Победитель свое получит Гончаренко Светлана

– Я поставлю мир на уши, – вдруг злобно пообещал Попов. – Вы все обо мне услышите. Но только услышите – видеть меня вам уже не позволят. Много чести!

– Это когда вы поставите порнуху и она всех потрясет?

– Вроде того, – засмеялся Кирилл, и в его маленьком рту показались мелкие, похожие на молочные зубы. – Знаешь, в таком фильме я бы Анжелику и снял. Дура дурой, но с душой и с телом. Такие водятся теперь только в гаремах нефтяных шейхов – два метра взбитых сливок и кое-где клубнички. Сегодня в семь все это будет мое. Завидуешь, пацан?

– Нет, – честно признался Илья.

– Врешь! Впрочем, кажется, у нас с тобой разные вкусы – у меня утонченные, а у тебя дурацкие. Вижу, ты на одну девочку из студии запал. Не одобряю: она бездарна, как палец, а внешние данные… Бледная поганочка в неурожайный год! Переспать с ней, конечно, не вопрос…

Кирилл не закончил фразы, потому что улетел в самую гущу фанерного хлама. Гигантская матрешка приняла на себя его немалый вес и, несмотря на громкий треск, весело кивнула глупой головой.

– Ты охренел, что ли, Бочков? – крикнул Кирилл, сползая вниз с матрешки и хрустя ломаными рейками и картоном.

Эту реплику на репетициях подавал обычно Гамлет-Виталик в ответ на атаки Ильи. Теперь уже режиссер Попов грозно поднимался из обломков декораций. Плечо его джинсовой синей рубашки стало грязно-коричневым от соприкосновения с новогодней избушкой.

– Я тебя сейчас просто убью, – пригрозил Кирилл.

Схватив первую попавшуюся деревяшку (это оказалась ножка стула), он ринулся на Илью.

Но Илья не зря был хозяином замка с привидениями. Да и во Дворце металлистов он уже раз двадцать успел умертвить Гамлета веником! Сейчас у него в руке было оружие куда более грозное, чем у Попова, – длинная и прочная палка, на какую хорошо крепить лопаты и грабли.

Доблестный рыцарь Альфил легко отбил сумбурную атаку режиссера. Ножка стула отлетела в сторону. Кирилл побурел лицом, оскалил зубы и кинулся искать другое оружие. Однако прежде, чем он успел это сделать, Илья своей палкой прижал его к шаткой груди матрешки, сам навалился сверху и прошипел в гипнотическое глазастое лицо:

– Извинитесь! Сию минуту! И никогда ничего не говорите о ней! И даже не смотрите в ее сторону!

Свободной ногой Кирилл попробовал двинуть противника в пах, но Илья только больно наступил режиссеру на ботинок и крепче придавил палкой. Попов прикрыл глаза крупными веками. Он бессильно засмеялся, не открывая рта.

– Фигня какая-то, – пробормотал он, вздрагивая от смеха и конфуза. – Спятили мы оба, что ли? Пусти, Бочков!

– Извинитесь!

– Извини. Беру свои слова назад. Если хочешь, я вообще твою Дульсинею выгоню из студии – делай с ней что хочешь. Ай, больно, дурак!.. Ты все-таки псих, Бочков! Тебе на Луначарку надо. Да извини, извини! Все путем! Согласен: она лучшая в мире!

Освободившись от палки Альфила, Попов встряхнулся. Затем он принялся счищать с себя приставшую труху и коричневую гуашь.

– Вот черт! Будто в дерьме валялся. Ты, Бочков, меня, честно говоря, потряс. Даже уважаю. Лаэртом будешь классным! Только иногда мозги все-таки включай, а? А главное, не растрачивай энергию попусту, из-за девок. Извини, из-за прекрасных дам – только палку убери.

– Я не хотел, – потупился Илья. – Так вышло. Вы тоже извините.

– Ладно, забудем! Ты интересный пацан. Однако, совершая очередной подвиг, шею себе как-нибудь ненароком не сломай.

Когда Илья вернулся в «Фурор», то очень удивился, не встретив там Анжелику. Он-то думал, что она ждет ответа, мечется, сгорает от нетерпения между овощным и бакалеей и слепит своей блузкой покупателей, не привыкших к ярким впечатлениям. Ничуть не бывало!

Илья взялся за работу и только к вечеру спросил Снегирева:

– Чего это, Эдуард Потапович, Анжелики нигде не видно? Послала меня в «Сибспиртосоюз» за плакатами, а мне там ничего не дали.

