Победитель свое получит Гончаренко Светлана
– Изо всех сил! Это твой враг! Он убил твоего папу!
– Пошел вон!!!
Попов облегченно откинулся на спинку кресла:
– И темперамент есть. Отлично! А не Лаэрт ли ты у нас? Ну-ка, еще пройдись!
Илья побрел к краю сцены, украдкой взглядывая на Тару. Та демонстративно изучала темный потолок.
– Ходишь ты скверно – зажат, – огорчился Кирилл Попов. – Увы, не Лаэрт! Посиди уж лучше в шпагате. Впрочем… Возьми-ка вон тот веник и пронзи им Виталика!
Вот где Илья не подкачал! Он сделал один из своих коронных нордических выпадов и с хрустом ткнул растопыренным веником в Виталикову грудь.
– Ты что, охренел? – возмутился Виталик, отряхивая пострадавшую толстовку.
– Вот это темперамент! Есть у нас Лаэрт! Есть! – закричал Кирилл Попов и звонко забарабанил по чему-то невидимому из-за кресел – должно быть, по собственному животу.
– А как же Хрунов? – спросил Виталик.
– Что Хрунов? Он только что из наркологии выписался – вялый, просветленный. Темперамент нулевой! Зато растяжка у него есть – пусть и сидит на шпагате. Тебя как зовут, Лаэрт?
– Илья Бочков.
– Илья Бочков? Пойдет! На репетиции чтоб ходил, не то убью. Будешь ходить? Завтра придешь? В семь?
– Обязательно.
– Тогда на сегодня все. По домам!
Студийцы потянулись со сцены. Кирилл стал протискиваться к двери из кресел, придерживая обеими руками полы пиджака.
Илья устремился было за Тарой, но Попов окликнул его:
– Бочков!
Илья оглянулся.
– Ты, Бочков, хоть понял, что тут происходит?
Илье было нечего ответить.
Попов подошел к нему вплотную и задумчиво положил ладонь на плечо новобранца. Вблизи он оказался гораздо моложе, чем Илья думал. Голова Попова была выбрита очень тщательно, а усы и борода – крайне небрежно и давно. Все это старило руководителя студии.
Крупные глаза Попова глядели строго, маленький рот сжался в точку.
– Я готовлю свою версию «Гамлета». Слыхал такое название?
Илья неуверенно кивнул.
– Ты Лаэрт, а Виталик – Гамлет, – пояснил Попов. – Ты его убьешь, а он тебя. Ясно? Все просто! У тебя получится.
– «Гамлет»? – вдруг засомневался Илья. – Кажется, припоминаю… Мы в школе проходили. Это ведь какая-то пьеса?.. Это что, и слова учить придется?
Кирилл гневно повел темными глазищами:
– Никаких слов! Это современный театр, это мой авторский проект! Слова давно умерли. Они не нужны, они мешают. Открытая эмоция, пластические импровизации, звук, свет! Впрочем, текст тоже будет, но тот, который сам собой вырвется у актеров именно в эту минуту, прямо на сцене. Уникальный текст – прямо из глубин подсознания! Сегодня он один, а завтра самочувствие другое – и текст другой.
– И слова учить не надо?
– Ни в коем случае! Никакой формалюги, никакой зубрежки! Только свежесть и непредсказуемость реакции. Актеры в моем проекте прямо с улицы. Ты вот что сегодня Виталику говорил?
– «Пошел вон»…
– Отлично – экспрессивно, точно! По существу! Но это было сегодня. Завтра ты найдешь другие слова. Я даже против так называемого ненорматива ничего не имею. Шекспир умер, причем довольно давно, а мы-то с тобой живы. Все, пока! Иди… Но растяжкой тебе все равно заняться надо. Без растяжки никуда!
На ходу благодарно кивая, Илья выбежал в полутемный коридор – ему не хотелось упустить Тару. Да и заблудиться в лабиринтах Дворца металлистов он боялся. Поэтому он увязался за девичьей группкой и добрался до вестибюля.
