Победитель свое получит Гончаренко Светлана

По скрюченной руке сразу поползли противные ледяные мурашки.

Кирилл только небрежно махнул рукой:

– Плевать! Набирайся техники, учись владеть телом. Тебе, Бочков, может, и неудобно, а Лаэрту все удобно, потому что он труп. Понял мысль? Тогда ногой не дрыгай.

Он еще раз покосился на кроссовку Ильи, дрожащую в воздухе:

– Плохо у тебя, Бочков, с техникой! Будет перерыв – я твой шпагат посмотрю. На прошлой неделе хреновый был у тебя шпагат! Такому шпагату нечего делать в Тотельдорфе.

Илья застыл и закрыл глаза.

– А вот глаза как раз открой! – гневно вскрикнул Кирилл. – И не моргай – ты труп! Ты у нас вносишь ту каплю натурализма в общую условность, без которой все летит к черту. Натурализм необходим, но в гомеопатической дозе. Поэтому убью, если моргнешь. Смотри на колосники!

Илья уставился в скучный темный потолок. Скоро ему начало казаться, что все эти громадные балки, трубы и мертвые невключенные лампы, мрачно поблескивающие из своих жестяных ящиков, хотят обрушиться на него и раздавить, как букашку.

Илья в ужасе скосил глаза и тут же наткнулся взглядом на Розенкранца-Гильденстерна, который кротко сидел в шпагате. Это была неприятная картина. Не нравилась она и Кириллу, который ругал беднягу на чем свет стоит, совсем забыв про Илью.

Тогда Илья стал искать глазами Тару. Она послушно хромала в эльсинорской толпе и была бледна, серьезна и прекрасна. Илья радовался, что может сейчас смотреть на нее неотрывно, без всяких помех. Он ничуть не жалел о маленьких неудобствах покойного Лаэрта (мурашки, дрожь в ноге и пыль в ноздрях от топота массовки). Ведь даже Изора на все готова ради любви!

Илья снова вспомнил Изорину просьбу и стал думать, как ее исполнить.

Кирилл в это время, лопаясь от негодования и восторга, ставил последний выход войска Фортинбраса. Конца маршу не предвиделось. Режиссер перед самым носом Лаэрта топал своими ботинками, слегка обрызганными неизбежной осенней грязью. Покойник мог теперь рассмотреть эти ботинки в малейших подробностях. Например, левый ботинок явно начинал просить каши. Видел Илья и ровную строчку на джинсах режиссера. В эту-то минуту он и придумал, как поговорить с Поповым об Анжелике. Заодно и ногу можно будет опустить – только бы правильно выбрать момент.

Когда Кирилл в очередной раз, фортинбрасовски топоча, приблизился к мертвому Лаэрту, труп дернулся, сделал невольную подсечку, и режиссер полетел на серые доски сцены.

Илья, как мог, это падение смягчил: приподнявшись, он ухватил Попова за край джемпера. Но джемпер только упруго растянулся. Его носитель все равно стукнулся об пол локтями.

Отпустив джемпер, Илья успел заглянуть в большеглазое лицо Кирила. Оно было так вдохновенно, что Илье самому захотелось выкатить глаза. Он сделал это, а потом прошептал:

– Кирилл, мне нужно только две минуты! Поговорить… вопрос жизни и смерти!

– Опять? – поморщился Кирилл, тяжело вставая с колен. – Ты это нарочно сделал, гаденыш?

– Нарочно, – признался Илья.

Кирилл даже присвистнул, а потом сказал:

– За что я тебя терплю, Бочков, так это за непредсказуемость. Скоро уже бить начну, а пока – ценю. Ну что тебе приспичило? Опять секреты? Всем – перерыв четыре минуты!

Последние слова были сказаны громко и властно. Датское королевство тут же уползло за кулисы.

Стоя посреди пустой сцены с глазами до сих пор выпученными, Илья начал:

– Анжелика Шишкина просила вам передать…

– О-о-о!

Кирилл зажмурился и страдальчески почесал грудь.

– Зачем тебе все это надо, Бочков? – спросил он. – Что ты за вестник богов? Твое дело сторона.

