Акушер-Ха! (сборник) Соломатина Татьяна

— Не бойтесь! Сан Саныч — бог наркоза.

«Я тоже боюсь. Только почему мне иногда так хочется погрузиться в боль? И в темноту…» Женька переоделась в стерильную пижаму, надела бахилы и маску и начала тщательно намыливать руки.

* * *

«Вчерашний день был или мне всё причудилось?» — Металлический скрежет и ощущение того, что её ангел- хранитель из касты архангелов, не оставляло.

«Ангел — эдакий дядюшка, с которым ребёнка отпустили за руку прогуляться в парк. Но как только малолетний сбежал, ангел, побегавши и покричавши, немедленно отправляется с докладом к папеньке, к Отцу Небесному, мол, я сделал всё, что мог, а он… По рогам… То есть по крыльям, конечно, наверняка получает. Потом. А пока и дядюшка и папенька отправляются на поиски расшалившегося малыша. Чтобы чай с вареньем, ну и ремень, как отойдёт слегка».

— Евгения Владимировна, вас к телефону! Наталья Ивановна, — позвала акушерка с поста.

— Да?

— Ты чай придёшь пить или занята?

— Через полчаса, Наташ. Протокол допишу и приду.

— Давай. А то я уже опухну скоро от этого бумажного одиночества.

«Что может рассказать сухой язык историй родов и болезней, операционных протоколов, гистологических исследований и посмертных эпикризов, не к родзалу будет помянуто? Да ничего. Им. Тем, кто топает там, за окном, по своим делам. И всё — посвященным. Вот, казалось бы, что тут интересного:

Беременность III, 40–41 неделя. Продольное положение, головное предлежание, первая позиция, передний вид. Возрастная повторнородящая (длительный перерыв между беременностями). Отягощенный акушерский анамнез (массивное интраоперационное кровотечение в первых родах, ДВС-синдром[86]). Хроническая фетоплацентарная недостаточность. Хроническая внутриутробная гипоксия плода. Роды вторые. Оперативные. Кесарево сечение в нижнем маточном сегменте по Пфаненштилю.

А между тем в этих коротких строчках — представление с массой действующих лиц. Беременности три, а ребёнок второй. Первая девочка рождена от второй беременности. Значит, была первая. И были и смех, и слёзы, и любовь. Закончившиеся абортом по тем или иным причинам.

«Да-да, самое время тебе, Жень, рассуждать на эту тему. Идиотка!»

Женька любила свой бесконечный внутренний диалог. Лучшего собеседника разве найдёшь. Поговорить о том, что её действительно волновало — о звёздном ветре, о маленьких башмачках, о вечности, о том, что она натворила и она ли… и о том, где же всё-таки срочно достать эту несчастную тысячу американских долларов, было не с кем. Поэтому Евгения Владимировна частенько впадала в прострацию, напрочь отключаясь от реальности. Впрочем, она и раньше… И ещё она писала стихи. Это был повод для насмешек со стороны мужа. Нет, он как раз очень любил наспех зарифмованную чушь к юбилеям его маменьки или ко дню рождения коллег. Но однажды он прочёл то, что осталось на столе в тёмной кухне. Кажется, он хотел потащить её к психиатру. В общем, беседы с самой собой были для Женьки делом привычным, как кофе и сигарета. Случалось это, как правило, во время рутинной писанины. Очень удобно для врача. Окружающие считали её вдумчивой, сосредоточенной и по возможности не отвлекали, когда видели Женьку с ручкой в руках. А она тем временем беседовала сама с собой. Причём это были не два унылых собеседника в полутёмной комнате за чашкой чая или рюмкой водки: «Бу-бу-бу… Ты меня уважаешь?!» Нет, Женькины «я» были искромётны, чудаковаты, поочерёдно впадая то в депрессию, то в эйфорию. И ей иногда казалось, что они не выдержат и начнут декламировать со сцены в зал, предварительно надев театральные костюмы и наложив на лица — интересно, а какие у них лица? — гротескный грим.