На вахте все так же восседал угрюмый старец. Он читал ту же статью на том же, судя по картинке, месте.
Тара стояла у большого зеркала и поправляла волосы надо лбом.
Илья подошел к ней, сказал чужим тихим голосом:
– Здравствуй, Ксюша.
– Привет.
– Тебя проводить… можно?
– Можно.
Они вышли на высокое крыльцо, где фонарю с горем пополам удавалось осветить сеяние мелкого дождика у верхней ступеньки. Сделать хоть что-то с темнотой прочего мира этот жалкий светоч был бессилен. Темнота дышала свежестью и счастьем.
Пока Илья раздумывал, что бы такое сказать, из Дворца выскочил Кирилл Попов. Был он в короткой курточке и белом шарфе. Он спустился на тротуар неожиданно легкими и быстрыми прыжками, хотя был коренаст и плотен.
Попов не пошел по асфальтовой дорожке, а совершил еще один прыжок, в кусты. Оказывается, там стояла машина, незаметная в потемках. Нежно щелкнула дверца. Машина мигнула огнями и ушла в темноту так же легко и упруго, как сам Кирилл Попов только что скакал по ступенькам.
Тара раскрыла зонтик и сказала:
– Он гений.
– Да ну! – не поверил Илья.
Прыжки Попова его удивили, но до гениальности не дотягивали.
– Нет, он настоящий гений! Лучший режиссер в Нетске. Неужели ты никогда о нем не слышал? Он сейчас со всеми в городе перессорился, вот и торчит в этом глупом Дворце. Но это ненадолго, до конца проекта.
– Так ты актриса?
– Студия Попова полубюджетная, – начала объяснять Тара. – Создана только на один проект. У нас есть и профессионалы, Виталик, например, или Катя Пюсова, есть и такие, как я.
– А ты?..
– Вообще-то я учусь в мясо-молочном колледже, на менеджменте. В театральный я два раза провалилась, но у меня еще есть три попытки. А в рекламе я просто подрабатываю.
Вот когда Илья горько пожалел, что не послушался матери и не пошел по фамильной молочной линии! Теперь он был бы рядом с Тарой каждый день! Может, даже сидел бы рядом на каких-нибудь занятиях по молоку или мясу. Тогда ему ничего не стоило бы просто повернуть голову и увидеть ее – воздушную полосу волос, чудный коротконосый профиль и темный цветок густо накрашенного глаза.
Чтобы поглядеть на это чудо сейчас, Илье приходилось наклоняться и заглядывать под зонтик. Дождь шел такой мелкий, что совсем не было слышно, как он стучит. Но зонтик Тары все-таки был мокрый. Его ребристый купол блестел и ловил отсветы редких фонарей и желтых окошек ближних домов.
Волосы и лицо Ильи тоже стали мокрыми. Дождь обдавал прохладой и почти нечувствительно исчезал на горячих щеках. Люблю тебя, Тара (или лучше все-таки Ксюша?)… Люблю тебя, Тара! Дорога пусть будет длиннее, чем вечер, длиннее, чем ночь…
– Кирилл повезет «Гамлета» на фестиваль в Тотельдорф. Ты тоже поедешь, если закрепишься в проекте, – прервала молчание Тара.
Неужели все это время она думала о Попове?
– Мне ехать? Зачем? Куда? – не понял Илья.
– В Тотельдорф. Это в Германии. Там будет театральный фестиваль под открытым небом. Представляешь? Приглашение уже пришло – у Кирилла большие связи. Только деньги надо найти. У Кирилла есть какой-то спонсор, но на поездку может не хватить.
Обо всех этих непонятных вещах она говорила голосом бесконечно грустным и смотрела прямо перед собой. Кажется, она даже не замечала, что рядом идет Илья и поминутно сует голову ей под зонтик.