– Сторона, – согласился Илья. – Но Анжелика очень просила, так что слушайте, а потом уж делайте что хотите.

И он пересказал Попову панические просьбы Изоры, а от себя добавил, что бедняжка вся в синяках, хромает и даже в туалет не может выйти без охраны. Спасение для нее теперь одно – бежать в Москву.

Кирилл выслушал все это с серьезным и недовольным видом. В тишине вдруг стало ясно, что этажом ниже ветераны выводят «Смуглянку-молдаванку».

– Это, Бочков, называется одним словом – влип, – сказал Кирилл после тягучей паузы, во время которой все так же нервно чесался. – Влип! Черта мне в этой Анжелике? Таких дур озабоченных всюду полно. Правда, мне казалось, что эта с деньгами… Не подумай плохого: я могу взять с женщины только на постановочные расходы. Или на поездку на фестиваль. Не более! Ничего себе, все для дела! А тут я влип: цепкая попалась бабенка, хотя и совсем без мозгов. У нее, оказывается, еще один бойфренд есть – да еще с садистскими наклонностями. Не хватало еще и мне опухнуть и захромать. Ну что, Бочков, теперь делать, как думаешь? Правильно: делать ноги!

– Вам обоим надо бежать в Москву, – согласился Илья.

– Вдвоем? Черта с два! – вспыхнул Кирилл и показал Илье крепкий кукиш. – Я что, враг себе? Таких Анжелик я могу иметь сотню, а голова у меня всего одна.

– Разве вы Анжелику не любите? – изумился Илья.

– Нет. Тебе от этого легче? Какой же ты, Бочков, дурак! Впрочем, ты просто еще очень молодой. Смешно смотреть, как ты таешь от одного вида этой нашей серой мышки, как ее?.. Все, молчу! Не надо размахивать конечностями. Все, забыли!

– Что передать Анжелике? – угрюмо спросил Илья.

– А ничего. Черт с ней!

– Но она вас любит! Ей плохо! Алим ее убьет!

– Не убьет, – равнодушно сказал Кирилл. – Не грузись из-за ерунды – ничего страшного не случится. Из ничего и выйдет ничего, сказал Шекспир. Глупые стишки, как всякие, что набиты житейской мудростью. Рассосется трагедия, как прыщ. Живи спокойно, рыцарь бедный! Женщин много, а искусство вечно. Все, на сцену!

Он захлопал своими широкими ладонями, и студийцы повалили из-за кулис.

Репетиция продолжилась. Вдохновение покинуло Кирилла – но не разящая злость. Войско Фортинбраса, сформированное из безликих эльсинорцев и тех героев, чьи трупы не лежали на сцене в финале, отчаянно маршировало взад и вперед. Оно производило дикий грохот, от которого то и дело мигали скудные лампочки Дворца металлистов.

Но Кирилл по-прежнему был недоволен.

– Громче! Грубее! Брутальнее! – вопил он и сам бил в такт ногой, на которой ботинок просил каши.

Странно, но Кирилл больше не хотел, чтобы посреди сцены лежал Лаэрт в неудобной позе. А ведь и Клавдий, и Гертруда, и Виталик неподвижной грудой покоились у задника! Режиссеру теперь, наверное, даже смотреть на Илью стало противно. Он муштровал свое войско, а большая и лучшая часть его мозга билась над проблемами, подброшенными Бочковым. В бездонных зрачках Кирилла пылал жгучий огонь самосохранения.

– Вот что, Бочков, – вдруг сказал он, бросив маршировку и метнувшись в кулису, где в привычной тени стоял Лаэрт и думал, что никто его не видит. – Скажи своей коллеге по гастроному, чтобы она забыла дорогу ко мне на квартиру. И пусть больше не звонит – так мы еще имеем шанс уцелеть. Номер мобильника я сегодня же поменяю. Пусть она затаится, а там видно будет. Понял, рыцарь бедный?