– Нашла кого посылать! – надменно фыркнул Снегирев. – Завтра я сам съезжу. У меня и опыт есть, и выгляжу я более стильно. Не должен я весь день ящики таскать! А Анжелика здесь маринуется, в «Фуроре» – Алим ревнует и ни на шаг ее от себя не отпускает. Часов в пять пробегала в бакалею за английским чаем, шефу заварить. Потом парочка заперлась. Да, есть занятия послаще чая!

Старик подмигнул обоими глазами и добавил:

– Давно их что-то не видно. Конечно, я его понимаю. Мне бы его деньги…

Значит, Анжелика до сих пор в «Фуроре»? Ну и пусть! Даже хорошо, что надутый Попов будет томиться в условленном месте и никого не дождется. Поделом!

Уже в десятом часу, когда «Фурор» благополучно закрылся, незнакомой спотыкающейся рысью к Илье подбежала Тамара Сергеевна. Она прошептала сыну на ухо:

– Илюшка, пошли со мной!

Ее круглое лицо было белее, чем обычно, и даже отливало синевой. Глаза совершенно не моргали.

Тамара Сергеевна потащила сына к кабинету Пичугина. У дверей, как и положено, возвышались Тазит и Леха. Они медленно жевали свою бесконечную жвачку. Телохранители явно соскучились и устали – их вид был не столько угрожающий и бравый, сколько сонный.

– Польешь, сынок, цветы в приемной и подоконник протрешь, – сказала Тамара Сергеевна таким визгливым и неестественным голосом, что Илья всерьез испугался.

Они вошли в сумрачный предбанник. Он был освещен лишь фонарем с улицы. Хвостатым чудовищем чернел на ковре пылесос – его принесла Тамара Сергеевна и в панике бросила. Большая пальма, очень похожая на искусственную, отбрасывала на стену зубчатую тропическую тень.

Тамара Сергеевна быстро скинула туфли и на цыпочках, в одних чулках, подкралась к двери кабинета. Она заглянула в щель приоткрытой двери в надежде, что там все не так страшно, как ей сначала показалось, но тут же отпрянула с выпученными глазами.

Илья тоже сунулся в эту щель. Никакой Анжелики в кабинете и в помине не было. Безмятежно горела в углу дорогая настольная лампа, похожая на большой мутно-розовый пузырь. В ее свете поблескивали стекла шкафов и кальяны за этими стеклами. Рыжие блики лежали на темных бронзовых статуэтках коней и нагих женщин.

Посередине кабинета на низком столике расположился натюрморт прямо-таки рекламной красоты – две тонкие полупрозрачные чайные чашки, две рюмки с чем-то недопитым коричневым (должно быть, коньяком), небрежно поломанное печенье в вазочке. Рядом лежала раскрытая конфетная коробка, где среди нарядных рядов шоколадных полушарий зияли две пустые лунки.

Все здесь было на двоих, все парно, все говорило об искусно подогреваемой страсти. Только роза в длинноногом бокале была совершенно одна – тяжелая, бархатная, в сто, наверное, лепестков. Ее жаркая краснота проступала даже в полутьме.

– Куда ты уставился? Туда вон посмотри! – прошептала Тамара Сергеевна и пихнула сына в бок.

Илья целиком просунул голову в кабинет и наконец увидел то, что надо. В самом дальнем углу, на светлых замшевых диванах, которые образовывали интимный полукруг, лежало нечто невероятное!

Впрочем, была это, наверное, не такая уж фантастическая картина – просто Илья никогда не бывал в этих покоях в присутствии хозяина. Теперь хозяин был налицо. Он неловко развалился на диване, высоко закинув полную ногу на замшевую спинку. Миланская туфля странно, нелепо и одиноко торчала на фоне элегантной полосатой стены. Правая рука Алима Петровича свисала на пол, по-детски мягко растопырив пальцы. Правильное лицо смотрело бы в потолок, если бы глаза были открыты. Но глаза Пичугина покрывали темные веки с длинными, будто приклеенными ресницами. Зато рот Алима Петровича был безвольно открыт, чего никто в «Фуроре» раньше никогда не видел.

– Алим Петрович! – позвала с порога Тамара Сергеевна тонким, приторным голоском.

Алим Петрович не шевельнулся. В кабинете стояла гробовая тишина. Было только слышно, как где-то на проспекте Энтузиастов шумят и воют мимоезжие машины.

Тамара Сергеевна на цыпочках приблизилась к страшному дивану и наклонилась над лицом Алима Петровича. Затем она пощупала руку, лежащую на полу.

– По-моему, он умер, – в ужасе прошептала Тамара Сергеевна. – Холодный…

Илья тоже подошел к неподвижному телу. Оно даже на расстоянии ощутимо пахло парфюмом. Илья потрогал не руку, а ногу – тот ее кусочек, что был виден меж шелковым носком и задравшейся миланской штаниной.