– Я живу здесь недалеко, – вдруг предупредила она. – Вон мой дом. Можешь поворачивать назад и отправляться к себе домой.
Илья пожалел, что им не пришлось идти куда-нибудь на другой конец города. Дом Тары оказался всего лишь последней пятиэтажкой перед школьным стадионом, где с двух краев заросшего поля белели горбатые футбольные ворота. Дальше начинались заросли улицы Созидателей.
Палые листья сплошь покрывали землю. Шагов не было слышно, дождя тоже, только слабый, непонятный и нескончаемый осенний шум стоял в ушах.
Илья махнул рукой в сторону улицы Созидателей и сказал без всякой надежды на ответный интерес:
– А я видел, как вон из того дома воры вещи выносили.
Как Илья и ожидал, никакого ответа не последовало: Тара думала о своем. Она даже полила Илью накопившейся водой с зонтика и рассеянно уколола спицей.
– Мой подъезд. До свидания, – сказала она у первой же двери пятиэтажки.
Темная дверь, поломанные кусты у подъезда, смутное бормотание телевизора с первого этажа – и это все чудеса на сегодня?
– Не стой тут зря, – продолжила Тара. – И не вздумай приставать! Почему-то все начинают приставать именно у двери подъезда.
– Я не начинаю, – обиделся Илья. – Я тебя нашел, и теперь мне можно жить дальше.
Тара очень удивилась.
– Ты в самом деле никогда не слышал про Кирилла Попова? – с подозрением спросила она. – И из-за меня пришел в студию?
– Конечно. К чему мне ваш Попов!
– Так ты не хочешь стать актером?
– Нисколько. Но я буду ходить в студию, потому что там ты.
Тара некоторое время глядела в его лицо, малоразличимое в темноте, потом сказала:
– Я забыла – прости!.. – как тебя зовут?
– Илья Бочков.
– Илья… Ну да! Ты, кажется, хороший парень, Илья Бочков. Кирилл сказал, что ты способный – темперамент есть и еще что-то. Поэтому я не буду притворяться. Я люблю другого. Мне не очень везет, но я хочу, чтобы он тоже меня любил. А все-таки…
Илья никак не рассчитывал, что она, вместо того чтобы сложить зонтик и отпереть дверь, положит руки ему на плечи и поцелует. Он опомнился только тогда, когда стало совсем темно, когда спица ненужного зонтика впилась ему в плечо, а теплые нежданные губы Тары – в его губы. Рот Тары оказался невыразимо нежным и сладким. Он пах какой-то помадой, чем-то знакомым, цветочным. Или фруктовым?
В следующую минуту Тара уже отвернулась. Щелкнул замок домофона, а Тара проговорила:
– Не вздумай только приставать! Я люблю другого.
Илья так и не успел понять, что это значит. Может, как раз надо было пристать?
Тара исчезла. Холодная дверь с нумерованными пуговками домофона затворилась за ней. Осень шелестела в кустах. Невнятно кричал сквозь стену чей-то телевизор.
Неужели все это наяву?
Илья шел, осторожно ступая по мокрой листве. Он боялся дышать. Его губы пахли цветочной помадой, и он не хотел, чтобы неосторожная капля дождя или шальной сквозняк развеяли этот едва уловимый запах. Сегодня темнота спрятала своих чудовищ, отделавшись банальными личинами деревьев, заборов, помоек. Дождь был тих, грязь шоколадно блестела, супергерой Альфил опустил свой меч. Где-то неподалеку гулял, наверное, звероподобный Снарк, но сегодня ему никого не надо было спасать.
Илья сделал несколько магических кругов вокруг дома Тары. За это время он много раз перебрал в уме то невероятное и странное, что случилось с ним сегодня. Все с начала и до конца было чудом! Каждая мелочь что-то значила, но все-таки непостижимое объяснить нельзя. Кто так запутал коридоры во Дворце металлистов, что они сплелись друг с другом и выводили всякий раз в новое место? Куда делась комнатка, где сидела влюбленная пара с бутербродами? Что вообще тут означает хлеб с маслом? Или машина в кустах?