Илья согласно кивнул. Все оказалось плохо и страшно – гораздо хуже, чем он ожидал. Погибай теперь, Изора…

Сколько раз он морил ее в своем нордическом замке! Сколько раз он радовался, глядя на розовый дымок, который курился на месте, где стояла только что белокурая колдунья. Потом и дымок исчезал. Ура! Зато теперь… Войско Фортинбраса бешено топотало, и от этого казалось, что в мире уже началась какая-то незваная жестокая война, что появятся вот-вот чудовища, которые не пощадят никого. Даже байковая кулиса, за которой стоял Илья, сама собой колыхалась грозно и мерно, как от чьего-то большого дыхания.

А Кириллу не было ни страшно, ни интересно.

– Вялый шаг! Так лохи плетутся, а не викинги печатают шаг! – брезгливо кричал он. – Громче! Побольше милитаризма! Нет, их не вразумишь… Крайний сзади, вон со сцены! И тот, что в синем. Да, да, ты, бездарь. Вон!

Бездарем в синем оказалась Тара. Она послушно покинула строй викингов и знакомой рысцой, прижав руки к щекам, побежала в потемки кулис.

Сердце Ильи замерло от любви и жалости. В первую секунду он даже захотел огреть чем-нибудь Кирилла по гладкой круглой башке. Но ничего подходящего поблизости не было, кроме стула. Да и на этом стуле, обняв его драную суконную спинку, восседал своим крепким задом великий и жестокий режиссер Попов. Он барабанил в такт по коленке своей небольшой, но широкой рукой.

Все это запомнил Альфил, не прощающий обид! Однако наказание врага он отложил до лучших времен. Он бросился вслед за Тарой.

В этот час просторы Дворца металлистов были пусты и начисто лишены освещения: почти все лампочки кто-то вывернул и унес домой. Но Илья за время своей театральной карьеры успел изучить закулисье. Он смело шел на звук мелких, сбивчивых шагов Тары. Еще он слышал впереди душераздирающие, влажные всхлипы, от которых горько таяло сердце. Иногда раздавалось сморкание и стоны.

Наконец шаги стихли, а сморкание усилилось. Тара не была оригинальна: побродив и поплакав в пустых коридорах, она забилась в угол, где были сложены старые декорации. Здесь, под немигающим взором фанерной матрешки, Илья уже дважды вступал в поединок с всесильным Поповым и даже думал, не стоит ли зачислить режиссера в черные рыцари.

Теперь в этом углу рыдала бедная Тара. Она с ногами забралась на огромный сундук, который был расписан для какой-то сказки корявыми загогулинами.

Илья приблизился к сундуку. Он нарочно топал погромче, чтобы не напугать Тару.

– Кто здесь? – спросила Тара темноту плачущим голосом. – А! Это ты, Бочков…

– Можно я тоже тут посижу?

– Можно, если не будешь сочувствовать и приставать.

Илья присел рядом, на жесткий краешек сундука. В темноте белел носовой платочек Тары, в который она сморкалась, и гораздо смутнее – ее лицо. Все остальное едва проступало из тьмы и было неузнаваемо. Лишь вверху, как сумасшедшая луна, торчала громадная физиономия матрешки.

– Ты зря так расстраиваешься, – начал Илья после долгой паузы, во время которой он слышал лишь собственное неприлично шумное дыхание.

– Я бездарь. Ты сам слышал! – обиженно прошептала Тара. – Вот ты у нас без году неделя, а уже выбился почти что в звезды. А я…

– Ты очень талантливая! – вскрикнул Илья так громко и убежденно, что плоская избушка, совершенно незаметная в темноте и задетая его локтем, качнулась.

Илья пригнул голову. Избушка с грохотом присоединилась к куче фанерного лома, сваленного в угол. Таре и Илье на лица тихо посыпалась невидимая прохладная пыль.

– Ты все тут переломаешь, – сказала Тара. – Иди лучше репетируй.

– Не хочу. Я здесь все сокрушу! Хочешь? Театральное барахло такое хилое, на соплях, ненастоящее! А Кирилл Попов такой гад, что…

Посреди гневной фразы его рот замкнула нежная и холодная рука Тары.

– Не смей ничего о нем говорить, даже хорошее! Ты недостоин, – прошептала Тара, не отнимая руки. Можно было теперь эту руку целовать, изо всех сил прижимаясь к ней губами. – Он гений, – продолжала Тара. – Он супер! И я его люблю.