– Не холодный он, а прохладный, – уточнил Илья. – Может, он все-таки спит? Давай его потрясем!

– Что ты! Он продерет глаза и нас уволит!

– Тогда Леху давай позовем, пускай он трясет.

Тамара Сергеевна покачала головой:

– Нет! Алим продерет глаза, спросит, кто поднял шумиху, и все равно нас уволит.

– Тогда уйдем отсюда, и делу конец.

– И останется не убрано? Леха с Тазитом все равно нас с тобой видели. Уволит и так и этак!

Илья набрался мужества и предложил:

– Ты, мам, иди-ка в предбанник, включи там пылесос и убирай, а я здесь под шумок его потрясу хорошенько. Продерет глаза, уволит меня – и черт с ним. Что я, ворочать ящики в другом месте не устроюсь?

– А ему что скажешь? Зачем тряс?

– Скажу, беспокоился, чтоб ему в открытый хлебальник муха не залетела.

– В «Фуроре» нет мух…

– Какая разница! Еще что-нибудь совру.

Тамара Сергеевна жертвы сына не приняла:

– Я не допущу, Илюшенька, чтоб ты из-за меня пострадал. Тряси при мне! Пропадать, так вместе – переживем! Я бы и сама потрясла, только вдруг он все-таки мертвый? Я боюсь.

Илья сцепил зубы и тронул Алима Петровича за плечо. Никакой реакции не последовало. Илья взял с пола руку Пичугина и положил ее на его грудь, на скользкий шелковый галстук. Безответно! Тогда Илья схватил задранную на спинку дивана ногу шефа, поводил ею из стороны в сторону, ничего не добился и бросил. Нога, как небольшое бревно, упала рядом и чуть поверх другой ноги, которая изначально лежала на диване.

Конечности Алима Петровича производили впечатление совершенно бесчувственных предметов. Зато их обладатель, хотя и лежал в позе покойника, вдруг еле слышно вздохнул.

– Живой! – возликовала Тамара Сергеевна. – Но тогда почему он не просыпается? Что с ним?

Она покосилась на рюмки, принюхалась к шефу:

– Нет, на пьяного не похож. Да он и не пьет совсем!

– Давай все-таки Леху позовем, – снова предложил Илья. – По-моему, тут скорая помощь нужна.

На том и порешили. Охранники застоялись в коридоре. К шефу они ринулись, тесня друг друга в дверях. Илье и Тамаре Сергеевне они велели сесть на стулья и не шевелиться вплоть до выяснения всех обстоятельств.

Над телом шефа они задумались: трясти и оживлять Алима Петровича им было боязно. Телохранители решили вызвать по телефону адвоката Луазо.

– Скорую надо, а не адвоката, – пискнула со своего стула Тамара Сергеевна.

– Сиди, Тома, пока живая, – посоветовал Тазит. – Сиди и молчи. Потом поглядим, что ты тут без нас делала. Никаких скорых!

Леха тем временем притащил аптечку и поднес к точеному носу Алима Петровича пузырек с нашатырным спиртом. От жгучей вони сам Леха расчихался и пустил слезу, но Пичугин и бровью не повел.

– Черт, может, и в самом деле что-то серьезное? – прошептал Леха, пугливо озираясь на кальяны.

– Луазо приедет – он и решит, – отрезал Тазит.

Аркадий Ильич Луазо явился минут через десять после звонка телохранителей. С собой он зачем-то привез толстенную папку с бумагами.

Был Луазо хоть и адвокат, но человек бывалый. Он оглядел Алима Петровича, пощупал пульс на руке и на шее. Он даже обнюхал пострадавшего, так широко раздувая ноздри, что рядом с ними коньячные рюмки и даже чашки показались игрушечными.

– Не снотворным ли он опился? – пробормотал юрист. – Ребята, ну-ка, усадите его на диван.

Ребята, то есть Леха с Тазитом, привели Алима Петровича в сидячее положение легко, как плюшевого мишку. Адвокат Луазо еще крепче прижал к себе папку, а свободной рукой, тяжелой и белой, влепил Алиму Петровичу пощечину. Тамара Сергеевна жалостливо вскрикнула.

– Заткнитесь, – мягко велел ей Луазо. – Вы же видите, он без сознания. Его надо привести в чувство любой ценой. Я вызвал личного врача Алима Петровича, но нам нельзя терять ни минуты.