Илья слишком хорошо знал темноту, чтобы не разглядеть, что Кирилл уехал в новой «мазде». Скорее всего, в красной – точно такой, как у
Анжелики-Изоры. Или в той же самой? Угнал он машину, что ли? В конце концов, разве могут разъезжать несколько одинаковых красных «мазд» по захолустному району?
5
Как удачи, так и несчастья имеют обыкновение сбиваться в стаи и налетать на человека скопом, сбивая с ног. Затем они дружно исчезают. Так случилось и с Ильей: он встретил Тару, потерял ее, снова нашел, но на этом чудеса закончились.
Следом потянулись серые будни. Разумеется, Илья исправно ходил на репетиции во Дворец металлистов и колотил там Виталика-Гамлета веником, после чего умирал на пыльных досках сцены. Умирать надо было по-разному: то тихо мыча, то бурно дрыгая ногами. Виталик умирал еще разнообразнее, потому что был профессионалом – он играл в городском кукольном театре.
Кирилл Попов хвалил Илью за темперамент, а за все прочее ругательски ругал: Лаэрт, кроме «Пошел вон!», так ничего говорить и не научился. Запахло снятием с роли. Сидеть в шпагате Розенкранцем и Гильденстерном Илья не хотел, поэтому заранее готовил всякие поганые слова и повторял их про себя, пока репетировали другие. Но как только он видел датского принца Виталика, который наступал на него с обломком рейки, он начинал уныло кричать: «Пошел вон!»
Так Илья прижился в студии Попова. Он даже начал хотеть в Тотельдорф! Дворец металлистов перестал казаться ему нескончаемым лабиринтом.
Во всяком случае, дорогу в репетиционный зал Илья находил легко. А вот комнатенку, где двое ели хлеб с маслом, он больше так никогда и не смог отыскать.
Витраж, украшавший лестницу Дворца, Илья рассмотрел с улицы. Он не знал, что за четырехэтажный гигант в ботинках занимает всю стену, но решил, что это, наверное, сам Металлист. Тем более так было написано на крыше огненными буквами.
Все бы шло хорошо, но Тара… Тара не только больше не касалась Ильи своими нежными, конфетно-цветочными губами – она вообще не желала его замечать! На репетициях она изображала невнятного, без возраста, пола и слов жителя Эльсинора и всегда держалась в гуще таких же бессловесных существ. В перерывах она либо шушукалась с подружками, либо вовсе скрывалась в женском туалете.
До дому Тара всегда находила попутчиц. Илья плелся сзади на приличном расстоянии, чтобы не вызвать ее гнева (а смотрела она на него теперь только исподлобья и строго). Ее узкая фигурка, обведенная тусклой нитью ночного света, так не походила на корявые силуэты ее подружек! Подружки оглядывались, хихикали. Илья прятался за кустами, но скоро снова возникал на дороге. Иногда ему хотелось расплакаться.
Когда Тара скрывалась за дверью с домофоном, Илья несколько раз обходил ее дом, задерживаясь под окнами, которые, по его расчетам, относились к первому подъезду. На каком этаже она живет? С кем? Что делает сейчас? Он воображал лицо Тары, ее волосы, текущие сквозь колючие зубья щетки, ее руки, ее стол, ее кровать. Он видел ее смуглость, так неосторожно показанную в «Фуроре». Счастье в эти минуты мешалось с отчаянием, и становилось страшно.
Нехорошо стало и в «Фуроре» – как будто какая-то черная туча закрыла небосклон. На первый взгляд тучей был сам Алим Петрович: он стал вдруг небывало зол и придирчив. Может, племянники в теплых кепках его разозлили? Зябкие молодые люди теперь являлись к нему реже и выглядели невеселыми. Их лица были бледны, несмотря на кашемировые кашне, согревавшие даже подбородки. Тазит и Леха еще больше одеревенели. Они следовали за Пичугиным неотступно и обреченно.