«— Вот тут тебя, мать, и упекут в психушку с диагнозом «шизофрения». Будете сидеть в тёмной комнате и беседовать о вечности сколько вашим душенькам заблагорассудится.

— Так, на чём мы остановились?

— На том, что ты — идиотка.

— Ах, ну да… Так вот…»

Женька ещё с полчаса размышляла о том, что стоит за сухими строчками профессиональной лексики официальных документов. О том, как эта женщина выжила в первый раз, родив прекрасную дочь — ту самую, что ждала её сейчас в чёрном джипе с красивым мужчиной. И как потом она разлюбила того и полюбила этого… Если вообще любила прежде. «Массивное интраоперационное кровотечение в первых родах, ДВС-синдром» — это посильнее «Фауста» Гёте будет. Ну а эти ХФПН[87] и хронические внутриутробные гипоксии только ленивый и глупый не пишет в диагноз, чтобы подстраховаться. При таком-то анамнезе. И в её возрасте. Тем более она курила во время беременности. Представляю себе, как осуждающе качал головой врач ЖК. Сам наверняка курящий. Интересно, как эта дама забеременела? Случайно? Обманула его? Вроде он ребёнка не хотел. Кстати, прекрасная девочка. А вы говорите, гипоксия… Надо будет спросить у Виталика, как господин хороший воспринял новости. Впрочем, они благоприятные. Так что, полагаю, счастлив до обморока. Виталик будет доволен. Где он такую публику стал находить? Ах да… У него же новая квартира чуть ли не в историческом центре. Приличные соседи, сарафанное радио». — Женька усмехнулась, поставила подпись в журнале родов, отнесла операционный протокол в кабинет заведующего и отправилась на кафедру к Наташке.

— Наконец-то! Я сегодня уже столько кофе выпила, что у меня сердцебиение и щёки пылают.

— Ну, тогда ещё по чашечке бабахнем, ага? Слушай, у тебя тут коньяка или водки не завалялось, а то мне лень вниз спускаться.

— Есть немного. А ты сегодня не за рулём?

— Так у тебя же немного, говоришь.

— Нет, ну всё-таки.

— Не за рулём, не за рулём. Не волнуйся.

— Опять Мишка истерику закатил за то, что ты прокурила весь салон? — Наташа была в курсе мелких дрязг в семье подруги. Но только мелких.

— Можно и так сказать. Наливай.

— Странный он какой-то у тебя. Хотя чья бы корова мычала, а мне — молчать и молчать в тряпочку.

— Наташ, они все странные. Мне начинает казаться, что на всём белом свете нет ни одного нормального настоящего мужчины. В моём, конечно, понимании. Нет, бывают фигуристые, красивые, умные, богатые, спокойные. Издалека. А как только ты начинаешь присматриваться или, не дай бог, жить с ними — о ужас! — под одной крышей, так выясняется, что всё немного иначе.

— Яйца чешут и пиво пьют?

— Да хрен с ними, с яйцами и пивом. Пусть чешут и пьют. Но они оказываются… воздушным шариком. Пока был праздник — он бодро торчал на верёвочке, весь такой огромный, но невесомо лёгкий, вроде безделица, а со смыслом. А как салют отгремел — дряблый, маленький и такой бессмысленный капризный пшик. Сдулся. Выбросить жалко — есть в нём что-то трогательное. Или даже не трогательное как таковое, а детское чувство вины, мол, как же, пока были качели-карусели, я гордо держал тебя за ниточку. А как домой пришли — в помойку? И на глаза наворачиваются слёзы — всё равно его не брошу, потому что он хороший.

«Красиво излагает, собака!»

— Так только и остаётся, что ильфо-петровщиной тешиться, чтобы окончательно не тронуться. — Наташка разлила по чашкам коньяк, они молча чокнулись и выпили. — Это у тебя этот… Кризис семейной жизни. Они случаются в первый год, потом, кажется, в семь лет, ну и в десять, наверное, тоже.

