Каждый убивал Новикова Ольга

5. Глеб

Следователь Глеб Сорокин, обладатель куртки “Берберри”, очень даже неплохо рассмотрел Анжелу. Еще бы… Грудь торчком, так и хочется как-нибудь ненароком ее задеть. Дерзкая грудь.

Сразу заметил, что девица смахивает на его первую жену. Первую, единственную и уже бывшую. Которая и подарила ему эту коттоновую шмотку, вроде как завещала: “Носи и меня вспоминай, — сказала. — А я ухожу”. Вот те раз! Из Гондураса в пампасы. Неожиданно, но понятно. Терпеж ее кончился. 

Ничего! Я еще что-нибудь сотворю! Я еще себя докажу… 

Ему и самому опостылело не принадлежать ни себе, ни обкорнанной семье. Вика сделала аборт, когда смекнула: сколько бы он ни клялся-божился, что будет по ночам вставать, в детскую кухню ходить, заработает на няню — надеяться рискованно. И оттого, что муж сам верит в свои обещания — ей нисколечко не легче. Даже и не рассердишься на него, не обвинишь во лжи, не бросишь в лицо слова, облитые горечью и злостью, чтоб полегчало. Служба чертова… В любой момент следователя могут выдернуть хоть откуда. И от ребенка тоже. Но и у нее работа, без службы — какая самостоятельность?! По-современному мамаша без карьеры и без денег выглядит инвалидом (мужнина нежирная зарплата от голода-холода семью защитит, но по социальной лестнице их как ветром сдует до самого низа).

В общем, Глебу было довольно того, что та куртка, которую Вика выбрала, которую огладила, расправляя складки, когда он ее новенькую надел, теперь висит на гвозде или на плечах, если ему не требуется незаметности. Третий год сносу ей нет. Бередит былое и о чем-то таком сигнализирует окружающим бабам… Обращают внимание.

Прошедшие отбор воспоминания не расстраивают, а лишь настраивают на дело. Мысленная увертюра перед тем, как выпасть из своей раздрызганной жизни и впрыгнуть в чужую, совсем уж расколошмаченную.

12:15 — фиксирует он время. Осмотр места преступления. Небольшой бардак в комнате и пропавшая хозяйка. Версия мамаши-кукушки, ради пьянки-гулянки забывшей про грудничка, сразу отпадает. С порога видно. Из такого евроремонта от ребенка сбегают только уж совсем безбашенные. А тут ни анашой, ни спиртом не несет. Глеб зажмурился и медленно втянул носом воздух. Распробовал. Нехимическая чистота, грудное молоко… Мочой припахивает и еще — едва слышный кисловатый душок, уловленный только потому, что он так не вяжется с ухоженной обстановкой. Запах чужака. Вероятно, ее отсюда кто-то забрал…

Настырное обоняние, которое портит жизнь среди соотечественников, не уважающих мытье, в профессии очень пригождается. Не раз нюх помог раскрыть дело…

Стоп-стоп! Прошлые победы не приплетай! Группа толковая — отпечатки и волоски соберут грамотно, соседей уже опрашивают… Старательный новичок — вот твоя позиция.

Пропажа человека — как воспаление легких. Чем раньше примешься… С кого из троих здешних свидетелей начинать допрос? Кому выгодно исчезновение дамочки? И дальше — дело техники. Резонансная может выйти история, ведь любовник-то — зять самого думского Бизяева…

Если организатор преступления здесь, то зять — первый кандидат. Не мамаша же… Властная дама, с выдержкой… Она, скорее всего, нажала на начальство, раз сразу отправили сюда полную оперативно-следственную группу, а не через положенные три дня, за которые пропажа может найтись… Не подождали даже хотя бы требования о выкупе…

А может, все-таки грудастая кузина замешана? Мужика, например, не поделили… Высокий, с широким плечевым поясом, шевелюра густая, карие глаза, опушенные длинными ресницами… Типичный блядун.

Вряд ли… Даже если она — отличная актриса, все равно ее презрение к нему слишком естественно. В коридор сбежала, только бы не быть рядом. Не нервничает, а злится.

Вот с ней и поговорю, а остальные пусть пока доходят до нужной кондиции.

Глеб, словно подхватив вирус донжуанства, которого раньше и в помине не было, делает несколько быстрых шагов к Анжеле, наклоняется к ее уху и, как бы ненароком скользнув указательным пальцем по ее груди, пытается подхватить под локоток:

— Где бы нам уединиться?

Девушка резко вырывает руку, отступает на полшага, грамотно защищая свое личное пространство, и с показным спокойствием шепчет:

— От…бись!

Во дает! Надо приглядеться. У нее вполне может быть своя причина избавиться от родственницы. Характера явно хватит.

Жаль, ключ не тот выбрал, чтобы открыть эту дверцу. Неудобняк… Но шаг сделан, путь надо пройти до конца.

— Оскорбление… при исполнении… — как бы ни к кому не обращаясь, тихо, но внятно проговаривает Глеб и украдкой наблюдает за интересной дамочкой. Ни испуга, ни замешательства. Смотрит она прямо в глаза без того кокетливого вызова, который, якобы отталкивая, на самом деле завлекает.

Крючок! Не сразу и соскочишь.

Молодая… Вот где пролегает четкая граница между поколениями. Те, кто много пожил до перестройки, почти все без исключения робеют перед представителями любой власти. Даже случайные свидетели заискивают, тушуются. Так суетятся, что буквально насчет каждого старика сгоряча можно решить: рыльце в пушку. У тех же, кто взрослел в девяностые, никакого раболепия, наоборот — бравада. Мол, мы свои права знаем… Непросто с ними.

— Пройдемте на кухню, — не командует, а сосредоточенно просит Глеб. — Пожалуйста, — строго добавляет он, чтобы девушка сдвинулась с места. Больше никаких прикосновений.

Он записывает имя-отчество Анжелы, 1978 год рождения (по паспорту или по ее желанию? — надо будет проверить), место рождения — Жуковский (землячка и кузина пропавшей), и только-только начинает получать удовольствие от ее четкости и настороженной наблюдательности, как в дверь просовывается Серегина голова:

— Тут свидетель! Сосед с шестого этажа. Я его паспортные данные уже записал.