Адвокат Аркадий Ильич Луазо, который раньше в «Фуроре» появлялся редко, теперь зачастил. Его мягкое, представительное лицо в золотых очках, крошечных, как у Грибоедова, больше не улыбалось. Оно выражало сдержанную озабоченность. Ежедневно Луазо доставлял в «Фурор» какие-то синие папки, полные таинственных бумаг. Молодые люди в кепках с ушками, предполагаемые племянники Алима Петровича, стали навещать дядю реже и теперь не задерживались в его кабинете.
Коллектив «Фурора», видя все это, и трусил, и тайно злорадствовал. Несчастья сильных мира всегда укрепляют жизнерадостность маленького человека.
– Алим совсем с лица спал, – заметила Алла Кавун во время официального перекуса в подсобке.
Обеденного перерыва, как такового, в «Фуроре» не было. Скользящий график перекусов разработала на заказ, с участием психологов, какая-то крупная фирма-консультант. Психологи тщательно изучили фуроровцев. Сотрапезники были подобраны так, чтобы не отвлекать друг друга от еды. Между ними ни в коем случае не должны были вспыхивать жаркие беседы, которые могли бы задержать на лишнюю пару минут за столом и оттянуть душевные силы от профессиональной деятельности.
Эти мудрые рекомендации часто нарушались. Кто-нибудь болтливый, не входящий в утвержденную группу, обязательно забегал во время перекуса в подсобку. Чаще всего он оставался там до тех пор, пока менеджер по персоналу не застукивал и не разгонял всю компанию.
В тот день за столом сидели и торопливо хлебали лапшу из пластиковых мисок Тамара Сергеевна Бочкова с сыном, Алла Кавун из овощного, Олеся Анатольевна из бакалеи и знаменитая своим бюстом Анька из пивного. Однако вскоре в подсобку явился старик Снегирев, не предусмотренный психологами. Должно быть, он желал энергетически подзарядиться от Аньки. Вдобавок разделить свою радость он притащил и Толяна Ухтомского.
За скудным фуроровским столом сразу стало весело и интересно. Обсуждался самый занимательный вопрос – плохой цвет лица Алима Петровича.
– Это печень, – вздыхала добросердечная Тамара Сергеевна. – Печень всегда дает гнойный цвет.
– Уж кто бы, Томочка, говорил про печень, – загадочно подмигнул Снегирев. – Ты-то лучше нас всех знаешь, какие у Алима болячки и в каком месте!
– На что вы намекаете? – обиделась Тамара Сергеевна.
– На то, что у Алима прокол на личном фронте. Если б печень, то он просто блевал бы зеленым, и все.
Анька закатила глаза и уронила с тупой пластиковой вилки прядь лапши.
– Вечно вы какую-нибудь гадость скажете, Потапыч! – простонала она. – Люди же кругом кушают!
– Прости, моя сладость, – развел руками Потапыч, – но это жизнь. Прими ее такой, какая она есть. Люди родятся, любят, блюют, умирают, и ничего с этим нельзя поделать.
– Это точно… Вот одна старушка брала у меня каждый день сто грамм творогу, а теперь третий день как не приходит, – снова вздохнула Тамара Сергеевна. – Заболела, наверное.
– Померла, – бодро поправил ее Снегирев. – Долго ли протянешь на такой диете?
– Она творог для кота брала.
– Значит, кот издох. Или оба коньки отбросили. Томочка, это жизнь!
– Еще бомжа одного на Созидателей пристукнули. Башку ему проломили, – поддержал тему немногословный, тоскующий с утра Толян Ухтомский. – Вчера ночью. Мне Пирожок сказал. Видел я как-то этого бомжа – тихий, смирный. За что? Почему? Что за дела?