— Да. Кризис. Причём с самого первого дня не то что семейной жизни, а наших с Мишкой отношений. Ладно, хватит обо мне. Битый небитого везёт. Профессора нет на кафедре?

Наташка кивнула на чашку: «Ну, раз я коньяк пью».

Женька прикрыла дверь ассистентской, распахнула окно и закурила.

— Слушай, давно хотела тебя спросить. Вот сколько лет тебя знаю, столько и хотела. А что у твоих отца и матери не заладилось, если не секрет, конечно? — Нехорошо, конечно, было задавать этот вопрос именно сейчас. «Ляпнула сдуру», — подумала Женька.

— А! Давняя история. Отец, он, что называется, волк-одиночка. Но такой уютный домашний волк. Ему надо вначале — поле, степь, лес, охота, драка. Но одному. А потом — домой, в уютную нору к волчице. А мама разве что на жизнерадостную дворнягу тянет, при всей моей любви к ней. Будет есть из любых рук.

— В смысле?

— Нет, не в том, балда! Хотя кто там знает, что было. Я маленькая ещё совсем была, когда они развелись. Но в общих чертах вроде как у мамы вечно полный дом народу был — проходной двор. Кто за солью, кто за спичками, а кто и пожить, пока негде. И болтушка она страшная. И чтобы танцы, свет и музыка. А отец любил дома тишину, покой и полежать в темноте.

— Вот тут я его понимаю. Может, я тоже волк? Хотя мне вначале танцы, свет и музыка, а потом лежать в темноте. И кого-то бы обнять…

— И плакать?

— Обнять и выпить.

— И выть на луну

— Весело выть на глупую толстую луну вдвоём. В темноте.

На девушек явно повлиял коньяк, и они не на шутку развеселились.

— Представляешь, как вытянется фейс Михалпетровича, если я предложу ему: «Милый, давай выпьем, встанем на четвереньки и хором повоем на луну»? — хихикала Женька.

— Ага, так и слышу его правильный рациональный голос: «Зачем?!»

— А я ему: «Потому что мы волки, р-р-р-р!!!»

— А он тебе: «Да, да, любимая. Я сейчас отойду на минуточку, и повоем», а сам срочно в психиатрическую подстанцию звонить, — утирала слёзы Наташка.

— Наталья! — вдруг прекратила смеяться Женька. — Он мне отвратителен. Ни спать, ни есть рядом с ним не могу. На работу, домой, пиво, телевизор, специальная литература, по выходным — кабак или к друзьям в гости. А-а-а!!!

— Все так живут. А я ещё хуже.

— И я бы жила. Только не с ним. Наверное, с кем-то… С кем-то ещё и пиво с яйцами — рай. А ведь уйдёшь от него, все сразу сумасшедшей объявят. Или блядью. Впрочем, с последним я согласна. Но ты представляешь, что начнётся? А я трус. Вот если бы он сам от меня ушёл. Ну, то есть выгнал — это же его квартира. А он вообще всё съедает и не давится даже ни капельки. У него вместо души и сердца — камнедробительный желудочно-кишечный тракт. Хотя… — «Лучше молчи! Не время! И не место!»

— Женька! А давай с тобой в кафе закатимся вдвоём. У меня есть что тебе рассказать. Никто не знает, кроме мамы. Но тебе я должна рассказать.

— Давай. Часов в пять я освобожусь и буду к твоим услугам. Мне не очень хочется возвращаться сегодня домой. Придётся, конечно, но чем позже, тем лучше. Так что я в твоём распоряжении. Тем более я тоже кое-что должна тебе рассказать.

— Тогда я маме позвоню, чтобы она отчима за Юлькой в детский садик послала.

— Хорошо. Тёте Лиде привет.

— Спасибо. Она тебя очень любит. Только вчера вспоминала.

«Ещё бы! — подумала Женька. — Только вчера виделись. Кремень у тебя мамка. Можешь гордиться. Болтушка! Что бы ты понимала, Наташка, в болтушках. Мама твоя самая что ни на есть волчица, хоть и в дворняжьей шкуре. А вот отец твой — паршивый пёс. Ох уж эти легенды жизни нашей».

* * *

Около двух недель назад Женьку стошнило. Вставала она на час раньше мужа, чтобы не торопясь сварить себе кофе и медленно, со вкусом выкурить сигарету на лоджии, глядя на утренний город и представляя себе, что она свободна и независима от всего. Или несвободна и зависима от того, кто всё знает о Вечности. Иногда, закрыв глаза, она чувствовала, как он прикасается к ней… Кто он? Ну, Он. В общем, ей нужен был этот час для «включения». Есть люди, вскакивающие по звонку будильника и за двадцать минут принимающие душ, выпивающие чашку чая на бегу — и туда-туда. Женьке надо было начинать день медленно. «Есть спортивные машины, а есть — внедорожники. Первые красивы, но нефункциональны. Вторые грубы, но надёжны». Женька надувала щёки и пучила глаза, воображая себя огромным джипом, едущим по бездорожью на пониженной передаче, в кромешной темноте, где лишь дальний свет фар — защита от непременно подстерегающей неизвестности. И тут вдруг…

Она понеслась в туалет и чуть не вывернулась наизнанку. Кофе и желчь. «Неужели я так много курю?» — подумала она, не придав особо значения эпизоду. Тем более после душа всё как рукой сняло.

Но на следующий день утренняя рвота повторилась. И на следующий после следующего. «Ну миленький, ну не надо!» — умоляла она, помахивая экспресс-тестом на беременность. Тот в ответ лишь бесстрастно показал ей две полосы приговора, не подлежащего обжалованию и обратной силы не имеющего. Рыдать было бессмысленно. Надо было решить — объявлять ли мужу, что она наконец осчастливила его потомством, или же сделать аборт.

«Какого дьявола я перестала пить таблетки?» Ровно месяц назад она решила сделать полугодовой перерыв в пятилетнем марафоне приёма комбинированных оральных контрацептивов. Но страсть, да ещё и на пьяную голову, ни рассудка, ни преград не имеет. «Этот-то будет счастлив, а две недели плюс-минус — это даже Господь Бог не разберётся. А тому, кто… Я и сообщать не буду. Иди знай, какие у него тараканы в голове, несмотря на всю жестокость и насмешливость. В общем, решай сейчас — или ты спортивная машина и гонишь по накатанной, или же ты всё-таки полноприводный внедорожник и выбираешься из очередной жопы, случившейся на пересечённой местности. Конечно, выбираюсь. Дети так не делаются. Хотя, конечно, в большинстве случаев делаются они именно так».

Никаких «Ах, ах, ах! Убийство собственного ребёнка!» Женька не испытывала. Ни мук совести, ни псевдохристианских рефлексий. Она была слишком рациональна — а каким ещё может быть акушер-гинеколог? — и считала, что подобного рода чувства можно испытывать к желанному ребёнку от любимого и любящего мужчины. Или хотя бы к плоду. Но никак не к эмбриону, зачатому по недомыслию. «Эту массу делящихся клеток надо удалить как можно быстрее, пока срок позволяет сделать мини. До двадцати одного дня задержки. А у меня-то и задержки пока дня три. И сделать это надо тихо, незаметно, быстро, без формальностей и карточек. Ни один из моих друзей-ровесников сам себе не хозяин и не возьмётся без подписей главврача, начмеда и заведующего. К тому же языкаты… Что? Что только что ты сказала?! Да нет, не про языки. «Заведующего». Вот! Заведующей. Мини делают в ЖК, а кто у нас Наташкина мама? Правильно. Заведующая женской консультацией. И, как показывает многолетний опыт нашего знакомства, с ней можно в разведку. Истеричка она только в мирное время. Решено!»

Женька набрала номер телефона:

— Тётя Лида, привет! Это Женька. Как дела?

— Ой, привет! Что-то ты к нам давно не заходила! Ну да! Зачем теперь к нам-то заходить, если у Наташки своя квартира. Своя, хм! — Тётя Лида ещё минут пять поносила на чём свет стоит «Коленьку», затем рассказала, что дела в общем и целом хорошо, но только её спроваживают на пенсию, а у мужа болит нога и соседи, гады, три недели назад затопили… — Женя, извини, заболталась. Ты же по делу звонишь наверняка.

— Я люблю вашу болтовню, тётя Лида. Она всегда такая уютная, но… Я правда по делу. Мне нужно сделать мини-аборт. Без предварительных утомительных бумаг и процедур.

— Кому? — деловито осведомилась тётя Лида. — Знаешь, я хоть и заведующая, но стукачей недовольных развелось, мол, в абортарий я никого не пускаю, всё на себя, зажралась, ну и так далее. Нет, тебя-то я, конечно, пущу, но только ты девочке скажи, мол, фонды-шмонды, все дела. И без обследования — дороже.

Женька грустно улыбнулась. Профессиональные издержки.

— Тётя Лида, мне нужно сделать мини-аборт. — Женька жирно акцентировала местоимение. — Без предварительных утомительных бумаг и процедур. И желательно без соседок по абортарию.

— Сколько?

— Две недели.

— Подъезжай завтра к восьми. — Вот за это она и уважала безмерно такую на первый взгляд сплетницу-наседку тётю Лиду. Никаких лишних вопросов. «Массовый абортаж» начинался в десять утра. К этому времени всё будет закончено, и Женька не встретит ни основную массу сотрудников, ни пациенток. Никого, кто мог бы заподозрить её в посещении ЖК не с врачебной миссией.

* * *

— И как же тебя угораздило? — вместо приветствия спросила тётя Лида.

— Спьяну, Лидия Матвеевна. Спьяну. Доброе утро. Таблетки пить перестала, ну и по привычке… — улыбнулась Женька.

— Привет. Ну, спьяну и склероз — это святое! Ладно, раздевайся-переодевайся, и пошли. Кофе потом попьём. Мишка в курсе?

— Это не от него, тётя Лида.

— А от ко… Прости, дорогая. Это не имеет ни малейшего значения.

— Тётя Лида, только чтобы это… Не больно и чтобы никто не знал.

— Я тебя прошу! Какое там больно! Сейчас по вене пустим и в шейку матки уколю. Это же мини! Слегка низ живота потянет, и привет! Это даже не операция — так, манипуляция. Процедура!

Удивительное дело — рефлексы. Лидия Матвеевна прекрасно знала, что Женьке, сотни раз выполнявшей эту операцию, детали известны. Но сейчас Женька была не врачом акушером-гинекологом, а пациенткой. Подругой её дочери, обратившейся к ней за помощью. Испуганным ребёнком. Не время и не место читать морали, мол, аккуратнее несись с горы на велосипеде, а время и место — помазать коленку зелёнкой, подуть и пожалеть. Заговаривая Женьке зубы, она провела её в абортарий. Он был пуст, холоден и неуютен. Пара-тройка панцирных коек, чтобы с полчаса очухаться тем, кто опроцедурен. Предбанник и собственно «экзекуционный зал», уставленный стеклянными шкафами, биксами и прочими атрибутами подобных помещений. Окна закрашены до половины белой краской. В центре высится кресло, у него стоит агрегат для выполнения вакуумных абортов.

— Ой! Сколько я раз всё это видела, но только сегодня это всё как-то зловеще выглядит. Вроде как оказаться с той стороны зеркала — все надписи, прежде такие ясные и привычные, становятся совершенно нечитабельны.