Он переложил папку в другую руку и дал шефу пощечину по второй щеке. Тамара Сергеевна зажмурилась. Луазо из лейки, предназначенной для полива пальм, щедро окропил Алима Петровича. Затем он снова поднес к носу шефа пузырек с нашатырным спиртом.

На этот раз шеф повел бровями.

– Ага! – радостно вскрикнул адвокат. – Надо его взбодрить как следует!

Он безжалостно сдернул с Алима Петровича миланские туфли и шелковые носки. Показались небольшие бледные ступни с жемчужными ноготками. Луазо велел Лехе и Тазиту растирать ступни Пичугина. Каждому из охранников досталось по ноге. Тамара Сергеевна вздыхала и шептала, что ребята от усердия вывихнут шефу пальцы.

Сам Аркадий Ильич расстегнул пиджак и рубашку Пичугина, открыв его нежную грудь, покрытую темным шелковистым пухом. Он принялся эту грудь мять и растирать. Алим Петрович вскоре явственно застонал – то ли от массажа Луазо, то ли от невыносимой боли в ногах, оживляемых Тазитом и Лехой.

– Ага! Ага! – радовался Аркадий Ильич. – Энергичней, ребята!

Если бы в следующую минуту не подоспел личный врач Алима Петровича, некто Кротков, группа спасения из самых лучших побуждений взялась бы, наверное, колотить пострадавшего стулом по голове.

Доктор Кротков осмотрел пациента. Действия по приведению Пичугина в чувство он признал топорными, но в принципе верными. Однако сам он предпочел вкатить что-то шефу в вену и потребовал крепчайшего кофе. Леха отправился варить снадобье, а Тазит поддерживал голову хозяина, когда к ней в очередной раз подносили вонючий нашатырь.

Как только сознание Алима Петровича немного прояснилось, доктор Кротков через трубку влил в горло шефа семейную литровую бутыль минеральной воды. Вскоре вода отправилась вспять, в какой-то странный тазик, вовремя подставленный Тазитом. Позже выяснилось, что это был не тазик, а серебряная заздравная чаша – подарок губернатора. На дне чаши было выгравировано изображение губернаторского дворца в окружении лавровых венков. Алима Петровича еще трижды тошнило на венки, и с каждым разом ему становилось все лучше и лучше.

Минут через десять побитый, обдавленный, мокрый Алим Петрович громко засопел и открыл мутные яхонтовые глаза. Доктор Кротков тут же взял чайную ложечку и стал вливать в еще вялый рот больного черный кофе.

Некоторое время Алим Петрович покорно глотал. Но вдруг его глаза блеснули мыслью, и он сплюнул кофе доктору на колено. В ответ доктор ласково улыбнулся. Алим Петрович медленно повернул голову сначала влево, потом вправо. Он оглядел присутствующих.

– Где Анжелика? – спросил он слабым, но ясным голосом.

Все, включая приговоренных к стульям Илью и Тамару Сергеевну, дружно пожали плечами.

– Где Анжелика? – спросил Алим Петрович немного громче.

– Мы стояли у дверей, – начал сипло рапортовать помертвевший Леха. – Никто отсюда не выходил. Муха не пролетела! Пришла только Тома убирать и нашла вас…

– Где Анжелика? – в третий раз спросил Алим Петрович.

Всем стало страшно.

– Никто отсюда не выходил, – захныкал Леха. – Никто! Мы бы заметили!

Более сообразительный Тазит подошел к окнам и принялся методично дергать их ручки. Одно окно, среднее, сразу подалось – и красного дерева рама, и наружная решетка. В кабинете запахло холодной свежестью, яснее зашумел проспект Энтузиастов.

– Она в окно ушла, – пояснил Тазит очевидное. – На улицу вылезла. Пойду узнаю, где ее машина.

Разумеется, жгуче-красной «мазды» на стоянке у «Фурора» не было. Изора бежала из-за всех запоров и решеток! Илья даже знал куда, вернее, к кому.

– Я ее найду, – вызвался Леха. – Весь город перерою, а найду!

Алим Петрович медленно и весомо сказал:

– Не надо. Она придет! Ночью придет. Утром придет. Ей жить надо, ей кушать надо, ей шубу надо. Придет! Помолчи, Леха.

Если Алим Петрович и был сейчас несчастен, то не показывал этого. Пускай его лицо совсем потускнело, пускай ввалились яхонтовые глаза, но темные его губы уже не висели безвольно – они улыбались. Чему?

– Мы сразу начали работу по выяснению, – снова забубнил Леха. – Вот Тому задержали, Илюшку. Они подозреваются в соучастии.

Бывший мент, он знал много всяких протокольных словечек и всегда сыпал ими, когда нечего было сказать. Тамара Сергеевна только тихо охнула.