Категоричная Олеся Анатольевна ответ нашла сразу:
– Банда у нас какая-то шурует, вот что! И подростки с ума сходят. Действительно, кому нужен какой-то бомж? Только садистам или сатанистам. А петарды Алиму зачем подсунули?
Илья вспомнил воров в старой «Волге», но промолчал. Он не любил высказываться на посиделках за лапшой.
– В самом деле, девочки! – воскликнул Снегирев, не сводя глаз с Анькиной груди (которая действительно так была хороша и так далеко выступала вперед, что вряд ли позволяла своей хозяйке видеть собственные ноги). – Ну чего мы завели эти старые песни о грустном – о бомжах, о котах? Давайте вернемся к нашим баранам: отчего у Алима морда зеленая? Хотите, я вам скажу?
Сотрапезники деликатно переглянулись.
– Хотим, – ответила за всех Алла Кавун. – Только ведь вы соврете!
Снегирев обиделся:
– Я не врать буду, а просто представлю научно обоснованные соображения. Вы заметили, что Анжелика в последнее время с утра до вечера торчит в «Фуроре»?
– Заметили. Ну и что?
– Вы находите нормальным, что молодая цветущая баба болтается тут среди нас вместо того, чтоб дома дрыхнуть? А еще лучше – погуливать от Алима?
Лояльные женщины «Фурора» отшатнулись от злоязычного старика:
– Ну вы и скажете, Эдуард Потапович!
– Я знаю, что говорю! Алим, девчонки, позеленел от любви и ревности. У меня у самого…
И Снегирев опять начал рассказывать про своих жен и квартиры. Эту историю Илья досконально знал, как и все остальные сотрапезники. На самом интересном месте – на уходе четвертой, нерасписанной жены и на начале кукования в подселении – как из-под земли явился менеджер по персоналу Суслов. Обедающие в панике разбежались.
«А ведь старик прав, что-то происходит странное», – подумал Илья.
В последние дни белые штаны Анжелики-Изоры, ее ослепительные волосы и яркие блузки то и дело маячили в «Фуроре». Особенно примелькалась ее вчерашняя кофточка – такая невыносимо алая, что, когда гражданская жена Пичугина отходила, на том месте, где она только что стояла, долго дрожало в глазах зеленое пятно.
Одевалась Изора весело, но лицо у нее было теперь растерянное и скучное. Она все бродила по торговому залу, прижав к груди какие-то бумажки, и кусала малиновые губы.
После обеда она вдруг решилась:
– Илюшка, иди-ка сюда!
Илья удивился, но подошел. Они были одного роста, и Анжелика тоскливо заглянула Илье прямо в глаза. Затем она показала бумажку.
– Это сценарный набросок новой рекламной акции. Ты в прошлый раз неплохо справился, решено тебя снова задействовать, – сказала Изора очень громко.
Листок дрожал в ее белых пальцах с длинными ногтями, блестящими и яркими, похожими на крупные капли свежей крови.
– Вот посмотри, что задумано, – еще громче сказала Изора и потащила Илью за гипсовую колонну, которая подпирала не слишком гладкий потолок «Фурора».
Меж колонной и стеклянной стеной бакалейного отдела, заставленной изнутри кофейными баночками и чайными коробочками, имелся глухой угол. В этом углу волшебница Изора притиснула Илью к стене. Ее белое как снег лицо, ее губы, красные, как открытая рана, ее глаза, полные ужаса, странно контрастировали с загорелой физиономией индуса, которая выглядывала из-за ее плеча. Эта физиономия была снята в натуральную величину и помещена на рекламном плакате. Индус предлагал чашку какого-то чая и был, в отличие от Анжелики, предельно черноволос и бесконечно счастлив.
– Илюшка, ты ведь ходишь в студию Попова? Здесь никто этого не знает, – быстро проговорила Анжелика.