Ну конечно же! Вот кто таинственный «другой»! Неужели и Тара?..

Илья очень пожалел, что не стукнул Кирилла, оседлавшего стул, хотя бы кулаком.

– Люблю, люблю, – повторяла Тара; она отобрала наконец руку, чтобы вытереть невидимые слезы. – Я такая невезучая! Все всегда не так, как я хочу. Все наоборот!

Илья собрался утешить ее тем, что актерская карьера не слишком завидная. Вон даже сама Барахтина снимается в поганых сериалах и похожа на резинового носорога.

Но ничего сказать он не успел: Тара притянула его к себе тонкими ловкими руками и уже целовала – всерьез, долго, без отрыва. Целовала своими сладко-солеными губами, горячими от слез! Снова целовала! Как тогда, у двери с домофоном!

– Вот так всегда, – шептала она чуть позже, отвернувшись и блестя в потемках заплаканными глазами. – Ты, Бочков, славный, только нельзя влюбиться в такого!

– А в Конотопова можно? И в какого-то Вальку? – вдруг обиженно вспомнил Илья.

– Откуда ты про Вальку знаешь?

– Знаю! Ты со всеми подряд целуешься.

– Но ведь и с тобой тоже. Тебе не нравится?

– Нравится, – спохватился Илья и на всякий случай крепче обнял Тару. – А все-таки ты любишь этого сволочного Попова. Как же ты… Да нет, такого просто не может быть! Попов дрянь, а ты самая лучшая. Я всегда буду с тобой! Ты ничего не бойся. Я набью Попову морду, и он перестанет тебя со сцены гонять.

Тара засмеялась, прижалась щекой к его щеке. Ее горячие губы оказались возле его уха.

– Ничего не говори о нем! Я не разрешаю. Я все равно его люблю – просто он не знает. Ты лучше скажи, какие у вас с ним дела? Вы все время о чем-то шепчетесь. О фестивале, да? Мы все в Тотельдорф поедем или только любимчики?

– Я не знаю ничего про Тотельдорф… Фестиваль? Нет, у нас есть свои проблемы… Мы говорили… – мямлил Илья.

Его голова шла кругом. Нежная, теплая Тара каким-то странным образом вся обвилась вокруг него. Ее вдруг можно стало трогать и прижимать к себе. Под шершавой синей кофтой бездарности дышало и больше не ускользало атласное тело волшебницы. Ее губы целовали и целовали.

Потемки стали еще гуще. Хор ветеранов смутно гудел с небес. Илье казалось, что они с Тарой оба давно перевернулись вверх ногами и теперь плывут и кувыркаются в каком-то густом и жарком сиропе, не чувствуя собственного веса. Правда, угол фанерной избушки то и дело упирался Илье в бок и напоминал, что некоторые законы физики еще не утратили своего действия. Только на это было плевать! Ведь Адам терпел, когда у него выдергивали ребро. Теперь тоже из ребра, которому тоже было больно, творилась новая Тара – своя, единственная – для бесстрашного Альфила. Что у нее на уме, понять было невозможно. Но не надо никакого ума, чтобы любить друг друга, особенно в темноте, которая все беды большого мира растворила в себе без остатка.

– Ой! – вдруг вскрикнула Тара. – Кажется, на этаже свет совсем потушили. Как бы нас тут не заперли!

Она оттолкнула Илью и исчезла во тьме – сначала она сама, ее тепло и дыхание, а потом и неровная дробь ее шагов. Илья наконец отодвинул от себя избушку и тоже выбрался из фанерной чащи.

К тому времени, похоже, угас свет на всей земле. Давно разбрелся по домам хор ветеранов, исчезли студийцы Попова, а прекрасная Тара бежала вниз по лестнице мимо бесконечного витража. Гигантский стеклянный Металлист указывал на Тару своим циклопическим пальцем с квадратным ногтем, напоминая Илье: она твоя!

Догнать Тару удалось только в вестибюле. Там еще горела самая тусклая из ламп. Древний вахтер, он же ночной сторож, уже закрывал трясущейся рукой женский журнал, чтобы встать и запереть до утра тяжкую дверь Дворца.