— А ты представляешь, как стоматологи зубы боятся лечить? — сказала тётя Лида и захохотала. — Ну-ну, успокойся! Через полчаса мы будем пить чай и сплетничать.

Женька, несмотря на весь присущий ей профессиональный цинизм и здоровую самоиронию, вдруг почувствовала себя маленькой и несчастной. Ей захотелось уткнуться в большую тёти-Лидину грудь и плакать, плакать навзрыд, как могут позволить себе лишь маленькие девочки. Плакать от страха, рыдать от того, что пальчик уколола, судорожно всхлипывать потому, что купили не пломбир, а сливочное, и из-за чего-то ещё. На Женьку обрушилась вселенская тоска. Беспредметная, опустошающая. Не было в ней ничего от бабского «жизнь не удалась», а только какие-то иррациональные глупости. Вроде бесконечной собственной неуместности. Несоответствия времени, которого нет. И пространству, в котором не те.

И Женька засмеялась:

— Ну, давайте уже быстрее. Испытаю наконец на собственной шкуре, каково оно, с той стороны «баррикады».

— Люблю тебя, Женя, за мужество. Никогда не нюнишься, не то что моя!

— Да ваша куда мужественнее меня. Просто я люблю завывать в одиночестве. Я по натуре солист. Мне хоровой скулёж претит. Ой! — Женька осеклась. — Я не к тому, что Наташка или вы…

— Да ладно. Чего там греха таить, любим мы с дочуркой моей дуэтом погавкать. — Тётя Лида улыбнулась и принялась набирать в шприц коктейль из анальгетиков и спазмалитиков. — Лекарственных аллергий никаких?

— Да вроде нет.

— Ты поаккуратней с «вроде». У меня, конечно, в ургентном шкафу есть всё, что полагается, но стара я стала для подобных экзерсисов. Так что смотри мне! — она шутливо погрозила Женьке пальцем.

По вене куда-то вверх — в голову, а затем вниз — к сердцу потекло что-то тёплое. В ушах зашумело.

— Отлично! Прошу вас, мадемуазель! — Тётя Лида указала на кресло.

— Даже акушерку не позовёте? — спросила слегка оглушённая Женька.

— Детка, я вполне справлюсь сама. Или тебе тут публика нужна?

— Рукоплещущая? Ай!

— Я тебя просто смотрю! Не дёргайся!

Спустя две минуты что-то зажужжало. «О, включила!» — только успела вяло подумать Женька, как у неё свело живот. Острой боли не было, но и приятными эти ощущения назвать было никак нельзя.

— Эпическая сила! — вырвалось у Женьки.

— Не спорю, оргазм приятнее, — откуда-то снизу подхихикнула тётя Лида. — Тебе не может быть больно, не ври! Я тебе такую дозу вкатала от большой любви, что меня бы любой анестезиолог высек!

— Не высек бы! — сквозь зубы из полудурмана процедила Женька. — Я — медработник, работающий в операционной. У меня резистентность повышенная.

— Ну, тогда потерпи ещё немного, медработник. Совсем чуть-чуть осталось.

Чавкающие звуки вакуумного отсоса прекратились. Женька расслабилась.

— Это не только неприятнее, чем оргазм, а ещё и значительно дольше. Нет чтобы наоборот.

— Жизнь вообще штука несправедливая — сказала тётя Лида, снимая перчатки. — Ну, как ты?

— Да ничего вроде.

— Что это ты так полюбила это слово?

— Оно очень точно характеризует моё состояние сознания. И бытия, — грустно улыбнулась Женька.

— Так! Пошли ко мне в кабинет, философ. У меня там тепло, уютно и чай. Не в этом же казематном месте тебе отлёживаться. Вот как его ни украшай, как ни привыкай к нему, а глянешь иногда — каземат казематом. Карцер для провинившихся глупышек. Кажется, размышления о жизни и любви заразны. Пошли, я тебе историю одну занимательную расскажу.