Когда Илья что-то захотел возразить, она стукнула его по губам свернутым в трубку сценарием:
– Тс! Молчи! Молчи, пожалуйста! Я знаю твою маму – если она что-то знает, то никому никогда ничего не скажет. Это правильно. А ты? Можешь поклясться? Обещаешь, что никогда? Или только потом, когда все кончится?
Илья выслушал эту абракадабру и решил, что Анжелика помешалась от какого-то неизвестного ему горя.
Он никогда не видел ее так близко – как лицо незначительное, он сроду не допускался к столь высокой особе. Теперь он хорошо рассмотрел ее янтарно-карие глаза и розовую родинку на белой шее. Теплыми волнами исходил от Анжелики аромат столь же дорогой и чуждый, как от Алима Петровича, – только, конечно, другой, женский. Сложный это был, сулящий беды аромат. А вот Тара пахла карамелькой! Она пахла дешевой, слишком розовой помадой, дождем и всем прекрасным и нежным, что есть в мире.
Раздумья Ильи о Таре Изора приняла за что-то другое. Она облегченно вздохнула:
– Я знала, что ты милый и согласишься! Сбегай сейчас же во Дворец – он там. Скажи, что…
Илья только заморгал, ничего не понимая:
– Он – это кто?
– Кирилл, кто же еще? Я отсюда не могу ни выйти, ни позвонить. Алим и его звери меня стерегут. Записку тоже передать нельзя – вдруг ее отнимут у меня или у тебя. Поэтому запомни на словах: встречаемся в семь на нашем месте. Повтори!
Илья повторил, но засомневался:
– А вдруг Кирилла во Дворце нет?
– Он там! Сегодня получка и разные выплаты.
– Но как же я выйду в рабочее время?
– Я сказала менеджерам, что ты пошел в «Сибспиртосоюз» за рекламными материалами.
– А материалы я где возьму?
– Нигде! Какой ты занудный! Если кто-то спросит, скажешь, что эти халтурщики обещали, но ничего не приготовили. Теперь беги! Скорей!
Янтарные бусины глаз прекрасной ведьмы Изоры наполовину утонули в слезах, которые висли на нижних ресницах. Ее губы и тряслись, и улыбались. Топорный оскал чайного индуса не шел ни в какое сравнение с этой улыбкой – несчастной, нетерпеливой и страстной. Смотреть на такую улыбку было неловко, поэтому Илья кинулся бежать во Дворец металлистов, даже не до конца сунув руки в рукава куртки.
По дороге он размышлял о своей странной миссии. Ничего подобного делать ему еще не приходилось. Помочь коварной и неотразимой Изоре? Это было делом занятным и вполне достойным нордического рыцаря. Да еще и передать послание на словах – прямо как в Средние века!
Илья начал гордиться собой. Ведь он не ошибся: это Анжеликина «мазда» стояла в кустах за Дворцом в тот вечер. Значит, это от Анжеликиной опасной и запретной любви стал Алим Петрович гнойно-зеленым! Не погуливает она, как предположил старик Снегирев, а разгулялась не на шутку. Пожалуй, даже жизнью рискует. Вот это любовь!
Несмотря на то что во Дворце был день выплат, Кирилл Попов был в скверном настроении. Илье он едва кивнул и быстро прошел мимо. Илья попытался нагнать его, но Кирилл скрылся за тяжелой дверью с надписью «Администрация».
Ждать его оттуда пришлось не меньше получаса. Наконец Попов вышел в коридор, но не один, а в сопровождении полной тетки. На голове у нее перпендикулярно черепу вздымались белокурые пряди, образуя сверху, на макушке, завиток в виде крючка.
И эта прическа, похожая на пирожное-безе, и синее платье с частыми блестками говорили, что тетка принадлежит к самой что ни на есть администрации. Но Илью это не смутило.