Под его враждебным взглядом Тара подбежала к зеркалу и окончательно стерла платочком размазанную губную помаду. Илья тут же оказался рядом. Он успел поцеловать Тару в горячую шею и даже увидел краем глаза отражение этого поцелуя.

Сразу стало весело: огонь запылал, небеса осыпались бесчисленными звездами, сомкнулись и скрыли последние пятна скверны, какие еще оставались в мире. Из темноты не лезли больше мерзкие чудовища и гнилые скелеты. Зато совсем близко ровным теплом дышали розовые губы, которые пахли карамелью и детскими цветочными духами.

– Не бери в голову, – вдруг произнесли эти губы.

Тара почему-то нахмурилась и устремилась вперед своими быстрыми шагами.

– В какую голову? – удивился Илья, нагнав ее. – О чем ты?

– Все это ничего не значит. Ты понимаешь? То, что было за декорациями. Забей!

– Как такое может ничего не значить?

– Может. Какой ты глупый, Бочков! С луны упал, что ли? Просто забудь все, что было, и живи дальше.

– Как? – все еще не понимал Илья. – Забыть? Тогда зачем ты это сделала?

Ни единому слову Тары он сейчас не верил, потому что знал: она с ним навсегда.

– Ты глупый, – серьезно повторила Тара. – Скажи, тебе сколько лет? Семнадцать? А мне через две недели стукнет двадцать один. Понятно теперь? Ты для меня и молод, и глуп, и неинтересен. Просто сегодня мне стало грустно. Я вообще невезучая. Меня никогда не любят те, кого я люблю, а те, кого совсем не люблю… В общем, не бери в голову и не вздумай приставать. Я это сегодня сделала от тоски. Кирилла я люблю почти год, но он ничего не знает. Он меня не замечает, а если заметит, то сразу начинает презирать. Я бездарность. Да ты сам сегодня видел! Но… я просто умру, если меня никто не будет любить. Даже такой, как ты! А Кирилл…

– Он полная сволочь, – сказал Илья тусклым голосом.

Уж лучше бы она сейчас молчала, и только ветер бы свистел, и счастье слепило бы глаза ночной чернотой!

– Молчи, – возмутилась Тара. – Кирилл гений. Я не разрешаю о нем говорить, или я тебя сейчас стукну! Ты ничего не понимаешь в любви.

– Понимаю, раз люблю такую, как ты.

– Это какую же?

– Которая со всеми целуется. Под лестницей и в ванной. И в других местах. И не только целуется. Но это ничего не значит! Ты теперь моя.

– Ну вот, ты такой же, как все! – вдруг обиделась Тара. – Только на вид дурачок, а сам такой же!

Они в это время шли по футбольному полю. Освещенные окошки дома Тары складывались в

скучное созвездие. Да и все почему-то стало выглядеть скучновато: и ночь, и звезды, и даже девушка, сотворенная из ребра Альфила. А вот ребро это до сих пор ныло – напоминая об остром фанерном крае, оно знало все о счастье, в котором нет ничего удивительного.

10

Чтобы подмигнуть, Снегирев сморщил несвежую, гладко выбритую щеку. Потом он сказал:

– Илюха, стой, счастливец! К тебе заявилась юная красотка – ландыш, да и только! Ждет в нетерпении возле кондитерского. Ну-ка, бегом туда!

Какая бы горькая – пополам со счастливой – бессонница ни мучила Илью прошедшей ночью, какие бы проклятия и извинения ни придумывал он для непостижимой Тары, он до сих пор помнил и чувствовал ее так явно, будто она была рядом. Она и сейчас стояла у него за спиной и шепотом смеялась в ухо – единственная в мире, горячая, податливая и обидно влюбленная в режиссера Попова.

И вот она пришла! Сама! Жар кинулся в щеки, тяжесть в сердце, страстный хмель в голову. Есть счастье, есть! Остальное не важно!

К кондитерскому отделу Илья шел на подгибающихся ногах. Однако никакой Тары он там не нашел. Зато стояла у витрины, сурово отвернувшись от шоколадок и насупив бесцветные брови, Алена Фролова. Старый эротоман Снегирев именно ее посчитал ландышем.

– Привет, – разочарованно бросил Илья. – А Снарк где?

Алена молча кивнула на входную дверь. Стеклянная, в пол, витрина позволяла видеть широкую спину Снарка, сидящего на крыльце. Пес провожал входящих и выходящих тяжелым взглядом. Покупатели осторожно семенили мимо и косились на приоткрытую зубастую и языкастую пасть.

– Вы сообщили в милицию про Ивана Лукьяновича Хоменко? – спросила Алена строгим, писклявым голосом.

– Сообщил, – ответил Илья. – Еще вчера вечером. Я даже узнал номер «Волги», которая ночью подъезжала к дому номер 18. Мой друг ведет дело о пропавших из этого дома. Он знает все до мелочей. Так что спи спокойно!

Он повернулся и хотел уйти по своим делам, но в его бирюзовый рукав вцепилась тощая, маленькая пятерня.

– И какой план разработал ваш знаменитый друг? – тем же прокурорским тоном спросила Алена. – Где он сам? Чем занимается?

– Не твое дело, – огрызнулся Илья. – Поучи еще!

Он попытался оторвать от своего рукава хваткую ручонку, но не тут-то было! Алена не отцеплялась и продолжала отчитывать Илью:

– Пока вы оба ловите ворон, может случиться самое страшное! То есть убийство. Прошлой ночью опять приезжали люди на «Волге». Они хотели влезть к Хоменко.

– С чего ты взяла?

– Знаю! После школы я взяла Снарка и побежала туда. Я поговорила с дедушкой через дверь. Если ничего не делать, то будет совсем плохо! Прошлой ночью бандиты даже дверь пробовали выломать.

Ничего, конечно, у них не получилось – на двери танковая броня, а внутри не только те гантели, что мы видели, но еще и баррикада. Ее дедушка вчера начал строить. А они все равно лезли!

– Надо было звонить ноль два.

Алена покачала головой:

– Думаете, все так просто? В этом доме телефон не работает. Да и нельзя пока никуда звонить. Надо их с поличным взять, только фактов никаких нету. А я знаю, что должны быть представлены всякие улики. Вы ведь смотрите «Ментов»? Я потому сюда и пришла, что мне нужна ваша помощь.

– Улики фабриковать, что ли? – усмехнулся Илья. – Мне этим заниматься некогда. Я, между прочим, на работе.

– Да работайте себе на здоровье! Мне нужно только вот что…

Алена наконец выпустила помятый рукав Ильи. Она порылась в кармане и достала вчетверо сложенный листок из тетради в клеточку. Листок был исписан крупным детским почерком с независимым наклоном влево.

– Вот, – сказала Алена, уставившись в свою бумажку. – Первым делом мне нужен номер вашего мобильника.

– Это еще зачем?

– Свой мобильник я отдала Ивану Лукьяновичу. Я же вам говорила, телефон в доме отключен – кто-то порезал кабель. Бабушке я скажу, что мобильник потеряла, а когда все кончится – что нашла. Ясно?

– Нет, – честно признался Илья.

Он уже вышел из детского возраста, когда понимают подобные простые вещи. Когда все это кончится, он тоже предположить не мог.

Алена впервые усомнилась в его умственных способностях:

– Вы что, вправду не сообразили? Или притворяетесь? Все ведь ясно! Если сегодня ночью к деду снова приедут на «Волге» – а я знаю, что приедут! – он позвонит по моему мобильнику на ваш мобильник.

– Почему на мой? Почему не в милицию?

– Надо, чтоб вы сами вызвали вашего друга. Конечно, было бы лучше, если б он сидел где-то неподалеку… Понимаете, если начнет звонить в дежурную часть сам Иван Лукьянович, ему придется долго все рассказывать. С самого начала! Наряд может приехать слишком поздно. А ваш друг, вы говорите, в курсе. Хотя лучше всего было бы устроить сегодня вечером настоящую засаду. Там есть подходящие кусты, я проверяла.

– Я смотрю, ты все за всех уже решила! – присвистнул Илья.

Алена не уловила в его голосе иронии.