— Пусть подождет! — сердится Глеб.

Всегда так… На самом интересном месте прерывают! И ведь наверняка сообщит либо совсем бесполезное, либо то, что уже ясно: двое неизвестных волокли по лестнице тяжелый баул. Но Анжела, к сожалению, не успела понять, что там, внутри…

— Говорит — торопится, говорит — у него верные сведения… — мямлит старлей.

На такого кто надавит — тот и командир… Но вдруг и правда что-то существенное и срочное… Да и все равно настроение сбито.

— Мы скоро продолжим, — обещает Глеб Анжеле. И себе.

6. Анжела

— Я видел убийцу! — громким шепотом объявляет рослый подсушенный старикан, которого участковый ввел в Никину кухню.

Ничего себе фрукт! Ярко-оранжевый свитер — без лейбла, дешевенький, но не замызганный, со следами аккуратного сложения… Подвыцветшие голубые глаза оживляет синий шелковый шарф. Завязан туго — жилы набычились, и оголился желтоватый папирус кожи на ключице. Видимо, сознает, что пожилые должны особенно тщательно следить за своей одеждой. Любая небрежность в костюме дает основание мысленно списать ее носителя. На помойку отправляется не только старомодная и поношенная шмотка, но и ее обладатель. Так молодое подсознание прореживает человеческий лес, чтобы в нем не заблудиться.

Поношенное лицо старикана смотрит в окружающих как в зеркало. Вопрошает: понимают ли они, с кем имеют дело?

Анжела даже всматривается, чтобы сообразить, кто он, но никакое более-менее известное имя не пристает к нелепому образу. Люди, кое-как отличившиеся в прошлом, часто не осознают, что сегодня никто не обязан их узнавать. Борьба за место в людской памяти идет ежесекундно, и если то, что ты когда-то сделал, народу не пригодилось, то суетись теперь сам…

Скосив глаза на Анжелу и намекающе остановив на ней свой липкий взгляд, самозваный свидетель замолкает.

А она… Заинтересованность Глеба, которую заметила бы и не такая уверенная в себе особа, как Анжела, и то, что ей почему-то не захотелось удерживать между ним и собой привычную стенку — то есть намек на некоторую взаимность — помогает ей уловить: следователь не намерен от нее отделываться. Она садится поглубже на стул, демонстративно уложив ногу на ногу. Будут тут еще всякие старперы командовать! Тоже мне — свидетель… Что он мог видеть?! Да без меня… Без меня никто же не найдет убийцу!

Взялась за гуж — и что-то зашевелилось. Анжела напрягается, и — бац! Как подтверждение того, что она вышла на след, снова вспоминается аммиачная вонь… Не душок в спальне, где перепеленывала Ульяшку, а то, что унюхала в комнате с разбросанными кирпичами. Откуда там этот запах? В кесьлевском “Коротком фильме об убийстве” под приговоренного во время казни ставят таз — мочевой пузырь самопроизвольно опорожняется при повешении…

Было удушение? Нужно, чтобы ковер исследовали. Если там обнаружат Никину мочу…

Не каркай! — обрывает себя Анжела. Может, все-таки ее похитили с целью выкупа… Может, от Никиной матери чего-то хотят…

— При посторонних говорить не буду! — громко объявляет старикан и пятерней приглаживает волосы. От темечка ко лбу. Яркая одежка прикрывает старость, длинная прядь, отращенная на затылке, камуфлирует лысину.

Можно бы и уважить борьбу человека с природой, если б эта междоусобица делала его спокойным, мудрым, самодостаточным. А так… Важничает, шебутится, сердится… У кого желчь во рту, тому все горько. Злой старикашка.

Анжела складывает руки на груди и хладнокровно ждет, что будет…

— Я щас вернусь, — разряжает ситуацию Глеб, строго, но без укоризны взглянув на Анжелу.

7. Глеб

— Ну, что вы видели? — приобнимает Глеб старикана, выводит его из кухни и из квартиры, все еще не освобожденной от расследователей, по дороге предупредив коллег: — Покурю на свежем воздухе. Следите, чтобы они тут друг с другом не общались. 

Конечно, по правилам надо было попросить выйти девицу, но… Она как свидетель гораздо перспективнее. Хорошо знает потерпевшую и ее окружение. Дамочка с норовом. Пусть… При правильном подходе… 

А старикан… Он так выпендривается! Скорее всего, из тех, кто использует любой шанс, чтобы вымогнуть дозу внимания. Такие мыслящие очевидцы не факты сообщают, а готовую версию. Придуманную, в которую сами отчаянно верят. Хотя… Картина пока не вырисовывается… Тела нет… Если исходить из версии похищения, то придется шерстить окружение потерпевшей, ее мужа, ее родственников… Работенка… 

Выйдя на крыльцо, Глеб инстинктивно делает глубокий вдох. Эх, если б и криминал смывался так, как сейчас ливнем очистилось все вокруг… Капли еще падают с веток, на лету их ловит солнечный луч и превращает в сверкающие бриллиантики. Роскошь! Но какая неуместная… Как будто с траурной церемонии угодил на веселый бал. 

— Так что вы видели? — стараясь говорить как можно нейтральнее, Глеб зажигает сигарету и делает глубокую затяжку. 

Никотин больше соответствует моменту, чем озон. Раздражает этот чертов старикашка. Глеб не предлагает закурить, стоит к нему вполоборота. 

Но самонадеянный свидетель не замечает пренебрежения. Он топчется — перемещается, чтобы поймать взгляд следователя, и старательно выкладывает свою версию, то и дело восклицая: “Я сам впустил убийцу!” Как будто это не вина его, а заслуга.

Слушая, Глеб почти автоматически отбрасывает ненужную лирику и нелепые комментарии насчет нравов современной молодежи и морального облика пострадавшей, но в середине рассказа отщелкивает в лужу недокуренную сигарету и достает из кармана куртки блокнот с карандашом, чтобы на весу записать в него приметы девицы, которую — надо отдать ему должное — довольно внятно описывает свидетель. Недаром назвался “арт-критиком”.

Высокий лоб чуть укорочен недлинной черной челкой, карие острые глазки поставлены домиком, из-за тонкой верхней губы расстояние между носом и ртом кажется чуть коротковатым, “что делает ее лицо слегка зверским, но не уродливым”, — шепотом добавляет старикан. Как мужчина мужчине. Подбородок небольшой, но волевой. Высокие скулы, лицо овальное… “Бюст не больше второго размера, но маленькие сиськи — меньше гонора”, — снова понижает он голос. Рост выше среднего. “Она мне под стать!” — объявляет с гордостью за себя.

По его получается, что где-то около десяти утра он, выходя из подъезда за свежей газетой, впустил высокую черноволосую девицу, которая из ревности убила соперницу. 

— Почему вы считаете, что пострадавшая мертва? — отрываясь от записи, уже без подвоха спрашивает Глеб. 

— Ну как же! Она хоть и курва, но чадолюбивая. И нянька подтверждает, что она хорошая мать. Я интересовался! 

— И что с того? — начинает сердиться Глеб. 

— У вас, молодой человек, своих детей нет? — Старикан явно нуждается в собеседнике и использует любую возможность удержать возле себя заполученного слушателя. 

— Нет… — царапнутый за живое, Глеб нечаянно изменяет своему правилу никогда не отвечать на вопросы подозреваемых и свидетелей. 

— То-то оно и видно. Настоящая мать никогда не бросит беззащитного грудничка, — с явным удовольствием поучил старичок. — Не тяните с потомством! Хотя… Моя дочь… 

— Ближе к делу?! — обрывает его Глеб.

Выясняется, что старикан раньше уже видел подозреваемую. Им подозреваемую. Почему сразу не сказал? Видимо, умалчивал об этом, чтобы заслужить лавры очевидца, нечаянно впустившего убийцу. Не похоже, что сам как-то замешан в преступлении. Но никакую нитку нельзя обрывать.

Тем временем старикан явно нехотя признается, что никогда не был свидетелем конфликта между пострадавшей и брюнеткой, и тут же радостно добавляет, что несколько раз наблюдал, как подозреваемая выходила из подъезда вместе с сожителем пострадавшей. 

— Были ли какие-нибудь признаки того, что между ними существуют интимные отношения? 

— Конечно! Она всего лишь парикмахерша, а он открывал перед ней дверцу своей машины, и они куда-то вместе уезжали. 

Обычная вежливость или маломальская воспитанность в наше грубое время выглядят двусмысленно. “Ревность — неподтвержденный мотив”, — записывает Глеб и, буркнув минимальное “спасибо” разочарованному старику, возвращается на место преступления.

8. Анжела

Домой Анжела едет в полном раздрызге. Не столько движется, сколько стоит в пробках. Вечереет, а Ника все еще не нашлась. Сил нет, как ее жаль. Но горе не сживешь скоро… Умей приноравливаться.

Пришлось учиться. Когда у тебя столько самых разных контактов, то прожорливое зло время от времени забирает знакомцев, даже если оно не целится, а просто выходит на большую дорогу хаотически пострелять. Из недавнего:

Неделю назад раздолбанная маршрутка наехала на жигуленок портнихи. Такой умелой, смелой, покладистой… Хорошо с ней было. Надо — и ночью приедет, заберет только что купленное платье, а к следующему вечеру вернет укороченным и подогнанным по фигуре. Какая бы спешка ни была — она всегда спокойна. Ответственно спокойна. Быстро оценивает объем работы, называет срок и никогда его не срывает. Не срывала… Шофер-лимитчик врезался прямо в водительскую дверцу “шестерки”. Кузов всмятку, стойка ударила в висок портнихи — она хотя бы не мучилась…

Какой смысл в этой смерти? Никакого. В последнюю встречу советовалась, какое авто пошикарнее купить на смену ее консервной банке. Словно предчувствовала, что броня понадобится… Не успела защититься от рока.

А дочка приятеля-банкира… Той сосулька пробила голову. Мгновенная смерть… Девочка шла по Воротниковскому от Дома Нащокина — я же и посоветовала ей посмотреть на эротичные ню тамошней выставки. Десятый класс — пора эстетически образовываться… Кто знал, что дворники там ни черта не делают, и что оттепель начнется…

Горе — что море: ни переплыть, ни вылакать.

Свежая боль от пропажи Ники, смешавшись с только что вспомненными потерями, уже не так саднит, но равновесия, хотя бы зыбкого спокойствия не наступает. Что бередит душу, черт возьми?!

Анжела стучит по рулю, машина в ответ недоуменно гудит. И вдруг ей вторят из соседних авто. В чем дело? Высунувшись из окна, она видит, как по разделительной несутся несколько черных джипов. На последнем стекла опущены, за ними — одинаковые квадратные рыла и дула, направленные прямо на нее. Точно бы выстрелили, если б узнали, что это именно она нечаянно спровоцировала выступление импровизированного оркестра возмущенных водителей. Никому не нравится куковать в пробке из-за того, что какой-то властный хмырь едет в субботу по личным делам.

Да что ж это такое! Разорви тому живот, кто неправдою живет! И уже вполне осознанно Анжела изо всех сил давит на клаксон.

Дорога наконец освободилась, движение наладилось, и сразу полегчало. Но все-таки почему я, стреляный-перестрелянный воробей, впала в ступор?

Глеб… Забыла сказать ему про ковер! Явно же мочой от него несло. Нику душили — из нее и вылилось… Слишком долго я прождала этого инфернального субчика, да и сработала привычка дозировать добытую информацию…

Он со мной ничем не поделился…

Может, сам догадается? Все равно надо ему позвонить — сама не могу ни анализа ворсинок сделать, ни даже в Никин дом попасть. Там точно на Олега наткнешься. Увольте! Его усадили сторожить, не позвонят ли с требованием выкупа. Пустили козу в огород!

Что он им наплел про свои странные поиски? Зачем на карачках по полу ерзал? Подчищал место преступления?

Но Глеб не похож на полного идиота… Наоборот… На своем поле играет отлично, приятно за ним наблюдать — молчалив, нисколько не суетится, ситуацию держит под контролем и руководит незаметно, без раздражения, не срываясь ни на кого. Как только сказала ему про Светкину угрозу, сразу распорядился ее на допрос вызвать, не отложил на потом…

Интересно, каков он не на службе? Такие умельцы, бывает, теряются в обыденности… И он? Вряд ли…

Несмотря на то, что руки чешутся — так хочется действовать — Анжела не прикасается к мобильнику. Когда за рулем, он на немом режиме. Во имя безопасности — никаких порывистых движений. Прибавив скорости, она быстро доезжает до поворота к своему дому, притормаживает, дистанционным ключом открывает кованые ворота, осторожно паркуется во дворе и только тогда берет айфон.

Черт, среди пропущенных — звонок главреда… Палец сам, без заминки нажимает на “позвонить”. Добросовестное исполнение разумных — разумных и только — служебных обязанностей. На том стоим. Главное — приучить газетных начальников к своей системе. Я вас не подставлю, но и вы меня не сдавайте. На сочетании дисциплины с личной свободой взросло ее журналистское имя.

— Мон Анж, — слышит она в трубке бесцветный голос, который по незнанию сперва принимала за женский.

Шеф когда-то подцепил ее на одной официальной до тошноты тусовке.

— К тебе поедем или ко мне? — небрежно так бросил, даже в глаза не глядя.

Мужик невысокого росточка, лысый, но с большим эго. Распознав в нем известного газетного менеджера, расхохоталась от души. Шестым чувством поняла, что это всего лишь проверка на вшивость. И комплимент ее женским чарам. Никогда не лишний.

Оценила его смелость. Как раз тогда все цитировали пассаж из ее материала про харрасмент: “На предложение начальника “Дай мне!” или в облегченном варианте “Мать, когда мы с тобой переспим…” — девушки у нас уходят с работы. А надо в суд! В суд!”

Слово за слово… Недалеко пошел, да рой нашел. Шеф сделал вид, что спонтанно предложил поработать у него, а на самом деле изучил вопрос: читал даже мелкие заметки в не самых раскрученных изданиях.

Она тогда писала для глянца без обязательств со стороны работодателей. Жуть как неуютно. Касательно денег и занятости — то густо, то пусто. Что первым предложат, то и хватаешь, чтобы на бобах не остаться. Правда, никогда не демпинговала, за копейки не работала, и все равно попадала в нелепые ситуации… Соглашаешься слетать на кинофестиваль в задрипанную Анапу, и пропускаешь знаковую вечеринку в Монако, на которую зовут в последний момент. С оплатой всего-всего, включая бар в пятизвездной гостинице. Кусаешь локти, но даже никакого урока извлечь нельзя — во имя чего от средненького отказываться? Раз, другой покочевряжишься — и останешься у разбитого корыта. Тяжело, когда не ты выбираешь, а тебя…

Еще и мелочь всякая не боится подплыть с самыми неуместными предложениями. Ограды вокруг тебя — никакой. Сама соображай, кого отшивать, а кого не стоит. Выучилась одни взглядом или даже просто излучением, как электрический скат, парализовать мальков. Пригождается и сейчас, когда находишься под защитой мундира респектабельной благополучной газеты.

Обхождение теперь самое галантерейное, весь пакет социальных услуг, реальная помощь в покупке билетов, заказе гостиниц… И вот таких неожиданных звонков — минимум.

— Извини, голуба, что отвлекаю… От чего, кстати? — не торопясь интересуется Василич.

“Говорить или нет?” — мгновенно зажигается в голове Анжелы. Понятно, что шеф — человек вымуштрованный, спрашивает из вежливости… ну и из здравого соображения, что приближенным время от времени надо помогать. Никакие не чуйства, чистая прагматика: за реальную заботу получаешь преданность, основанную на благодарности. Из государственных чиновников это мало кто понимает, а вот так называемые свободные предприниматели с крупными состояниями — почти все стараются установить человеческий контакт.

Так промолчать? Анжела все еще колеблется, но задрожавшие губы сами рассказывают про Нику.

— Я позабочусь, чтобы верные люди лично присмотрели… за филейчиками, — не заставляя себя просить, обещает Василич. Булгаковской шуточкой снижает пафос и — к делу. Без короткой паузы, в которую можно бы вклинить “спасибо”. — Слетай сегодня в двадцать один на прием в “Пушкине” — я сам обещал быть, но никак… А игнорировать не хотелось бы. Выручишь?..

Василич оставляет на обдумывание несколько секунд, которые в таком коротком разговоре кажутся щедрым промежутком. Анжела отнимает телефон от уха, чтобы посмотреть на экране время, и прикидывает, успеет ли за два часа привести лицо и волосы в порядок. Должна успеть, — приговаривает она сама себя и, контролируя, чтобы в голосе была нехамская доля строгости — не то на шею сядет — соглашается.

— Напишешь по-своему, вот и ладненько. Там, кстати, будет этот Бизяев, — добавляет он и отключается.

Мысленно оценив осведомленность и реактивность шефа, Анжела находит в телефонной книжке номер Ады — в разделе “обслуга” — и решительно тыкает в него пальцем. Во-первых, без посторонней помощи не успеть на вечеринку, а после недавнего отъезда в дальнее замужество предыдущей куаферши она еще не озаботилась поиском замены. Во-вторых, надо поскорее выяснить, Аду ли она встретила в Никином подъезде.

Долго никто не отвечает. И только когда Анжела, прижав плечом дощечку айфона к правому уху, открывает дверь своей квартиры, раздается медовое “алло”. Цирюльница умеет себя подать… Как такую выманить? Хотя… Раз девчонка с высшим медицинским образованием работает по существу прислугой, значит, есть в ней желание подчиняться. Надо только правильно его нащупать. Вообще-то личные переговоры по поводу небольших дел остаются в прошлом — некогда встречаться, люди норовят обо всем договариваться по имейлу. Но все-таки лично или хотя бы по телефону легче убедить партнера. Ушлое ухо по голосу, по темпу речи чувствует человека, его реакцию на твое предложение. Умение, которое Анжела оттачивает в каждом разговоре… Надо просто сосредоточиться. Про Нику, ясно, ни слова.

— Мне вас рекомендовала… — Анжела выпрямляет спину, чтобы привести себя в боевое состояние, напрягается и вспоминает имя чиновницы, которое упоминала Ника среди клиенток Ады. Тон держит не просительный, а с нотками командирской уверенности. — Она аттестовала вас как очень отзывчивого человека. Может, у нас получится, и я стану вашей клиенткой… Диктую адрес.

Уф… Сработало сочетание интонационного кнута с гипотетическим пряником в виде посула постоянного заработка. Анжела выкладывает из сумки конверт (приготовила, чтобы у Ники расплатиться с Адой), садится на козетку в своей прихожей, нагибается, сжимает голову коленями, чтобы кровь прилила к мозгам. Что делать? Чем дрожь-то унять? Четверть часа вроде есть…

Она тащит себя в ванную. Чтобы сэкономить время, ложится в мелкую, но быстро увеличивающуюся лужицу, не дожидаясь, когда можно будет выключить напористую струю, которая заглушает голос старика Окуджавы из музцентрика. Пена, взбитая упорным потоком, уже закрывает пупок, но грудь все еще холодит ненагретый воздух. “Ваше величество женщина…” — подпевает она, не давая шуму поглотить свою любимую строчку. Мысленно укладывает рядом Тапира…

Прижилась кличка. Даже он сам отзывается на нее без раздражения. Тоже ведь травоядный… Как только понял, что его бизнес-патрон начинает разруливать суперсложные ситуации по принципу: нет человека — нет проблемы, потихоньку стал готовить себе площадку и бесконфликтно смылся в Париж. Проиграл в масштабе, но приобрел безопасность. Бедненький… В детстве стал жертвой киднеппинга. Сволочи завязали ему глаза, укол сделали и обрубили фалангу мизинца. Родители получили по почте коробку-гробик, заплатили выкуп и через сутки получили мальчика. Грамотное лечение помогло залечить травму, но все равно жалко его, и волна нежности к девятипалому Тапиру прямо захлестывает…

Черт, время, время…

Анжела встает из пены. “Как Афродита”, — трунит она над собой. Душ смывает следы короткой неги. Громкий звонок — и мандраж снова тут как тут… Не сразу понимает, откуда звук? Сознание перебирает айфон, стационарный телефон, домофон, дверной звонок или вообще чужой звук — из чьего-нибудь телевизора, например… Пытаясь побороть страх, Анжела медленно надевает халат, запахивает полы, туго сворачивая себя в кокон.

Выйдя из ванной, она слышит, как в двери медленно поворачивается ключ… Что?! И меня пришли… убьют? Надо успеть накинуть цепочку! Где-то был баллончик с газом! — мелькает в сознании, но ноги не двигаются с места.

Как будто находишься внутри фильма ужасов, которые она терпеть не может и все-таки насмотрелась. Прямо как наяву: те же два амбала, которые промелькнули на Никиной лестнице, переступают ее порог. Лица размыты, в руках — огромный клетчатый баул. Не обращая на хозяйку внимания, они достают из него кирпичи и аккуратно выкладывают из них высокий ровный столб, который даже не шелохнется. Как соляной. Зачем кирпичи напихали? А, чтобы видеокамера записала одну и ту же сумку при их входе и выходе. Когда высокий достает из кармана шелковый шнур, похожий на змею, сумасшедшее видение, виртуальный кошмар сменяется безобидной явью: в прихожую входит пожилая узбечка, которая уже несколько лет безмолвно и умело убирает в доме. Звонком в дверь она обычно извещает о своем приходе. Черт, совсем забыла, что на сегодня договаривались!

— Я скоро ухожу, так что давайте сами! Ну, например, пыль на шкафах давно не вытирали… Шелковую пижаму руками выстирайте, а остальное, что в корзине, можно и машиной… — командует Анжела, возвращаясь в ванную: надо перемыться. Вспотела от страха.

Новые звонки сперва в домофон, а потом в дверь уже не пугают. На пороге — высокая шатенка с ласковой, немного застенчивой улыбкой. Джинсы как надо, в облипку, короткий твидовый пиджак подчеркивает длинные ноги… На первый взгляд, кроме роста — ничего общего с той брюнеткой из Никиного подъезда. Нет челки, в руках — не льняной баул, а большая красная сумка из плащевки. Да нет, не она… Можно не напрягаться.

9. Ада

— Кофе, чай? — небрежно спрашивает Анжела и идет в дальний угол гостиной-столовой, где притулились остатки от обычной кухни — раковина с водопроводом, двухконфорочная плита, небольшой холодильник и кофеварка, лучшая из доступных в столице. — Зейнаб нам приготовит.

— Спасибо, я не хочу, — отвечает Ада, не двигаясь с места.

— Зейнаб, отбой! Да вы проходите, проходите! — небрежно кричит Анжела.

При обслуживающем персонале — будь то приходящая прислуга, маникюрша, портниха, тренер по фитнесу… несть им числа — они нисколько не напрягаются, не сковывают себя.

— Алло! — отрывисто отвечает Анжела на вызов айфона и с прижатой к уху дощечкой идет в спальню, кивком показав Аде, чтобы та следовала за ней. — Волосы на затылке закрепите, — командует она, слегка развалившись на стуле у трюмо. — Кудряшки чтобы вот так свисали… — поворачивает свое лицо к Аде и вертит зрачками. — Это я не тебе, Катюш, — говорит она в трубку, — у меня тут парикмахерша, подожди минутку, — и, отложив телефон на столик, показывает, как надо уложить волосы. — Так ты уже знаешь? Приедешь? Из Марбельи? Спасибо, солнце мое.

Следующие полтора часа Ада сосредоточенно работает, реконструируя по телефонным репликам завидную Анжелину жизнь. Та успевает разобраться с самыми разными проблемами — перенос массажа, новая коллекции сумок, приглашения на презентации, билеты в Куршевель…

И через миг, для обеих пролетевший незаметно, в зеркале отражается настоящая зверская стерва. Красивая, черт возьми! Как будто все презрение к мелким людишкам, всю жесткость, которая пряталась у Анжелы где-то внутри, вдруг взяли и выставили наружу. И глаза… Над ними Ада работала вдохновенно, как художник подбирала тени. Радужка стала не каряя даже, а кофейного цвета, будто глаза увеличились, распахнулись, и оттуда, как из колодца, — тревога бездонная…

— Спасибо, Ада, — не утепляя голос, говорит Анжела. — Зейнаб, расплатитесь! — напрягается она, чтобы перекричать шум от пылесоса, урчащего в соседней комнате. Безуспешно пытаясь поймать взгляд Ады, добавляет чуть потише: — Я на Пушкинскую сейчас еду. Подвезти? Ты где живешь? — И, не дожидаясь ответа, быстро диктует номер своего мобильного.

Прислуга должна иметь обратную связь, чтобы предупредить, если вдруг не поспевает в назначенное время. Подразумевается, что теперь они часто будут встречаться?

Ада хмуро и споро собирает свои причиндалы, резко идет к выходу и на прощанье вдруг так смотрит в глаза хозяйке, прямо обжигает своим вроде даже отрешенным взглядом, что та забывает попрощаться.

10. Глеб

Глеб не заметил, как унесся весь этот день. Что привычно. Темп, темп! Результат расследования по-любому зависит от энергичности первых суток — этот вывод с недавних пор он старается применять и к своим личным делам. Время теперь быстрое, зазеваешься, — и шанс упустил.

А что-то по сексуальной части предпринять требуется — сегодня облизнулся даже на обтянутую синим сарафаном жопу Олеговны… Не стану я в фантазиях перетрахивать всех по месту работы. Но ведь скоро до ручки дойду в своем анахоретстве. Хм… Служба занимает все мысли и все время, и ночью во сне никакой бабы не промелькнет — одни убийства да поиск улик. А свидетели обычно — старухи, а если вдруг молодуха, то спившаяся, обкурившаяся. Глаз положить не на кого. Впервые, кажется, подворачивается возможность совместить… приятное с полезным…

Так что с Анжелой надо связаться, не мешкая. Но с кондачка к ней… Штучка с перцем! Можно, конечно, еще порасспрашивать ее как свидетеля. Якобы надо уточнить некоторые детали. Да почему “якобы”?!

Похоже, правда, многое уже ясно: есть фотороботы двух громил с сумкой (спасибо соседкам: малейший шорох на лестнице притягивает их к дверному глазку), в одном из амбалов секретарша любовничка опознала его только что нанятого шофера.

Ну и козел этот Олег! По фотороботам никого не опознал… Соврал? А может, мозги от страха совсем отключились. Такого даже и подозревать смешно — слабак! Губы дрожат, глаза бегают… Хватает за плечо и, как заведенный, заклинает: “Она ведь жива? Жива? Жива!” Мол, Нику в комнате искал — поэтому и ползал по полу… Абсурд! Явно сбрендил мужик… Может, от горя?.. Ну не кинулся бы нормальный убийца уничтожать улики при таком ушлом свидетеле, как Анжела.

Но и насчет парикмахерши тоже надо бы покопаться. Анжела может тут помочь, убеждает Глеб сам себя и лезет в карман за телефоном. Черт, левый столбик отсутствует: в подземелье родного “Крылатского”, как всегда, связи нет. Ладно, позвоню из дома. А сейчас надо заскочить в “Перекресток”: в брюхе урчит так, что девица, прижатая вечерней толпой к его бедру, скривила рожу.

Мысли Глеба переключаются на составление ужинного меню. Если не иметь плана, то накупишь всякой ерунды, поддавшись магазинному давлению — манипуляторы они еще те… Так разложат продукты, так обманут скидками, что дома только чертыхнешься: какой дряни накупил!

А есть хочется — аж руки дрожат. Значит, терпения хватит максимум на то, чтобы дождаться, пока всплывут брошенные в кипяток пельмени. Возмечтаешь приготовить что-то более мудреное, салат, например, из огурцов с помидорами, отбивную или хотя бы куриную ножку зажарить — все закончится обычной сухомяткой.

Голова начинает кружиться от представленной картины, даже простой бутерброд вызывает слюноотделение — день-то прошел на одном кофе с парой клубничин. Изысканно, блин! Олег этот хренов сам ничего не ел и другим не предложил, Анжелу трудно представить в роли заботливой хозяйки, а мамаша пострадавшей сразу после допроса забрала ребенка и уехала к себе. Кстати, почему она не осталась? Ведь если ее дочь похитили, то могут позвонить с требованием выкупа. Ей что, безразлично? Надо к ней присмотреться… Что-то она скрывает…

Похватав с полок намеченное, Глеб с хрустом откусывает попку у длинного багета и встает в хвост первой же очереди в кассу — потом выясняется, самой медленной. С ним всегда так… Смахивая острые крошки, приставшие к замку бежевой куртки, он понимает, что Никина мать сразу почувствовала или, может, догадалась: дочери больше нет. Знает, кто и почему? Она уже приехала с таким лицом… Немудрено, что он не распознал ее, когда рассматривал фотки с недавнего дня рождения малютки. На снимках была яркая энергичная женщина, когда с ребенком на руках — вылитая мадонна с младенцем. Тревога в глубине глаз, но ведь мать всегда беспокоится за свое чадо… Анжела поправила: объяснила, что это та самая бабушка, которая от настоящего горя так молчаливо переменилась.

— Молодой человек, тут у нас не кушают! Сожрать хочешь, чтобы не платить?! — кричит невысокая тощая бабенка в синем фирменном халате, только что отвлекавшая кассиршу от работы.

Менеджер какой-нибудь. Явно недотраханная. Совсем, видимо, озверела. Кого это тут муштруют?

— Я тебе говорю! — мелкая начальница проталкивается к Глебу и хватает его за рукав.

От неожиданности у него включается автопилот, укоренившийся со времени давней командировки в Чечню: он бросает остаток багета в свою корзинку, резко хватает правой свободной рукой запястье напавшей и заводит ей за спину. Взгляд на часы. 20:15 — фиксирует он время для гипотетического протокола.

— А-а-а!!! Режут! Охрана! — тетка визжит как сирена. В ушах аж звенит.

Опомнившись, он освобождает костлявую конечность и показывает красные корочки подбежавшему бугаю в черном.

— Так ты еще и ментяра! — орет бабка. Работает на публику. — Граждане, будьте свидетелями! Не защита, а бандформирование! Все вы — евсюковы!

В голове как будто лопается сосудик, на глаза наползает темнота, прореженная вспышками крошечных звездочек. Корзинка с продуктами, с недоеденным хлебом падает на пол, Глеб вырывается из толпы и — вон из магазина!

Его никто не задерживает.

Разбушевавшаяся злость, как попутный шквал ветра, гонит домой.

Опять не сдержался! Но ругать себя совсем не тянет. Мысль даже шага не делает в сторону самобичевания. Хватит! Он честно работает на всех этих людишек, а они… Доказательства правоты вот они, прямо на поверхности лежат, о них даже пишут в газетах, хоть сколько-нибудь объективных, но кому они нужны?

Кто его выслушает?

Никого у него нет.

Один-одинешенек.

Початая бутылка водки из пустого холодильника слегка затуманивает сознание, но ярость не унимается… Глеб нашаривает пульт телевизора, вздернутого под потолком. Вика его купила, чтобы не так скучно было в одиночестве готовить еду и потреблять ее. Тоже в одиночестве — он-то сутками пропадал на следствии. А когда вдруг оказывался дома, то не спорил, старательно пялился в ящик и даже комментировал картинку, особенно если там демонстрировали красивых телок — в реальности ведь приходилось иметь дело в основном с вонючими алкоголичками. Сегодняшние ухоженные дамочки — редкое исключение.

Он думал, что любуясь моделями, воспевает весь женский пол, и жену в том числе, а она непонятно почему замолкала на весь оставшийся вечер. И потом, в постели — он специально мылся-брился — Вика вместо ласки выдавала список претензий. Как будто заранее его составляла… А бросая его, все-таки озвучила одну из них: “Никогда не хвали другую женщину в присутствии жены ли, любовницы или даже просто сослуживицы. Ни-ког-да!”

После ее ухода он практически ни разу не включал ящик…

Но и такого состояния еще ни разу не было.

Черт, как в тумане все! Испортился телик, что ли, от годового неупотребления? В мужскую голову не приходит, что надо просто вытереть пыль с экрана.

Глеб переключается на другой канал, тут вроде поярче… Пожилая тетка громко похваляется, что ей никто не даст пятидесяти. Мол, благодаря крему от морщин. А он-то подумал, что ей лет шестьдесят… Смешно. Но что-то не веселит…

Рекламу сменяют еле видные оперативные съемки. Слов сквозь документальный шорох не разобрать, текст расшифровки мчится меленькой строкой внизу кадра. Но и так понятно, в чем дело — запетали очередного милиционера-взяточника. Комментатор ликует. Как будто они сами — и журналисты, и телезрители — не юзают работу во все дырки. Все, все же — что могут, то и тащат. Подразумевая, что так компенсируют малость своей зарплаты. Но ведь как они, так и нашенские…

Сам Глеб был считай что чист. Один-другой боттл в зачет не идет. Даже нужен, чтобы не противопоставлять себя сослуживцам. К нему абсолютно не относилось почти правдивое присловье: получил пистолет — не приходи в кассу. Мол, сам зарабатывай. Он и брезговал, и побаивался вымогать, поэтому на намеки не реагировал, и когда ему впрямую предлагали или даже навязывали конверт, резко отказывался. Не продавал свою свободу: за не бог весть какую сумму наш человек считает, что купил тебя с потрохами, в обслугу превратил.

Выругавшись в несколько ярусов, Глеб вырубает картинку. Не смотрел — и не надо было! Правильнее сейчас бы в койку, но не уснешь же!

Он хватает мобильник и набирает Анжелу. Телефон у нее не отключен — уже хорошо. Он быстро шагает от двери к окну и обратно. С легким сердцем отдал жене шкаф с книгами, кожаное кресло, в которое она любила залезать с ногами, и этажерку, на которой еще ее прабабка держала всякие женские причиндалы. Остался палас на полу, небольшой стол с новым компьютером и широкий диван — он теперь держит его разложенным, чтобы не заморачиваться с приготовлением постели. В комнате просторно, с уборкой никаких проблем — пропылесосишь, когда есть время и настроение — и живи в свое удовольствие.

Но никакого кайфа нет. От протяжных гудков становится совсем тошно, а когда у трубки кончается терпение и она сама отключает набор, Глеб вслух выкрикивает: “Сучка, даже ответить не хочет!” В голову не приходит, что Анжела могла просто не услышать звонок, могла выйти из дома без мобильника… Да мало ли какие причины! Нет, ему даже хочется, чтоб гадости взгромоздились и замуровали ту щелку, через которую можно было видеть солнце, голубизну неба, нормальных людей, не помышляющих ни о каких преступлениях против закона и против обычного человеческого дружелюбия.

Плюхнувшись на диван, Глеб заваливается на спину. Поворачивается на бок, подтягивает ноги к животу… Самая уютная поза… Словно возвращаешься в самое начало, в утробу, когда все впереди, все может пойти по самому лучшему сценарию, о котором мечтают все матери для своих детей. Он зажмуривает глаза, прижимает к ним ладони. В кромешной темноте всплывает картинка из детства, которую он, повзрослев, запрещает себе просматривать.

“Будешь чемпионом!” — приказала мать и отдала его в секцию спортивной гимнастики. Послушный сын, он очень старался. Через год уже был кандидатом в мастера спорта. И вот на районных соревнованиях ближайший соперник, товарищ по команде, вдруг срывается с брусьев, со всего маху падает и разбивает голову о железную перекладину. Запах теплой липкой крови, обрызгавшей Глеба, смешивается с вонью от вспотевшего тела, немытых волос… Мертвый?! Ужас смешанный с завороженностью… Неуместная эрекция заканчивается мгновенным семяизвержением.

Это впервые. Внезапно и приятно.

Парень выжил, а Глеб не заметил, как полюбил одиночество, чтобы наедине с собой вспоминать окровавленного соперника. Бездвижного, безропотного. Картина всплывала живая — объемная, цветная, со своим кисло-сладким вкусом и сложным, притягивающим запахом.

Но когда мать увидела, как сынок нюхает и слизывает кровь со своей разбитой коленки, то забрала его из секции и отвела к психиатру. Действовала решительно, по-мужски, компенсируя отсутствие отца, о котором сыну не велено было и заикаться. В паспорте записан с отчеством деда. Глеб подозревал, что она даже воспользовалась безличной пробиркой, чтобы забеременеть. Продвинутая была мамаша, мир ее праху.

Год еженедельных разговоров с резкой, мужиковатой теткой-психиатром вроде помог не возвращаться мыслями к распластанному сопернику…

Резкий свет из окна останавливает воспоминания. На улице зажглись фонари. Раздражает.

Глеб задергивает плотную штору, наклоняется к столу, но из-за мандража несильно, наверное, нажимает кнопку системного блока. Комп не фурычит.

Вилка плохо воткнута?

Контакты рассоединились?

Нет вроде…

После второй попытки Глеб слышит успокаивающий гул. Не отвлекаясь даже на то, чтобы почистить свою почту от обычно раздражающего спама, он настукивает в поиске имя Анжелы.

Популярная личность, не то что он. Ссылок-то на поиск по имени “Глеб Иванович Сорокин” много, но ему терпения не хватает выискивать себя в куче сведений об активно пиарящемся полном тезке — депутате вятской думы. Да и где взяться упоминаниям о его собственной персоне: есть негласный закон, запрещающий следователям заводить живые журналы, открывать свои сайты… Высунешься — уволят.

Работники СМИ — совсем другое дело. Только на “Яндексе” почти семьдесят тысяч ответов с участием именно ее, журналистки Анжелы Анцуп. Картинок меньше, с них и начнем, а ее дневник в живом журнале оставим на десерт. Принцип следовательской работы: при возможности собирать сведения из посторонних источников, а потом уже узнавать, что человек сам о себе думает. Если есть какая-никакая харизматика, есть личность, то слишком трудно не попасть под ее обаяние. И тогда — прощай объективность. Насчет Анжелы — стопроцентно.

Хм… так с десяток лет назад она была не шатенкой, как сейчас, а типичной блондинкой в растрепанных кудряшках. Полноватая, немного растерянная, ну вылитая Вика… По сегодняшнему словесному портрету ее, прежнюю, было бы трудновато опознать. Может, что-то темное было в ее прошлом, раз она так кардинально изменила внешность? Нос выпрямился, лицо стало более овальным, губы пополнели, брови взлетели, даже глаза стали не просто синими, а сине-зелеными. И титьки…

Большая работа…

С какой целью? Только ли для карьеры? Нет ли тут властной мужской руки?

Глеб возвращается к текстовой информации. В ЖЖ большая дискуссия о реальной дате рождения Анжелы: нашлась одна свидетельница того, что нынешние тридцать два года уже праздновались восемь лет назад.

Круто, если столько лет себе скинула…

Так она мне почти ровесница… Это даже приятно.

Не замужем, любовник, которого она в своем блоге кличет Тапиром, живет в Париже, как бы в ссылке, время от времени она к нему летает, но… Похоже, если он исчезнет, она явно не убьется…

Имечко ему придумала… Наверное, по сходству с его фамилией… Как иначе объяснить — уж больно противный это зверь, тапир. Свинья с небольшим хоботом, похожая на большую упитанную крысу. “Передние ноги у тапиров четырехпалые, а задние трехпалые, на пальцах небольшие копытца, помогающие передвигаться по грязной и мягкой земле”, — написано в Википедии. Что-то дьявольское… Может, обозвала его так за то, что мужик легко передвигается по нашему грешному шарику… Или потому, что ему в детстве мизинец отрубили… Бандюки сделали ребенка девятипалым… Из денежной семьи этот Тапир, раз его ради выкупа похищали.

А кто ей по-настоящему дорог? Ответа на этот вопрос за ночь не найти — наружу Анжела выставляет то, что хочет, не более того. Осторожничает… Может, она вообще живет вне человечной системы, в которой что-то значит то, к кому душа лежит? Пока неясно…

Глеб заводит новую папку под именем… Как ее назвать? “АЖ” — шифрует он свой интерес. В папку закидывает разновременные фотки Анжелы (ни одной детской, самые ранние — парочка старательных поз десятилетней давности), добавляет отобранные и по-быстрому рассортированные сведения. Прошерстил Интернет, закрытые базы данных, к которым у него есть официальный допуск, нелегальные диски, изъятые у преступников и скопированные на всякий случай. Потом систематизирую…

Мобильник играет “Протопи ты мне баньку…”, выдергивая Глеба из мира Анжелы. Пару секунд он чертыхается: совсем оборзели коллеги, есть же дежурный по городу для ночных звонков! Ну, кто там? Он смотрит на экранчик и тут же нажимает клавишу ответа: шеф… Не успев подготовиться, сгруппироваться, Глеб получает хук прямо в расслабленную душу. “Надо бы айфон купить и записывать его матерные тирады… на всякий пожарный”, — мысленно обороняется он.

Рука отдергивает штору — словно призывая мир в свидетели несправедливого нападения — и тут до Глеба доходит: уже не ночь, а самое что ни на есть нераспрекрасное утро. 9:33, и его полчаса как ждут в РУВД. Надо допросить доставленного туда подозреваемого. Шофер любовника жертвы.

Безответно пропуская мимо сердца грубую ругань, Глеб хватает куртку и несется к метро. Не умылся, ничего не выпил, не съел… Сам виноват. Вчера вечером сам же потребовал от оперативников как можно срочнее разыскать подозреваемого, не разрешил подождать до утра.

В раже работы он не умеет учитывать интересы коллег. Не дал им выспаться, вот они и отомстили — не подстраховали перед шефом…