– Кирилл, можно вас на минутку? – спросил он, беспардонно прервав слова дамы.
– Ну? Чего тебе? – повернулся к нему Попов.
– Я бы хотел поговорить один на один. Это очень срочно.
– Тогда подожди.
– Не могу. Это срочно. Очень!
Кирилл пожал плечами:
– Извините, пожалуйста, Светлана Вячеславовна! Такие вот у меня шебутные гаврики – день и ночь вожусь с ними. Я к вам завтра с утреца подойду, хорошо?
Говорил он сейчас развеселым, не своим голосом – явно играл какого-то бойкого простака. Наверное, таких ценит администрация.
– Ну что стряслось? – зашипел Кирилл, когда они с Ильей пошли рядом по коридору.
Илья оглянулся и увидел, что тетка с безе на голове до сих пор придирчиво смотрит им вслед.
– Надо найти укромное место, – сказал тогда Илья. – Такое, чтоб нас никто не слышал и не видел.
– Не дури, Бочков, – отмахнулся Кирилл, однако вперед пошел резвее.
Наконец они остановились в темном тупике возле репетиционного зала. Здесь вкривь и вкось стояли декорации, причем не только приготовленные для Попова, который предпочитал минимализм, но и какие-то приблудные. Торчала тут и новогодняя фанерная избушка, и кусок какой-то розовой стены в горошек, и плоская двухметровая матрешка, тоже из фанеры. На громадном лице этой матрешки криво сидела похабная улыбка.
– Что стряслось? Давай побыстрее, мне некогда, – сказал Кирилл Попов.
Лицо у него было скучное и несвежее. Оно выдавало, что спешить режиссеру некуда.
– Я от Анжелики, – отозвался Илья тихим, утробным голосом тайного агента.
Попов удивился, но не обрадовался.
– Ну и что? – хмыкнул он.
– Будьте сегодня в семь на обычном месте.
Хотя эти слова означали любовное свидание, звучали они прямо-таки по-бондовски. Илье это понравилось.
Попов в ответ устало вздохнул и повернул к Илье свои громадные глазищи. Их взгляд в студии считался гипнотическим. Их белки, синие, как крутое яйцо, отливали перламутром, а зрачок сверлил душу. Однако сегодня Илья легко выдержал этот взгляд.
– А ты, однако, шустрый пацан, – сказал наконец Попов. – Как ты на Анжелику вышел?
– Мы вместе работаем.
Разговор опять-таки выходил похожим на шпионский!
– Постой, у тебя с ней тоже что-то было? – ухмыльнулся вдруг Кирилл.
Иметь что-то с Анжеликой было для Ильи делом столь же невероятным и ненужным, как вступить в отряд космонавтов.
– Вы знаете, кто такой Алим Пичугин? – ответил он вопросом на вопрос.
Кирилл вздохнул:
– Догадываюсь. Все это такая туфта! Мы совершаем ошибки чаще из тщеславия, чем по глупости, – хотя это, быть может, одно и то же. Я сегодня ни с кем не хочу встречаться в семь. Но встречусь! Я люблю риск и секс. Даже больше люблю, чем театр. Я хотел бы снять шикарную порнуху, на которой люди рыдали бы от сознания своего несовершенства. После я хотел бы уехать в Москву или за границу, где меня понимают лучше, чем в этой дыре. У тебя, Бочков, когда-нибудь было чувство, что ты – это совсем не ты, а какой-то посторонний ублюдок и на самом деле у тебя должна быть какая-то совершенно другая жизнь? Было?
– Было, – удивленно признался Илья.
Он вспомнил свой нордический замок.
– То-то! Все, что мы видим сейчас, – возможно, только наш сон. Или сон о нас, который видит кто-то другой. А мы в это время тоже спим, и нам всякая хрень снится.
Илья ничего не понял, но почувствовал, что в этой ахинее что-то есть.
Читать бесплатно другие книги:
