Акушер-Ха! (сборник) Соломатина Татьяна

ЧТО-ТО ЕЩЕ (Повесть)

— Боже, на какую ерунду я трачу свою жизнь! Подай-принеси, отправь-напиши. А я, между прочим, кандидат медицинских наук! Кандидат медицинских наук по специальности «акушерство и гинекология», который не разрезал ни одной промежности, не сделал ни одного аборта, не ассистировал ни на одной операции. Стыд! И зачем мне всё это? — Наташка горько вздохнула.

— Да ладно, не переживай ты так! Поверь, там минусов однозначно больше, чем плюсов.

— Тебе легко говорить!

Говорить Женьке было действительно легко.

Так же легко, как двигаться, дышать и производить впечатление. Никто же не видел, как она, онемев от отчаяния, замерев в неподвижности между «впечатлениями» и страшным металлическим скрежетом, с трудом вспоминала, как оно — вдохнуть. Но когда вспоминала, всё снова становилось легко. Когда ты начинаешь делать, ты перестаёшь думать. И чем меньше думаешь о том, что ты делаешь, тем легче двигаться, дышать и производить впечатление.

«Откуда всё-таки был этот скрежет? Его же слышала не я одна… Неужели то, что я вчера пережила, правда? Смешное слово «правда», правда? Все так часто его произносят вслух, не задумываясь, что оно на самом деле означает. Или означало. Я всегда думала, «ангелы Господни протрубят» — это метафора. А оказалось — аллегория. На самом деле ангелы Господни проскрежещут. Хотя для кого-то другого, может, и заблеют. Или завоют. Или сыграют на губной гармошке. А потом все начнётся сначала. Кажется, что по-другому. Но всё будет точно так же. Просто те, кому кажется, не будут уже прежними».

— Чего ты там хихикаешь? А, ладно! Ты всегда на своей волне. А я? Ничего толком не получается у меня в этой жизни. Первый муж был и остался подонком. Второго, в связи с этим, не предвидится. Не предвиделось… Ну, неважно пока. На дочь я ору, а потом зацеловываю чуть ли не до смерти. Одно слово — истеричка. Сижу на маминой шее, и отчим холодильник мне затаривает. Он же отводит Юльку в детский садик. А он уже очень-очень старенький — намного старше мамы, а она уже давно не девочка. На него я тоже ору. Я — полное ничтожество. О-о-очень полное. Жирное. Девяносто три килограмма ничтожества! — плакалась на жизнь Наталья Ивановна, ассистент кафедры акушерства и гинекологии номер один медицинской академии имени… Впрочем, обойдёмся без громких имён. Наша незатейливая история о самых обычных людях, чьи ФИО не вписаны в учебники, профили не высечены в мраморе и мемориальные доски с датами не прикручены на фасады красивых домов. Возможно, где-то в архивах Вечности и есть папочки с тесёмочками, покрытые звёздной пылью, где хранятся бюрократически тщательно описанные этапы пути каждого из нас. К примеру: «Справка из небесной канцелярии о том, что Иванов Иван Иванович 12.08.1967 года сменил Тайну № 1 на Тайну № 2. Справка действительна на территории Вселенной в течение трёх столетий». Хранилище, набитое исками, предъявленными нам Совестью и оправдательными приговорами, вынесенными Судом Присяжных Обстоятельств. И, как в любых архивах, что-то теряется, сгорает, или же кто-то, облечённый властью или просто возможностью доступа, снимает с полки папку, чтобы понаделать из жизни Ивана Ивановича бумажных самолётиков и пустить их по ветру.

— Эй! У тебя сигарета истлела в пепельнице! — укоризненно посмотрела Наташка на подругу.

Женька чувствовала, что от неё ждут какой-то бабской банальщины, мол, что ты, что ты! — какое же ты ничтожество! Ты ведь всего лишь ничего не умеешь, кроме как писать статьи и пресс-релизы, и давным-давно пятьдесят четвёртого размера в слегка за тридцать, у тебя пять лет не было никакого мужика, кроме вибратора, перед тем как… Ах, ну да, это пока тайна. Тебя никто не любит, кроме мамы, отчима Юльки и ещё, быть может, меня… Ну, то есть не любил. Да и сейчас не факт. Но зато ты — хорошая. «Нет, такой ерунды от меня Наташка точно не ждёт, хотя это и правда. Правда, по сути дела, такая ерунда, если разобраться. Никому она не нужна, эта правда. Ни в каком виде и не под каким соусом. Вот у меня есть муж. Ну, то есть был до того, как ничего не стало. А в наших бумажных архивах пока ещё муж. Вроде не подонок…»

— У тебя вот есть муж. Любит тебя. Ты красивая и стройная. У тебя действительно работа, хотя ты тоже дурацкий кандидат дурацких наук. Ты реально умеешь работать руками, а не только умные слова, надув щёки, произносить. Тебя все любят и хотят кто в койку, а кто в родзал. Профессору и в голову не придёт приказывать тебе при всех на кафедральном подносить кофе чёрт знает кому и вытирать пыль…

Наташка не замечала Женькиной задумчивости. Ей, как обычно, надо было выговориться. Утренний кофе после «пятиминутки» был давно сложившейся традицией. Они обе проходили интернатуру в этой клинике, но Наташа по окончании осталась при кафедре, а Евгения потопала оформляться в сертифицированные специалисты. Кроме малоприятной беседы с главврачом и начмедом по акушерству и гинекологии и очередного медосмотра, это значило, что в её трудовой высокомерная молодящаяся старший инспектор отдела кадров написала: «Такого-то сякого-то уволена с должности врача-интерна», а следующей строчкой: «Такого-то эдакова зачислена на должность врача-ординатора обсервационного отделения родильного дома» — и переставила кондуит на другую полку. Холодно поджатые губы престарелой канцелярской крысы объяснялись просто: не так давно Женька вышла замуж за молодого, но уже весьма успешного хирурга, являвшегося, по иронии судьбы, сыном этой малоприятной дамы. До эпизода первого знакомства Евгения полагала, что у него мама — интеллигентный учитель в третьем поколении или что-то в этом роде. Но свекровь оказалась из разряда «сельской интеллигенции» со всей присущей «выбившимся в люди» гнусью, так хорошо описанной Шукшиным.

Когда-то окончив курсы бухгалтеров и впервые очутившись в большом городе с рублём и сорока пятью копейками в кармане, она в первый же день пролезла в форточку общаги техникума, где квартировал будущий отец Женькиного супруга. В связи с чем спустя ровно двадцать пять недель тот не смог на ней не жениться. Далее, как водится, «стерпелись, слюбились». Квартира, машина, норковая шуба и сын Миша. Ныне — хирург. Всё как у людей.

Папки вросли в полки небесной канцелярии, а метровый слой звёздной пыли потускнел.

Но с тех самых «форточных» пор мадам полагала, что иных причин для брака вовсе не существует, и на свадьбе насмешливо взирала на отсутствующий как таковой Женькин живот, что-то нашёптывая на ухо своим товаркам — соседкам по столу. Конечно же, романтическую историю появления на свет Михаила Петровича поведала ей не новоявленная неблагожелательная родственница, а её, свекрови, свекровь — бабушка Михаила, посетившая чету с дружеским визитом сразу по их возвращении из свадебного путешествия. Старая деревенская леди, страстно ненавидевшая невестку до сих пор и потому априори любившая всех, кто ненавидим невесткой.

— Ну наконец-то кто-то этой суке покажет! — завершила бабуля — божий одуванчик свой сюжет.

— Простите, но я не знаю, что ей показывать, — смутилась Женька, впервые услыхав эту историю о ненависти бабушки мужа к матери мужа. Последняя, к слову, отвечала пылкой взаимностью.

— Так ты что, не беременная? — разочарованно протянула старушенция.

— Нет, простите, — извинилась Женя.

— А какого же чёрта лысого вы свадьбу сыграли? — искренне удивилась та.

Женька не нашлась, что ответить.

А чуть позже — три пять и, наконец, девять месяцев супружества спустя — тот же вопрос задала Женьке Мишина мать:

— Так ты что, не беременная?

— Нет, простите, — снова извинилась Женя. И быстро добавила, моргая голубыми глазищами: — Но своим подругам вы можете сказать, что у меня был выкидыш.

Свекровь не нашлась, что ответить.

Наташа же как-то сразу стала личным денщиком заведующего кафедрой, и поначалу это «привилегированное» положение её устраивало. Когда она опомнилась — было уже поздно. К хорошей прислуге «баре» быстро привыкают и «вольную» дают крайне редко. Зато ей дали очень модную тему и помогли быстро защититься, но на этом всё. Ни в родзал, ни в оперблок хода Наташке не было. По большому счёту, особого хода туда не было и профессору. Последний был фигурой дутой. Скорее «общественно-политической», нежели научно-практической. Он с удовольствием принимал участие во всех подряд съездах и конференциях за государственный и спонсорский счёт. К слову, Наташа всегда сопровождала его в качестве спичрайтера, горничной и секретаря, но уже за личный. Вернее — за мамин. Мама её была заведующей модной женской консультацией и безумно любила свою единственную дочь, пытаясь облегчить ей путь. Что будет с крайне великовозрастной девицей, когда мамина дорога окончится, она не задумывалась. Вернее, задумывалась, но ненадолго. Так, поохать: «Что же ты будешь делать без меня, горемыка?!»

Наташка с мамой ругались вкусно. Громогласно пополняли реестр взаимных обид новыми, не забывая тщательно протереть пыль со старых. Затем так же бурно мирились, умащивая друг друга горючими слезами раскаяния. Чтобы вскоре всё повторилось вновь. С недавнего времени к этим шоу присоединилась и пятилетняя дочь и внучка, интуитивно осознав необходимость овладения ремеслом шантажа в искусстве любви.

С отцом очаровательной Юлии Наташка познакомилась на какой-то общей для акушеров-гинекологов и педиатров конференции. Долговязый симпатичный Коля производил такое благоприятное впечатление, что… Ах, эти ясные серые глаза! Ох, эти пшеничные есенинские кудри. Он был по-мужски галантен и по-детски открыт. Он пригласил пышку Наташу танцевать на банкете, и она влюбилась с первого па. К тому же он уже был кандидатом наук и работал на кафедре детских болезней, где, по его собственным, таким убедительным словам, уже имел немалый вес и буквально весной пройдёт по конкурсу на должность доцента. А там и звание не за горами. В прошлом у него была несчастная любовь — коварная жена-изменщица и малолетний отпрыск. С которым эта жалкая и ничтожная алчная предательница не разрешает теперь видеться. Наташа была добра, сентиментальна, доверчива и… девственна в самом прямом смысле этого слова. Ну, как-то времени не было. То учёба, то работа. Кафедра. Воспитана слишком благопристойно, поцелуя без любви научена не давать. Вот никто и не обращал внимания на полную — в том числе всяческих достоинств — Наталью.

— Ну и козла ты подцепила! — резюмировала Женька при знакомстве с будущим мужем подруги.

— Как ты можешь?! Как ты смеешь?! Наташка задохнулась от праведного гнева.

— Да у него же на лбу ярко-малиновым маркером написано: «Бабник. Стяжатель. Жлоб. Протекционист. Ищу квартиру, прописку и прислугу даром».

— Не смей так говорить о моём Коленьке!

— Ох, первая любовь должна стучать членом по лбу куда как раньше двадцати семи. Ладно. Хоть с девственностью развяжешь. Хотя оно того не стоит. Навоешься ты вдоволь на своего Николеньку.

«Коленька» ответил Женьке горячей взаимной неприязнью. Что не помешало ему пристать к ней на своей собственной свадьбе.

— В туалетах не даю! — прошипела Женька. — Снимай люкс с шампанским в гостинице. А икру я люблю чёрную.

— Тоже мне, королева нашлась! Да вас тут таких!.. — визгливо обиделся пьяный Коленька, расстегнувший было ширинку прямо в дамской комнате, и обвёл белой рученькой немногочисленных девиц, прихорашивавшихся у зеркала.

Молодожёны отбыли на Кипр. Откуда Наталья вернулась в крайне расстроенных чувствах:

— Представляешь? Он ещё в самолёте отобрал у меня все подарочные деньги и даже те, что мама мне дала на всякий случай. Руку выкрутил и сквозь зубы прошипел: «Отдавай немедленно, всё равно на фигню потратишь!»

— Мне надо это как-то комментировать? — спросила Женька, и на некоторое время их отношения с Наташкой дали трещину. Ненадолго — всего на полгода. Этого хватило, чтобы — ладно Наташка, но тётя Лида?! — прописали Коленьку в Наташкиной квартире, купленной матерью через месяц после свадьбы, оформили генеральную доверенность на его имя на машину, подаренную Наташкиным отцом. Одели с иголочки. Обули от лучших зарубежных производителей и вскормили наилучшими натуральными продуктами, доступными за деньги.

Выяснилось — мир не без добрых людей, а медицинский вообще тесен, — что история об «изменщице» и «предательнице», шантажирующей Коленьку плодом чресел его, не совсем выдумка. Напротив — полная и абсолютная правда. Только рассказанная Николаем наоборот. Первая Коленькина жена вламывала как лошадь и на себя, и на него, и на няньку для дитяти. Он же «писал диссертацию» лёжа на диване, раз в неделю вставая, чтобы посетить кафедральное совещание. «Хоть в одном мы с ним были абсолютно похожи — он такой же врач, как и я. То есть — никакой», — грустно смеялась позже Наташка. А что касается шантажа — он тоже имел место. И Наташке вскоре пришлось убедиться в этом на своей собственной шкуре.

— Представляешь, он мне сказал: «Хочешь, чтобы Юлька с тобой к морю слетала отдохнуть? Скажи своей мамочке, что моя подпись на нотариальной доверенности стоит тысячу долларов».

— Тысячу с тебя, тысячу — с предыдущей. Хм… Если когда-нибудь буду рожать, никого в графу «Отец» не запишу. Экономить буду.

Но это всё цветочки по сравнению с тем, что он продал Наташкину машину ещё до развода, а судиться за часть квартиры начал сразу после — как раз на шестом месяце Наташкиной беременности. Быстренько нашёл себе другую дурочку, попотчевал её сказками уже о двух сволочах и… женился, пообещав вскорости объединить её комнатушку, доставшуюся в наследство от бабушки, со своими квадратными метрами, отсуженными у предыдущей жены. Апартаменты, естественно, будут куплены на его имя. Чтобы очередной наследник мог гордиться отцом.

— Иногда мне кажется, что все бабы — дуры. И каждый член им кажется последним во Вселенной. — Наташка тяжело вздохнула. — Я попросила его подписать отказ от отцовства.

— Я даже боюсь спрашивать, сколько он за это потребовал.

— Пятьдесят тысяч долларов. У меня таких денег нет. И никогда не будет. А отчим и мама — старые и больные. Ей уже намекают, мол, пора бы и пенсионную честь знать. Пока вежливо. А не сегодня завтра торжественно попрут. Им хоть что-то накопить надо на старости лет. Я их не прокормлю. У отца после эпизода с машиной и спрашивать боюсь. Он как только узнал, что я Николаю генералку написала, так и разговаривать перестал, назвав конченой дурой. «Будет совсем невмоготу — помогу. На хлеб. А масло в жопу на все свои я твоему мужу поставлять не обязан. У меня двое детей, кроме тебя». Бли-и-ин, нулёвый «Лексус» и полхаты пролюбила! — завыла почти никогда не матерившаяся Наташка.

— Слушай, а не дешевле того… Киллера дешёвенького нанять, а? — Прости, господи, меня за такое полуфантастическое предположение.

— А как же «не убий»?

— Ну, может, сам помрёт или какие добрые люди помогут, помимо тебя, раз ты так чтишь заповеди.

В общем, Наталья ездила, писала, страдала и толстела всё больше. А Женька — работала, училась ремеслу, была замужем и оставалась всё такой же. Рассчитывать особо ей было не на кого. Вернее — вроде бы на мужа. Она его вроде бы любила. Вот это Женьку особенно раздражало в те редкие минуты, когда она позволяла себе задумываться, — всё в её жизни было неплохо, но «вроде бы». Но разве есть время на мысли, когда и чувства так коротки? Чувства — вспышки, чувства — страсти. Импульсы. Приходящие внезапно и оставляющие навсегда. Единственное реальное, что было не «вроде бы», а на самом деле, не неуловимыми волнами, а незыблемыми корпускулами, — это стук инструментов, красная кровь, бесцветный пот, который, высыхая, оставлял белые солёные полосы на хирургической пижаме, и ночной чёрный кофе в родильно-операционном блоке. И мужчины. Отвратительные и прекрасные. Сменяющие один другого. Пополняющие коллекцию. Нет, не пыльных скелетов в шкафу. Скорее одинаковых некондиционных бабочек, приколотых неразумным дитятей, научившимся буквально этим летом лихо размахивать сачком на лугу. За это — звук, цвет, вкус и чувственность — жизни можно было простить многое: постель, которую делишь по привычке, бессмыслицу большинства событий и слов… И, простив жизнь, сказать спасибо за этот страшный металлический скрежет, вернувший её в начало.

— Женька! — Наташка помахала у неё перед носом пачкой листов формата А4 с отредактированными профессором статьями в сборник конференции по акушерским кровотечениям. — Что-то ты не в духе. Хочешь рассмешу?

— Валяй! — ответила подруга. — Не всё же мне Петрушкой работать.

— Я записалась в фитнес-клуб, представляешь?

— Молодец. Уже смеяться?

Наташка регулярно приобретала дорогостоящие абонементы в модные заведения и, посетив два-три занятия, хныкала, что устала. Мама метала громы и молнии. Ещё бы! Ведь именно она оплачивала эти блага для «кровинушки». Но как только заканчивался предыдущий абонемент, матушка приобретала дочурке новый. В другое, ещё более замечательное место, «на сей раз и с аквааэробикой».

— Нет ещё. В общем, пришла в раздевалку, а там — глист на глисте и все хором ноют, что надо худеть. Ну, я гордо запаковала свои жиры в костюмчик, кроссовочки надела и пошла со всеми в зал. Какое-то занятие с шарами. Знаешь, такие здоровенные, как нам американцы подарили в «Школу материнства»?

— Ну?

— Инструкторша юркая, на лице улыбочка милая. Веса в ней — килограмм пятьдесят, не больше, но жилистая, мускулистая, скачет козой. Оглядела группу и тут меня увидала. Я руками развела, мол, ну и вот! Она тут же ещё шире заулыбалась, представилась, всех красавицами назвала и сказала, что с шарами мы сегодня заниматься не будем, а будем растягиваться. И шары все попрятала. — Наташка уже сама с собой хихикала. — Думаю, она представила себе, что я как разбегусь, как прыгну на этот мяч, а он как лопнет, и весь клуб разнесёт взрывной волной к чёртовой матери! — уже хохотала всем своим без малого стокилограммовым телом Наталья. — И всё занятие потом эта девчушка на меня так опасливо поглядывала. К другим тёткам подходила, помогала, руками их двигала в разные стороны. А ко мне подойдёт, постоит и так уважительно: «Левее тянитесь! Спинку не горбить!» «Я не горблю! — говорю ей. — Это у меня ожирение по такому типу!» В общем, я там смотрелась как слон, нечаянно попавший в стадо газелей. И зеркала эти по стенам. Ужас! Сегодня ещё пойду.

— Вот за что тебя обожаю, Наташка, за то, что ты бываешь удивительно живой и весёлой. А если бываешь — значит, всё время можешь быть. Так держать. И непременно пойди. Последовательности бы тебе кто выдал. И мне заодно. Ладно, пойду трудиться. Хорошо у вас тут, на кафедре. Спокойно. А у меня сегодня плановый «поздняк»[84].

— Профессор визжал, где твоя статья на конференцию? С ним, естественно, в первых авторах. И ещё одного аспирантика попросил включить. Костю, помнишь?

— Сынок декана?

— Папа его теперь не декан. Он в министерстве чиновником средней руки груши околачивает.

— Ясно. Забыла я совсем про эту статью. Вечером напишу. Отмажь пока.

— Да он уж всучил мне тут перепечатывать с его глубокомысленными исправлениями, — хмыкнула Наталья. — Ну, как обычно — «но» на «а», «беременность» на «гестацию». Сказал — срочно. Чтоб через час на столе лежало для последующей редактуры. Не зря у него мама учительницей русского языка была. И ему бы в филологи податься, чем позориться в акушерстве. И позорить всех, кто при нём. Профессор кесарево делать не умеет, вот ведь! А потом сказал, что через полчаса срочно уезжает. Так что я тут буду целый день торчать в бездельном ожидании. Вечером непременно случится что-то срочное, как всегда. Например, книги на полках в профессорском кабинете переставить, ага. А я буду звонить отчиму, чтобы он Юльку из садика забирал. И мама, естественно, закатит мне телефонный скандал. Как будто это не она сама меня на эту проклятую кафедру засунула. Ладно, иди. Занимайся делом. Не всем же повезло чаи с плюшками с утра до ночи гонять и абзацы в тексте переставлять.

— Я к тебе зайду после обеда.

— Жень, у тебя что-то случилось?

— У меня что-то случилось уже давно. Только я никак не вспомню, что и когда, Наташ. Я живу в состоянии хронического «дежавю», которое не могу поймать за хвост. Мне пора к психиатру.

— А я — в хроническом МДП[85]. Так что обе пойдём.

Жаль, электрошок и лоботомию отменили.

* * *

Что-то случилось уже давно. Может быть, в прошлой Женькиной жизни, когда она была вовсе не Женькой, а сидела у рояля в пышном чопорном платьице и смешных «взрослых» башмачках, а нищий учитель музыки смотрел на неё так, как будто видел Вечность. А может быть, тогда, когда она вышла замуж опять не за того, хотя и в век, лишённый сословных предрассудков. Кстати, зачем? «Наверняка есть женщины, которым категорически противопоказано выходить замуж. Видимо, я из таких. Потому что есть те, кто смиряется, привыкает и не помнит иного. А я помню эту проклятую Вечность и не согласна на меньшее. Не согласна, но… согласилась. Я — неудачница, обречённая оказываться не у того Звёздного Стола. Вот ведь… Вроде и пьют, и весело. Да только опять компания не та, и у меня аппетита нет, и чувство юмора совсем из другой галактики. Я — дешёвка. Разменный пятак, в насмешку наделённый душой юбилейной монеты. Фу! Даже мыслю я как банкир. Банкир, лишённый финансового чутья. Прогоревший бедолага-нытик. Я омерзительна самой себе», — думала Женька спустя всего лишь два года после того, как грузная тётка с бляхой на груди объявила Михаила мужем, а её — Евгению — женой.

«Или это месть кармы за насмешки над музыкантом, таким мудрым, таким красивым, но бедным и не той кастовой принадлежности?» — размышляла она лет пять после того как. В десятилетнюю годовщину она не думала и не чувствовала ничего. Женя равнодушно уставилась на мужа, произносящего пышные речи о любимой и единственной, о красивой и умной, о просто-таки непревзойдённой. «О ком это он?» — промелькнуло у неё. Она выпила ещё стопку водки и отправилась танцевать с каким-то мужиком. Супруг умилённо взирал. Любил ли он Женьку? Наверное. Насколько способен любить будильник с длительным заводом. Монотонное ровное тиканье его любви сводило порывистую, неспокойную Женьку с ума.

— Давайте ещё раз выпьем за самую прекрасную женщину на свете, за мою жену Евгению!

«До чего же он косноязычен! Он говорит не то, двигается не так, и самое ужасное, что я не могу его даже ненавидеть. Я не чувствую к нему ровным счётом ничего! Я скотина. — Мысли хмельной Женьки были верны как никогда. — И что же мы будем с этим делать? То есть я. Он-то не будет делать ровным счётом ничего! Какой же у него бессмысленный слюнявый взгляд. Как будто раздевает. Что он там не видал ещё, за эти бесконечные десять лет. Пора с этим заканчивать».

Действительно, Миша с «этим» ничего делать не собирался. Он был из той замечательной породы, что составляют большую часть биомассы этой планеты. Он чувствовал тепло и холод. Ему бывало больно и приятно. Ещё он ел, пил, смеялся, совокуплялся, работал, лежал на диване перед телевизором, ходил в рестораны, магазины, театры и на выставки, ездил на рыбалку и летал в отпуск, покупал кухонные комбайны и носки. И любил жену. И был уверен, что и она любит его. Она живёт с ним под одной крышей. Спит в одной постели и говорит спасибо за очередную соковыжималку. Он догадывался, что Женька не одной с ним крови, но предпочитал просто не трогать её в моменты задумчивости и немотивированной, как привык считать, меланхолии.

— Может, сходим куда-нибудь?

— Нет. Не сегодня.

— Ты уже полчаса сидишь в темноте. У тебя что-то случилось?

— Нет. Я просто хочу побыть одна.

— В темноте?

— В темноте.

— Но ты же боишься темноты.

— Не сегодня. Сегодня она рассказывает мне удивительные вещи.

В такие моменты он просто тихо уходил. От разговора, из помещения, от того непонятного, что было внутри Женькиного тела. Он точно знал, что внутри любого тела есть кости, суставно-мышечный аппарат, внутренние органы, эндокринные железы, кровеносная, лимфатическая и нервная системы. Миша был достаточно неплохим хирургом. Но внутри Женькиного тела было что-то ещё. Что-то, чего он не знал и знать не хотел. Как любой рациональный механизм, оберегая себя от песчинки, что может застопорить ход шестерёнок. Пока её физическое здоровье было в норме, а психическое — на его взгляд — в относительной, он не хотел задумываться, что именно представляет собой это «что-то ещё». Не мог. В те редкие случаи, когда Миша глушил неясное спиртным, он устраивал простые и незамысловатые разборки.

— Чего тебе не хватает?

— Мне всего хватает, спасибо.

— Ты меня не любишь!

— Я и себя-то не очень. — Абсолютно спокойный голос жены выводил его из себя.

— Не кури на кухне! — визгливо голосил он, не зная, к чему ещё прицепиться. — Завтра к нам приедет моя мама!

— Во сколько?

— Нет! Ты не удерёшь на этот раз! Ты будешь пить с нами чай!

— И вести «светские» беседы о том, что у твоей драгоценной маменьки болит сегодня и болело вчера, в каком месте и как именно пучит живот, какого рода кровянистые выделения у неё из престарелого причинного места и как неразумно тратят деньги её подруги и, разумеется, я. Не то что она — пятнадцатую пару дешёвых сапог прикупила на рынке, а не одну-единственную за триста пятьдесят долларов, ужас-ужас! Уволь. И, прости, в своём доме я буду курить, где хочу.

— Это мой дом! — заходился он в пьяном оре.

— Ах да. Как я могла забыть. Ты купил эту квартиру до брака. Она абсолютно и полностью твоя. А я была малолетней дурой, не «просекшей фишку». — Женька была спокойна. Впрочем, как всегда. — Я пойду покурю куда-нибудь туда. Туда, где можно и где я могу купить квадратный метр столика в собственность. Пусть и на короткое время.

И она уходила. Чтобы вернуться через сутки или двое. После этого они неделю вели молчаливое сосуществование. Дольше у него не выдерживали нервы, и он «делал шаги к примирению». Так он это называл.

— Ты никогда не делаешь шагов к примирению! — умильно-укоризненно говорил Миша жене.

— Я не умею.

— Но это же так просто!

— Как? Топ-топ-топ? — Она смеялась тем самым смехом, который сводил с ума не только его. Что, в свою очередь, сводило его с ума остатков. Но не «до степени», как говорится. Благо он имел крепкую психику, являющуюся продуктом безукоризненного функционирования любого тела, внутри которого есть кости, суставно-мышечный аппарат, внутренние органы, эндокринные железы, кровеносная, лимфатическая и нервная системы. И нет загадочного «чего-то ещё».

— Как тебя угораздило выйти за меня замуж? — изредка спрашивал Мишка непонятную ему жену.

— Кажется, это случилось где-то между Станиславом и Сашкой. Я как раз тогда была влюблена в Вадима.

— Ну ты и тварь!

— А ты меня выгони.

— Не дождёшься.

— Хочешь, я сама уйду?

— Нет. Не хочу. Мне кажется, что ты — моя жизнь.

— Когда кажется, это не жизнь.

— Я просто не умею так изящно выражаться, как ты.

— Я не выражаюсь. Я чувствую. А ты — нет. У нас с тобой межвидовой барьер, понимаешь? Не может кролик жить с собакой. Они могут существовать на одной территории, но никогда не проникнут друг в друга.

— Но мы-то проникаем.

— Я не имею в виду физиологию. К тому же ты знаешь…

— Знаю. Я и в этом тебе надоел. Последний раз был больше месяца назад. Ты не можешь жить без новых ощущений, а мне лишь позволено подбирать крохи с барского стола. Я не в обиде. Только делай так, чтобы я не знал. Поверь, мне бывает больно, как это ни странно.

— Бывает? Мне не перестает. Я проститутка. И что обидно, всего лишь за крышу над головой. И за кухонный комбайн.

— Можно подумать, я тебе ничего не покупаю! — бурчал Миша, не понимая, почему лицо его супруги искажает такая брезгливая гримаса.

— Покупаешь. Разговор окончен. От этих хабальских пересчётов мне ещё отвратительнее. Мы прекрасная пара, живущая в любви и согласии с кухонным комбайном в модно отремонтированной квартире, где мне нельзя курить. Я езжу на твоей машине, в которой мне нельзя курить и упаси бог что-то ужасное, вроде грязи, прилипшей к сапогам, уронить на коврик. Нами восхищается вся больница. Мы любим друг друга под густой сенью ненависти твоей матери. У нас всё как у людей. Ты доволен?

— Я был бы доволен, если бы ты родила ребёнка.

— От кого? — иронично усмехалась Женька. — Конечно, у нас с тобой может получиться смелый кролик с благородным собачьим сердцем. Но примерно с такой же вероятностью мы можем подарить миру некондиционного пса с кроличьей душой. А миру этого добра и так хватает. Но когда я найду красивого, мудрого и нищего музыканта, я непременно рожу тебе дочь.

— Всё твои идиотские шуточки. У меня уже давно иммунитет. К тому же я хочу сына.

— Да? А я думала — ребёнка. Впрочем, тот самый мужчина не обязательно должен быть музыкантом. Мне будет достаточно, если он будет мудр и красив. Он ли это, я пойму, лишь раз заглянув в его глаза. В них будет Вечность. — Женька начинала говорить сама с собой.

— А что ты поняла, взглянув в мои глаза?

— Что они у тебя карие. И мне до сраки, из поговорки слов не выкинешь, извини.

— Я пойду телевизор посмотрю. Выйдешь из психоза, приходи.

— Смотреть в глаза телевизору?

Он добросовестно смотрел телевизор, пока не засыпал безмятежным сном смирившегося благополучного рогоносца. Во сне к нему приходила спасительная для его разума мысль, что в жене не от мира сего есть определённый шарм. К тому же такая безупречно красивая вещь в собственности — гордость владельца. Не надо пачкать и царапать! Перебесится со временем. И у них всё станет действительно как у людей.

* * *

— Доброе утро, Виталий Анатольевич. Как ночь?

— Да как обычно — не по-людски. Трое родов — и все закончились кесаревым. Что-то интересное на «пятиминутке» было? Я тут отъехал ненадолго по делам.

— Ничего. Обычные втыки по тем же самым поводам.

— Понятно. Ладно, минут через пять обход. У тебя есть ответственные?

— Да, пара-тройка. И девица-олигофренка с первого этажа на поздний аборт по социальным показаниям. Виталик, перестал бы ты меня уже бомжами потчевать — ни удовольствия мне, ни заработка. Есть же и другие ординаторы.

— Ты не просто ординатор. Ты — старший ординатор. Практически мой преемник. А заведующему не только кошерная чёрная икра достается, а и весь тот гембель, который ничей и никому не нужен. Компрене? Так что не ной, Евгения Владимировна. В полдень плановое кесарево наверху буду делать. Проассистируешь?

— Поделишься?

— Ну ты жопа! А ещё так недавно бегала, ах, Виталий Анатольевич, возьмите! Научите!

— Ты же сам сказал, что я практически твой преемник.

— Михаил Петрович стал мало зарабатывать? Вы ведь только что купили новую машину.

— Не мы, а он. Кроме того, Михаил Петрович копит на постройку дачи в светлом «потом», а мне нужны деньги хотя бы на табачную независимость. Причём прямо в текущем безотлагательном преходящем «сейчас». И, да, чуть не забыла. Я от него вчера ушла.

— Как ушла?! Ладно. Прооперируем, разберёмся. Через пару минут обход. Пойду переоденусь.

— Виталик… — Женька зашла за ним в кабинет заведующего и прикрыла дверь. — Ты можешь одолжить мне тысячу долларов на неопределённый срок?

— Что-то случилось?

— Виталик! Первое, что ты сделал, — задал вопрос. К тому же я тебе сказала — вчера я ушла от Миши.

— Так ты не шутила?.. О, вас кинется мирить вся больница. Прости, Жень. Но мне надо знать — это важно? Деньги. Потому что именно сейчас я не могу так просто, с кондачка. Ты же знаешь.

— Знаю. Ты родил второго ребёнка, купил квартиру в «блатном» районе и делаешь ремонт. Забудь. Неважно. Просто мне надо срочно снять квартиру и рассчитаться хотя бы за первые два месяца. А я никогда не копила, потому что, во-первых, не слишком много зарабатывала, во-вторых — никогда не могла отказать себе, любимой, ни в чём иррациональном. — Женька разозлилась на себя за то, что позволила вовлечь «человека из общего круга» в исключительно свои проблемы.

— Правда очень надо?

— Нет, блин. Я пошутила. Виталик, сколько лет ты меня знаешь?

— С десятку уже вроде.

— Я хоть раз просила у тебя денег?

— Ни разу.

— Как ты думаешь, если я впервые за десять лет прошу у тебя… Забудь! Я тебя люблю и обожаю, на свои текущие нужды я найду и где-то подальше, чем у тебя… И у нас через две минуты обход. Виталий Анатольевич, я жду вас у первой палаты, — сказала Женька наигранно официальным тоном и улыбнулась самой непринуждённой улыбкой. Быстро вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь. Как там пишут в романах? «Мозг лихорадочно искал выход…» Ерунда. Мозг вообще не работал. Лишь надпочечники бесперебойно крутили неоновую бегущую строку: «Не думай! Не думай! Не думай!»

* * *

Думать было некогда. И не о чем. Во-первых, разумные пути решения проблемы отсутствовали. Во-вторых — разум полностью поглотили профессиональные задачи.

Акт о прерывании беременности в позднем сроке был подписан начмедом, заведующим отделением и лечащим врачом. «В соответствии со статьёй такой-то…» — и так далее.

«Что ты можешь знать о реальных проблемах, бесчувственная тупая сытая сука!» — думала Женька, механически заполняя историю.

«Елена Петровна Ничейная, 15 лет. Поступила по направлению врача социального интерната для умственно отсталых сирот с предварительным диагнозом «беременность I, 28–29 недель» для искусственного прерывания беременности в позднем сроке по социальным и медицинским показаниям. Дата последних mensis неизвестна».

— Свет, что за мудаковатые остряки выдумывают сиротам эти безумные фамилии? — Женька взяла с инструментального столика заполненный грамицидином шприц.

— Не знаю, Евгения Владимировна. — Акушерка отточенным профессиональным движением перехватила живот пациентки, продолжая удерживать вагинальное зеркало.

— Несчастный ребёнок. — Олигофренка, оглушённая лёгким наркозом, слегка захрипела и пошевелилась. — Представляешь, что она мне рассказала, умильно-слюняво сюсюкая? Со сторожем этого самого интерната. За пластмассовые детские часики. Ладно, она-то — расторможенная самка, способная только есть, испражняться и сношаться. Но как можно быть таким вот… человеком? Обидеть беззащитное животное, что может быть гаже?! — Убийственный грамицидин ушёл в плодный пузырь, откуда прежде было выпущено около 30 мл светлых околоплодных вод, составлявших среду обитания человеческого детёныша — совместного творения слабоумной сироты и неизвестного сторожа.

— Нелюдей на земле всё больше становится… Ни хера тут, Жень, не двадцать восемь — двадцать девять, — сказала опытная акушерка. — Тут на все тридцать две — тридцать три тянет.

— Свет, знаю. Не рви мне, в бога-душу-мать, сердце озвучкой сроков, а? Мне и так сейчас не очень.

— Да я к тому, чтобы живой не родился. У этих, — она кивнула на полное, перезрелое, пастозное тело ничейной девчушки-подростка, — приплод самый живучий.

— Ну и следи за ней тщательней!

— Заколебалась я им уже пальцы в рот совать, плодам этим поздним.

— Свет, ну хочешь, я суну, а? На мне уже столько кармических долгов, что одним больше, одним меньше… Ты только позови вовремя. Я не имею возможности весь день сидеть при олигофренке, трепетно ожидая начала родовой деятельности. Я как-никак врач. А ты — акушерка. В тебе повышенная чувствительность на старости лет стала развиваться? Давно котят в ведре не топила?

— Вы сами, Евгения Владимировна, начали, а я — дура, как обычно.

— Ладно, Света, не сердись. Мы просто делаем свою работу. Правда, следи за ней внимательнее. Ты же знаешь, они совершенно расторможенные. Сейчас очухается, с кресла снимем, и будет скакать козликом. Этой же не объяснишь, что «по-большому» — это в родзал, а не в туалет. Полагаю, после того случая тебе разборок со слабонервным сантехником не хочется. А то снова кинется в обморок, головой об кафель, увидав, что в унитазе застряло.

Против воли они захохотали. Это нервное. Бывает. Им было вовсе не смешно, но если на такой работе каждый раз плакать, как только подворачивается должный повод, то, пожалуй, обезвоживание организма наступит.

— Лена! Лена Ничейная!!! Как себя чувствуешь?! — Голос анестезиолога подействовал на Женьку успокаивающе.

— Н-н-нормально!

— Вот и славно. И я нормально. А кому сейчас хорошо? Мне вот тоже всего лишь нормально. И то слава Аллаху! Жить будешь. Дядя Саша тебе потом чаю с вареньем сделает. Просто так. Ни за что. За большое человеческое спасибо.

— Сань, кстати, спасибо. Но тут, как ты понимаешь, только «спасибо». Кстати, ты на «верхнюю» операцию идешь?

— Женька, ты дура, да? — добродушно сказал Сан Саныч. — Ага, я.

— Как там с баблом?

— Там всё ОК. Муж нежен, трепетен и напуган. Финансовый анамнез отягощен. Второй брак, любимая женщина. Второе кесарево. Готов на всё, лишь бы она жива и ей не больно. Ему, по ходу, даже на ребёнка насрать. Там взрослая девица от первого брака, называет его «папой», и они оба жмутся друг к другу, как испуганные дети, несмотря на его чёрный джип и её вполне зрелые сиськи.

— Ну, ты циник. Я к мужику выходить не буду. Виталик — хирург, ты — анестезиолог. Я лишь ассистент.

— От циника слышу, товарищ ассистент. Пойдём покурим.

— Пойдём.

«Как пронзительно похожа эта почти сорокалетняя женщина на девочку, несмотря на морщинки и яйцевидный живот. Узкий таз. И как разительно она отлична от той, пятнадцатилетней, что лежит сейчас на пятнистом от множества и множества женщин матрасе обсервационного отделения. У Бога определённо есть чувство юмора. Вернее — сарказма. Пронзительного, временами недоброго сарказма. У него есть любимчики, как и у любого многодетного папочки», — Женька листала историю родов.

— Виталий Анатольевич сказал, что вы будете ассистировать, да? — спросила Женьку слегка озябшая от страха счастливая жена. То, что она счастливая, любимая и любящая, было сразу ясно. Вокруг неё был ореол любви тех, кто ждал сейчас под роддомом, и её любви к ним. Той самой любви, что материальна и эфемерна одновременно. Той, что пронзает пространство и время. Той, что способна пронизать всё и окутать всех. И замаскироваться от того, кто не любим и не любит, под запах спиртового раствора хлоргексидина или сизый дымок сигареты. Той, что будет всегда ускользающим дежавю для тех, кто хочет любить и быть любимым, но уже не верит. Почти не верит.

— Да. Всё будет хорошо, не волнуйтесь! Виталий Анатольевич опытный хирург, да и анестезиолог выше всяких похвал.

— А как вас зовут?

— Евгения Владимировна.

— Евгения Владимировна, Виталик мне сказал, что вы — опытный хирург и вас он привлекает для подстраховки.

— Виталий Анатольевич кокетничает. Ему подстраховка не нужна. Да и кесарево у нас плановое, не то что в первый раз, я прочитала. — Женька показала женщине историю родов.

— Да я особо и не волнуюсь. А вот муж… Он такой сильный. Почти неуязвимый. Я его единственное слабое место. Так что вы уж постарайтесь, ладно? Не ради меня. Ради него. Если со мной что-то случится, ему будет незачем жить. А у нас ещё дочка.

— Постараемся. — Женька улыбнулась. У неё было достаточно акушерской, женской и человеческой интуиции, чтобы понять, что все остальные слова сейчас лишние.

«Эта работа очищает от скверны. Будь я кем-нибудь ещё — мети я дворы, заседай в офисе или торчи на кафедре, как Наташка, в «великих теоретиках», я давно бы стала вульгарной шлюхой. А так я — шлюха возвышенная. С понятиями. Без зависти, без злости. Без любви», — даже сейчас Женька не была чужда самоиронии.

— Идёмте! — Санитарка увела женщину в операционную.

Женька ободряюще улыбнулась ей. «Напуганный ребёнок. Сорокалетний напуганный ребёнок. Мечта любого взрослого мужчины, а не… А не сторожа».

— И, пожалуйста, я так боюсь боли…