставления и прочих неприятных мелочей жизни). Виталик не двигался с места. Это был самый что ни на есть плохой признак – прошла уже, наверное, целая минута, а он всё сидел, смотрел, молчал.

– Ты спишь или умер? – дипломатично поинтересовался Цианид.

– Ни то ни другое. Я просто сижу и смотрю прямо перед собой. Глазами смотрю. Прямо-прямо. Не отрываясь.

– Ну и как, получается?

– Вполне. Скоро смогу силой мысли машины от асфальта отрывать, перекувыркивать в воздухе и ставить на место.

– Зачем перекувыркивать? – удивился Константин Петрович, делая несколько неуверенных шагов в сторону окна.

– Для смеха, – грустно ответил Виталик. – Это же очень весело, когда автомобиль переворачивается в воздухе, особенно если внутри у него сидят пассажиры, потом возвращается в исходное положение и едет дальше.

– Слушай, я тебе тут хотел сказать очень важную вещь, – наконец решился Цианид.

– Нет-нет, – печально покачал головой Виталик, – пассажиры даже не успевают заметить, что автомобиль перевернулся.

– Да оставь уже в покое этот несчастный автомобиль, я о другом! – стукнул кулаком по стене Константин Петрович (стена стукнула его в ответ, не сильно, но вполне ощутимо).

– Тогда, может быть, не стоит сейчас о важных вещах?

Цианид был полностью согласен с тем, что не стоит хвалить этого бездельника, разгильдяя, хама, нахала, пугало огородное и позор коллектива, но в коридоре что-то очень выразительно рухнуло и громыхнуло, поэтому он взял себя в руки и продолжал:

– Ты сделал отличный, просто отличный макет, я сегодня его посмотрел и решил тебе об этом сообщить.

– Как приятно иногда узнать, что дорогие коллеги считают тебя великовозрастным дебилом, – криво улыбнулся Виталик. – И вот вы не придумали ничего умнее? Все вместе? Чем списать весь этот ужас на то, что маленького мальчика забыли вовремя по головке погладить, вот у него и ломки. Да?