Алим Петрович брезгливо махнул рукой:

– Ерунда все это! Тома, Илюшка – при чем они тут? Анжелика мне чай отравила. Возьми мою чашку, Костя, экспертизу сделай – что за дрянь? Горький был чай – язык немел. Она сказала, это каркаде. А разве я не знаю, какое бывает каркаде? Есть разве что-то, чего я не пробовал? Глупая, глупая… Поехали домой!

Алим Петрович слабо махнул рукой. Все кругом засуетились. Леха стал натягивать носки на привычно подставленные ноги шефа. Тазит ползал под столом: он отыскивал миланскую туфлю, которую Луазо слишком лихо куда-то забросил, когда разувал Алима Петровича. Сам Луазо застегнул пуговки на груди Пичугина и, аккуратно свернув, положил в карман шефа его изысканно-полосатый галстук.

Костя, он же доктор Кротков, первым делом упаковал в пластиковые пакеты бокалы и чашки. Теперь на столике осталась лишь роза в бокале, которая и прежде выглядела одиноко. А доктор уже строчил и строчил рецепт за рецептом абсолютно неразборчивым латинским почерком.

– Это я сам вам дам, у меня сейчас с собой. За этим пошлите. Это на ночь примете, с нарзанчиком без газа, – приговаривал он, отбрасывая один бланк с рекомендациями и тут же принимаясь за другой. – А вот это утром, но только после еды. Расслабляющий массажик попробуем часа через два, а клизмочку, может, сразу?

– Иди к чертям, – ответил ему Алим Петрович, подставляя свою маленькую красивую ступню под миланскую туфлю, наконец-то найденную. – Домой поедем. Спать будем!

Он встал, повернулся к Томочке и Илье, которые по-прежнему сидели на стульях ни живы ни мертвы:

– И вы спать идите. Тома, ковер завтра в чистку отдай. Тазик помой хорошо – его губернатор подарил. Только завтра, завтра! Все потом!

Алим Петрович пошел к двери. Ступал он вяло, но отпихнул в стороны Леху с Тазитом, которые подхватили было его под руки. Его лицо налилось тем гнойным цветом, о котором днем судачили в подсобке. Позади Пичугина и телохранителей самым тихим шагом, как на похоронах, шли Луазо с Кротковым. И лица у них были соответствующие – скорбные и потупленные.

Вдруг Алим Петрович остановился, обернулся к столику, где не было уже чашек с отравой, но до сих пор клонилась набок тяжелая бархатная роза, очень красная.

– Ничего, – сказал этой розе Алим Петрович Пичугин, красивый, богатый, сильный мужчина, которого променяли на другого. – Ничего. Она придет! Она будет плакать, она будет просить прощения. Простить?

В ответ все присутствующие остекленело уставились на стены и на собственные ботинки. Даже роза, казалось, от конфуза плотнее сжала лепестки.

– Простить? Чего молчите? А я прощу! Только не сразу. Женщина тяжелую руку любит. Женщина от тяжелой руки не уйдет.

Это заключение очень утешило Алима Петровича. Он окинул яхонтовым взором свою свиту и снова наткнулся на бледные лица Ильи и Тамары Сергеевны.

– Вам завтра выходной, – сказал он и ткнул в их сторону пальцем. – Вне очереди, без отработки и вычета из отпуска. За переживания. Только, Тома, знаешь, убери тут все-таки сегодня. И тазик помой. Чтоб скрипел!

6

Дарованный выходной Илью не слишком обрадовал. Он просто не знал, куда себя девать.

Зато Тамара Сергеевна была счастлива и решила сделать этот день праздником во всех отношениях. Спала она до одиннадцати, кофе с молоком долго пила сначала на кухне, а потом, спохватившись, в постели.

К обеду она после долгих колебаний отважилась пожарить картошечки. Вообще-то она постоянно худела и гордилась каждым съеденным огурцом. Много раз она начинала новую жизнь, сгрызая на завтрак яблочко или морковку, которая, как назло, всегда попадалась несладкая. Но после яблок мучительно хотелось когда пражского тортика, когда краковской колбаски, когда сырку эмменталь. А по выходным после долгой борьбы и сомнений почему-то всегда побеждала жареная картошка.

Предвкушая запретную радость, Тамара Сергеевна стала вспоминать самые теплые слова, какие только можно зарифмовать. Эти слова она прицепила к хвосту юбилейного стиха про Аллу Кавун. Затем она со спокойной совестью улеглась на диван, чтобы посмотреть дневной повтор вчерашней серии из жизни Барахтиной. Накануне слишком долго пришлось драить кабинет Алима Петровича, и Тамара Сергеевна с Ильей приплелись домой, когда по телевизору шли уже какие-то полуночные мультики для неспящих малышей-невротиков.

– Илюша, ты куда? – спросила Тамара Сергеевна с дивана. – Погоди! Ты в курсе, что Барахтину похитили?

– Да? – равнодушно отозвался Илья из коридора.

Он как раз натягивал шапочку на брови. Кого именно похитили – знаменитую землячку-актрису или ее героиню – он не понял, но все равно остался холоден к новости.

– Ее держат в подвале, а за освобождение требуют миллион евро, – сообщила Тамара Сергеевна.

Значит, все-таки похитили героиню – за саму Барахтину миллиона не выручишь.

Когда Илья сказал что-то подобное вслух, Тамара Сергеевна возмутилась:

– Ты все-таки, Илюша, черствый. Вылитый Бочков! Если ты не сопереживаешь явлениям искусства, то и в жизни никому сопереживать не будешь. Я начинаю за тебя беспокоиться! – И она скорбно покачала головой.

Черствый Илья понуро вышел во двор. Дождя вроде бы не было, но асфальт выглядел мокрым, а небо кляклым. В тот день краски и радости все до единой покинули город Нетск, оставив лишь серость и скуку. А в сердце доблестного Альфила торчала длинная предательская стрела. Там, где эта стрела прочно засела, болело, ныло и сладко жгло. На игле была надпись – возможно, рунами – «Тара».

– Здравствуйте, – прозвенел сзади тоненький голосок, и вдобавок что-то часто зацокало.

Илья обернулся и увидел Снарка. В свете дня пес не выглядел таким уж огромным и страшным. Бархатные уши-тряпочки висели по бокам его головы, похожей на ящик, и придавали морде трогательный вид.

Снарка Илья не глядя узнал по цоканью громадных проволочных когтей. А вот хозяйку пса он при свете дня ни за что не отличил бы от любой другой девчонки подходящего возраста. Удивляться нечему: что разглядишь в потемках, кроме помпона? Серенькая челка, носик кнопкой, пристальные кукольные глаза – такую и днем-то не запомнишь. Может, это и не она вовсе? А собака, быть может, не Снарк? Мало ли на свете ротвейлеров?

Зато девчонка ни в чем не сомневалась. Она серьезно спросила Илью:

– Вы поймали воров, которые грабили в доме номер 18?

– С чего бы я их ловил?

– И не встречали их нигде больше?

Она догнала Илью и теперь семенила рядом.

Снарк бежал впереди, виляя черной спиной и рыжим задом. Он то придирчиво обнюхивал корни деревьев, то по уши засовывал морду в кучи палых листьев.

– Тебя, девочка, как зовут? – строго спросил Илья.

– Алена Фролова.

– Так вот, Алена Фролова, ты не такая уж маленькая. Пора знать простые вещи. Во-первых, нельзя лезть в чужие дела. Во-вторых, нельзя приставать к незнакомым дяденькам. Это опасно для жизни – кругом маньяк на маньяке. А вдруг я тебя сейчас в какой-нибудь подвал затащу?

– Я вам уже говорила: я не боюсь. Попробуйте затащить! Сперва вас Снарк на части разорвет, – с видимым удовольствием напомнила Алена. – Зачем вы придумываете всякую ерунду? Я ведь знаю, вы воров выслеживаете. Вы сами говорили, что подглядывали, как воры вещи выносили. А потом я вас видела возле того дома, который за школой, возле футбольного поля. Вы его шесть раз обошли – значит, кого-то караулили.

Это дом Тары возле футбольного поля!

– Ты следишь за мной, что ли? – возмутился Илья.

– Нет, конечно. Просто вы нам со Снарком все время на глаза попадаетесь. Вечером на улице народу мало, и вы самый странный из всех.

– Я гуляю! – сказал Илья и сам на себя рассердился.

Оправдывается он перед этой шмакодявкой, что ли?

– Не переживайте! Вы гуляете правильно, – с непонятным одобрением проговорила Алена. – И в правильных местах. Потому что дом номер 18 не только обокрали. Там вообще происходят нехорошие вещи.

– Какие еще?

– Например, позавчера я на тамошней помойке встретила Пушка. Это кот такой.

– Тоже мне невидаль!

– Нет! Это редкий кот, не простой. Он огромный, курносый и очень красивый. Розового цвета кот, персидской породы – много вы таких знаете? Пушок жил у Татьяны Афанасьевны, бабушкиной подруги. Они когда-то вместе работали в школе. Это целая история.

– Хватит! – не выдержал Илья. – К чему мне все это? Я спешу и не хочу слушать истории про бабушек. Перестань тащиться за мной! Иди уроки делай!

Однако Алену было сложно сбить с толку. Это была серьезная девочка с пристальным стеклянным взглядом и маленьким ртом зануды. Если она решила рассказать Илье всю правду про курносого Пушка, то отвертеться было невозможно. Да и Снарк что-то стал без всякой симпатии поглядывать на раздраженного Илью.

– Это целая история, – как ни в чем не бывало повторила Алена. – Дело в том, что Пушок никогда не выходил из квартиры и не бродил по помойкам. Татьяна Афанасьевна обожала его, как родного сына. Каждый день она покупала ему сто грамм творогу…

– Стоп, – удивился Илья. – Про этот творог я что-то где-то уже слышал!

Вспоминать было некогда, потому что Алена бойко продолжила:

– Вот мы с бабушкой и решили, что Пушок случайно убежал из дому, а Татьяна Афанасьевна сейчас у себя сидит и убивается. Мы к ней пошли. Она живет в доме номер 18, как раз в крайнем подъезде, где были воры. Дома ее не оказалось, хотя было уже поздно, а вечером она никуда не выходит. Бабушка сказала, что, должно быть, она где-то ищет Пушка. Мы вернулись к себе домой. Бабушка стала Татьяне Афанасьевне звонить, но никто не отвечал. Даже в двенадцать часов ночи!

– Ну, это объяснить можно. Она, наверное, куда-нибудь в гости поехала с ночевкой, – предположил Илья.

Алена так решительно замотала головой, что помпон затрясся:

– Нет! Не может быть! Татьяна Афанасьевна все про себя бабушке рассказывает – они лучшие подруги и вечно висят на телефоне. А тут уехала и не сказала ничего! Поэтому утром бабушка побежала в домоуправление и закричала, что одна старушка находится в квартире и не открывает. Может, ей плохо стало? Может, она даже совсем умерла? Вы же знаете, как это бывает?

Илья ничего подобного не знал, но мог вообразить. А вот в Аленином голосе явно звучала бабушкина мудрость.

– И что, думаете, ответили эти бюрократы? Что Татьяна Афанасьевна на днях совершенно законно продала свою квартиру и уехала к дочери в Кемерово.

– Вот видишь! Так тоже бывает, – заметил Илья, уныло разглядывая внушительную спину Снарка.

– Нет, не бывает! У Татьяны Афанасьевны не было никакой дочери и вообще никаких детей.

– Значит, она не к дочери, а просто так уехала.

Илья возражал из вредности. Он понимал, что старушки без причины с места на место переезжать не любят, тем более в такой спешке.

– Вы снова что-то не то говорите, – рассердилась наконец и Алена. – Татьяна Афанасьевна никогда бы Пушка не бросила, чтоб он по помойкам бегал! Он ей был как родной сын. А когда она в прошлом году лежала в больнице с печенью, Пушок жил у нас.

– И как же Снарк? – поинтересовался Илья.

– Он не любил Пушка, но терпел. А Пушок его презирал, так что они довольно дружно жили. Теперь понимаете? В доме номер 18 не только воруют – оттуда люди пропадают. Вот Татьяна Афанасьевна пропала.

Илья даже не знал, что возразить, – все у Алены получалось и гладко, и страшно.

– Я вот о чем хочу вас попросить, – сказала Алена. – Я заметила, когда вы выслеживаете воров, то часто бываете на помойках. Если вы увидите большого пушистого кота, курносого, розового – он приметный! – то, пожалуйста, поймайте его. Это Пушок! Мы с бабушкой его возьмем к себе. Даже папа не против! Я бы еще тогда, в первый раз, Пушка забрала, но я была со Снарком. Они друг друга узнали, Пушок рассердился и убежал. Пожалуйста, поймайте Пушка! До свидания.

Исчезла она так же внезапно, как появилась. Едва Илья собрался решительно заявить, что не будет выслеживать котов по помойкам…

Он повернулся туда, где только что шла приставучая девчонка, и понял, что бредет по мокрому асфальту в полном одиночестве. Он повертел головой – никого. Правда, он различил за дальними полуголыми кустами внушительную черную тень. Никаких теней в пасмурный день не бывает – стало быть, это Снарк рыщет. Или только показалось?

Илья плюнул и пошел дальше – убивать свой непрошеный выходной.

Этот день оказался на редкость живучим. Оставалась еще пропасть времени до репетиции, то есть до той минуты, когда можно будет видеть Тару. Вот она входит в дверь Дворца металлистов…

На вечерние репетиции Тара являлась из тьмы с еле уловимым румянцем на щеках, с тихим, невидящим взором и приоткрытым ртом, что значило – она думала о чем-то таком, что заставило ее забыть все на свете.

Илья совершенно не мог представить, о чем может думать такое удивительное существо, как Тара. Чего она желает, чем огорчается? Он только чувствовал, что вокруг нее на сотню метров разлито нескончаемое и невыразимое счастье. Так яблоня в цвету окружена обязательной территорией аромата, в которую входишь и начинаешь дышать иначе. Тогда ты прикрываешь глаза и можешь лететь – или просто запомнить этот миг.

Илья до того ясно увидел перед собой Тару, какой она будет сегодняшним вечером на пороге Дворца, что очень удивился, обнаружив себя в каком-то автобусе. Когда и зачем он в этот автобус сел? Куда едет?

Автобус шел небыстро, подбрасывая на ухабах увесистый застекленный зад, где и стоял Илья. Он обнимал жесткую колбасу поручня и глядел, как перед ним за окном сужается в перспективе какая-то улица. Ряды одинаковых домов гармошкой съеживались к горизонту, а слева и справа непрестанно возникали новые дома, такие же серые, как те, что пропали вдали.

По проходу автобуса морской походкой пробиралась кондукторша. На ее поясе торчала сумка для выручки, похожая на кобуру, а в руке был игрушечный рулончик билетов.

– Мясо-молочный колледж, – пронзительно объявила кондукторша.

Только тогда Илья все понял! Расталкивая попутчиков, он пулей выскочил из автобуса. Кондукторша что-то завопила ему вслед.

Илья не обиделся. Он и сам не помнил, брал ли билет и как вообще оказался в автобусе. Просто ему так хотелось видеть Тару и он так отчетливо вообразил ее, что она, как магнит, через весь город притянула его именно туда, где сейчас была!

Было в этом что-то настолько невероятное, что Илья уверился – случится сегодня какое-то чудо, вроде того цветочного поцелуя.

Илья вошел в полутемный вестибюль мясо-молочного колледжа. Что делать дальше? Можно навести справки, в какой группе учится Ксения Ковалева, где эта группа сейчас и все такое прочее. Для получения информации Илья даже собрался приврать, что Ксюшина мама (должна же у нее, как у всех людей, быть мама?) потеряла ключи и томится сейчас у бесчувственного домофона. Если Ксюша не даст сию минуту свой ключ…

Что за чушь! Лучше уж ничего не выдумывать – пусть судьба сама вывезет. Впихнула же она его в нужный автобус!

Судьба поспешила на помощь в виде дребезжащего школьного звонка. Коридоры колледжа наполнились знакомым шумом перемены. В тысячный раз за последние дни Илья пожалел, что не стал учеником этого чудесного заведения. Очевидно, кончились занятия первой смены: толпа хлынула к гардеробу и к выходу.

Илья занял удобное место возле двери и стал ждать Тару, глазея на толпу. Его прямо-таки сразило обилие красавиц, которые решили посвятить себя мясо-молочной отрасли. Прекрасные девы всех возможных типов валили мимо густейшими рядами. Они обдавали рыцаря Тары сотнями розовых, алых и лиловых улыбок (все зависело от сорта помады). Красавицы блестели глазами всех цветов и разрезов, оглушали немолчным прибоем хихиканья и волнами парфюмерных ароматов, которые сбились в такой божественный, труднопереносимый смрад, что Илья старался не дышать глубоко.

В этом сказочном девичьем море парни попадались довольно редко. Большей частью они были неказисты, напоминая случайные пни и пустые бутылки, которые несет сияющая волна.

Но даже в плотной толпе красоток Тара была самой прекрасной! Илья еще издали заметил ее круглое личико и розовый приоткрытый рот. Она не хихикала. Она не вертела головой и не размахивала руками, как другие. Она просто приближалась вместе с толпой, окруженная чужими лицами, которые делались рядом с ней невзрачными.

Какой-то местный мясо-молочный красавец (ежик волос у него рос чуть ли не от самых бровей) что-то бормотал Таре на ухо. Но она не слушала. Она плыла в общем потоке, далекая от толпы, как луна, которая только отражается в воде, а на самом деле висит в бесконечном космосе сама по себе, ни в каких отражениях не нуждаясь.

– Привет! – прокричал ей Илья, одолевая гомон и шум.

– Привет. Ты здесь откуда?

Нельзя сказать, чтобы Ксюша Илье обрадовалась. Кажется, она даже не сразу его узнала, а когда узнала, только сморщила носик и улыбаться не стала. Наверное, он помешал ее мыслям.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»