– Да, – призналась она, – я все уже придумала. Сейчас у вас должен быть обед, и мы с вами пойдем…

– Ну уж нет! И не думай! Я занят по горло.

– У вас обед, – невозмутимо повторила Алена. – Мне вон тот дедушка в голубой шапочке сказал, что вы до полчетвертого свободны.

– Это Снегирев! Он известный провокатор, – отмахнулся Илья.

– Почему же провокатор? Очень вежливый дедушка, – не согласилась Алена. – В этом халате он очень на доктора похож.

– Скорее на живодера! А с тобой я никуда не пойду.

– Иван Лукьянович, как я говорила, строит у двери баррикаду, – не слушая возражений, продолжала Алена. – Сейчас, наверное, уже закончил. На улицу теперь ему не выйти, да это и опасно. Он просил принести кое-каких продуктов – хлеба, молока, капусты. Вот деньги. Помогите мне выбрать что посвежее – вы же здесь, в «Фуроре», все знаете. Только побыстрее – Снарк начинает нервничать.

Действительно, Снарк засиделся на крыльце «Фурора» и стал плотоядно поглядывать на покупателей. Теперь уже не всякий решался зайти в магазин. Отступать Илье было некуда.

Сложив продукты и записку с номером своего мобильника в фирменный пакет, Илья продвинул Алену к двери.

Здесь она огорошила его новым вопросом:

– Вы умеете вязать морские узлы?

– Это еще зачем?

– Как же иначе привязать к пакету веревку, чтобы он не сорвался?

Наверное, выражение лица Ильи снова выдало, что от природы он не блещет сообразительностью. Он никак не мог понять, зачем авоську с капустой надо завязывать морским узлом.

Алена вздохнула и начала объяснять победоносным тоном зубрилы:

– Продукты мы передадим через окошко – Иван Лукьянович спустит в форточку веревку. К ней и надо привязать пакет.

– Что за ерунда! Почему бы не войти в дверь?

– Там же баррикада!

Алена явно теряла терпение.

– Ах да, про баррикаду-то я и забыл, – спохватился Илья. – Ничего не скажешь, лихо придумано.

– Мы вместе с Иваном Лукьяновичем решили, что надо заблокировать дверь. Сейчас вы обязательно должны пойти со мной. Я боюсь, что не смогу завязать крепкий узел, и тогда продукты бухнутся вниз.

– Не выйдет – я занят. Сколько можно повторять!

– Вы что, хотите, чтобы ветеран войны умер с голоду?

Илья, конечно, понимал, что старик Хоменко не отдаст богу душу, если не потребит сегодня литр молока и кочан капусты. Но может, он уже давно не ел? Несчастный старик, запертый в Обители Пропавших Душ и преследуемый гнусной бандой! Разве не мог он рассчитывать на помощь несгибаемого Альфила?

Бедняга Снарк истомился на привязи. От всей души он стукнул Илью в грудь передними лапами, твердыми, как молотки, и лизнул в ухо.

Алена одобрительно заметила:

– Я знала, что вы согласитесь пойти к Хоменко. Вы очень смелый! Я это поняла еще тогда, когда вы убегали от алкоголиков.

Никто еще не делал отважному Альфилу таких комплиментов – ни в нордическом сне, ни наяву.

Неподалеку от страшного дома номер 18, в густых и замусоренных кустах, Алена вдруг замерла.

– Все, стойте! – сказала она шепотом. – Отсюда надо дать условный знак.

– Кому? Зачем?

– Мы так договорились с Иваном Лукьяновичем. Вы опять не понимаете? А вдруг бандиты сейчас в подъезде и караулят? Или засели где-то поблизости? Мы не имеем права себя обнаруживать. Но нам надо знать, приходили они сегодня или нет. Поэтому сейчас будет условный знак. Снарк, голос!

Снарк поднял на хозяйку широко расставленные карие глаза, полные неведомых мыслей. Алена еще раз потребовала голос. Снарк молчал. Алена погрозила поводком. Снарк вздохнул, попрыгал вокруг да около, еще раз зачем-то наступил Илье на грудь передними лапами и только после этого оглушительно гавкнул.

– Теперь глядите на окно, – прошептала Алена.

На втором этаже дрогнули линялые задергуш-ки. Между ними показалось и тут же скрылось бледное пятно лица ветерана. Алена не шевелилась. Снарк беззаботно прыгал по близлежащей сырой листве. Все вокруг он уже обнюхал и решил, что мин нет.

Через минуту со стороны Обители Пропавших Душ донесся густой и бодрый голос гармони. Среди лихих переборов и гнусавого органного рева иногда попадались обрывки какой-то мелодии.

– Это «Марш энтузиастов»! Ура! – запрыгала в кустах Алена. – Все хорошо, путь свободен!

Илья недоверчиво покосился на нее:

– Ты уверена? Это точно марш?

– Конечно! Наш условный знак. А если б бандиты уже приходили сегодня и стучали в дверь, то были бы «Амурские волны». Это знак тревоги. Классно придумано, да? Пошли!

Спасители старика Хоменко покинули кусты и вышли к облупленной двери крайнего подъезда.

Узник дома номер 18 заметил их, распахнул форточку и весело из нее засипел:

– Привет, тимуровцы!

Затем из форточки тощей серой змеей сползла бельевая веревка. Она была далеко не новая, но достаточно прочная.

Илья не мог поручиться, что узел, которым он сцепил веревку и ручки пакета, именно морской. Однако фуроровский продуктовый набор достиг форточки. Правда, по пути он несколько раз стукнулся о стену и едва не застрял уже у подоконника Хоменко – именно там безвестный архитектор решил приладить декоративный выступ. Даже какая-то лепнина к этому выступу прицепилась. Теперь она настолько стерлась временем, что больше напоминала следы голубиных посиделок.

– Хорошо пошла! Даешь! – радостно кричал бывший кузнец, протискивая бирюзовый пакет сквозь облезлый прямоугольник форточки.

– Иван Лукьянович, там внутри бумажка! А на ней номер телефона! – пищала снизу Алена. – Это вам на крайний случай.

– Вижу, вижу, дочка, – отвечал старик, снова просунув голову в форточку. – Все путем! Теперь меня не возьмут! Это будет последняя для них ночь. Я под Кенигсбергом жив остался – и теперь не получат ни…! Я им сам такой Кенигсберг устрою!

– Вы все-таки будьте осторожнее, – посоветовал Илья.

– А это ты видел? – просипел Хоменко и высунул в форточку большую тусклую бутылку из-под какой-то бормотухи. – Коктейль Молотова! Я его на подоконнике держу на тот случай, если они… в окошко сунутся. Задам им жару!

– Вот видите, как все хорошо, – снова запрыгала Алена, а Снарк на радостях вновь оставил на груди Ильи дружеские отпечатки своих крупных грязных лап.

Илья стоял у дома номер 18 и чувствовал себя уже не всесильным Альфилом, а самым древним обитателем нордического замка, магом Туртуром. Ему полагалась теперь золотая тога, борода и пышные болоночьи седины. А главное, он был печально и тяжеловесно мудр, но никто не желал его слушать. Рядом с ним безнаказанно творились немыслимые глупости: сопливая девчонка и неадекватный старик затеяли какую-то игру. Поди отговори их сейчас!

Между тем серая «Волга» и трое круглоголовых парней в ней не игрушечные, а самые настоящие – как и бутылки с зажигательной смесью. Если Обитель Пропавших Душ взорвется нынче ночью…

– Слушай, Наиль, вчера вечером на старика из дома номер 18 снова наезжали, – сообщал Илья по телефону полчаса спустя.

Карьерист Мухаметшин только порадовался:

– Наезжали? Отлично! Наконец-то дело приобретает реальные очертания. А «Волгу» твою я пробил: она принадлежит пенсионеру Стукалову. Он оформил доверенность на зятя, а зять черт знает на кого. С «Волгой» будем работать, тем более она за последние полгода три раза в ДТП попадала. Всякий раз водители были другие, какие-то пацаны, ездили по доверенности. Будем работать, и, возможно, через пару месяцев…

– Через пару месяцев дом уже на воздух взлетит, – перебил его Илья.

Он рассказал о баррикаде и обещании Хоменко устроить сегодня же Кенигсберг.

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»