— Тётя Лида, я себя отлично чувствую, а у вас дела, приём. Может, я пойду уже?

— Подожди скакать козой. Нормально ей. Сейчас обезболивающее отпустит, тогда и посмотрим, как тебе — нормально или не очень. Надеюсь, ты не на машине? — подозрительно прищурилась тётя Лида.

— Нет! Что я, совсем дура, что ли? — беззастенчиво соврала Женька, чувствуя себя окончательной и полной дурой. «Хорошо, что за углом оставила, а не на стоянке перед ЖК. А то ещё провожать пойдёт».

— Дура не дура, а знаю я вас. Ладно, если не за рулём — вообще отлично. Приём у меня сегодня в десять, так что по рюмке под рассказ от тёти Лиды мы с тобой выпьем. Хотя, конечно, никому из обычных пациенток я бы не рекомендовала пить коньяк сразу после такой процедуры. А тебе рекомендую. И даже сама налью. В качестве спазмолитика. И не вздрагивай ты так. Никаких поучений не будет. Мне, знаешь ли, тоже иногда хочется просто выговориться. Идём!

Тётя Лида всегда была потрясающим рассказчиком, что называется — душой компании. За праздничными столами все обычно внимали открыв рот и затаив дыхание, боясь перебить, если в голову ей приходило рассказать о чём- или о ком-нибудь. Она была не лишена актёрских талантов и всегда умело пользовалась интонациями, мимикой, жестами. Возьмись она рассказывать детскую страшилку, наверняка бы все обделались от ужаса в тот момент, когда пресловутая чёрная-чёрная рука… При том что на работе её все считали железной леди, а родная дочь — унылой клушей, Женька в жизни своей не встречала более задорного и живого человека, чем Наташкина мать. И втайне, чего греха таить, страшно завидовала подруге. Со своей матерью Женька почти не общалась. И не потому, что помощи не дождёшься, а потому, что поучений а-ля «я тебе говорила!» не оберёшься. Иногда лучше пообщаться со стенкой. Она, по крайней мере, не вспоминает, «сколько для тебя сделала».

— Так вот, — начала тётя Лида, чуть ли не насильно уложив Женьку на кушетку после пятидесяти грамм хорошего маслянистого коньяка. — Давным-давно, тридцать с лишним лет назад, жила-была девочка Лида. Рассказывая о ком-то, всегда удобнее называть его своим именем. Это делает персонаж живее и ближе. Ты проникаешься к нему чем-то очень личным, чем-то выше личного, чем-то ещё, что не позволит тебе слишком уж макать его в грязь, боль и стыд. Не так ли?

Женька молча кивнула головой.

— Имя — вообще неотъемлемый атрибут любви. А любовь — имени. Вот, скажем, наша девочка Лида терпеть не могла имя Иван. А потом повстречала мальчика Ваню и полюбила всей душой и телом не только его самого, но и прекрасное русское имя. «Иван. Ваня. Ванечка», — всё время смаковала про себя юная Лида. «Ванюша», — шептала она бессонными ночами, вертясь на узкой панцирной койке в общаге медицинского института. Впрочем, тогда наша Лида была стройной и никакие койки не были ей узки. И, как это и случается в давних историях, мальчик Ваня тоже полюбил девочку Лиду. Год они бегали друг к другу в комнаты, урывками занимаясь нехитрой любовью, пока соседи на занятиях. В августе, накануне второго курса, они поженились. У них была скромная, но очень весёлая свадьба. Только жених был немного угрюм, но он всегда был такой, и Лида успела за год привыкнуть к его характеру… Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, тётя Лида, хорошо. Только можно я сяду?

— Ты боишься уснуть? Это ничего. На самом деле я рассказываю это не тебе, Женя, а себе. Исповеди можно просто произносить вслух. Стенке. Но мне, как и большинству глупых людей, нужен духовник. Ты вполне подходишь. Потому что ты чистое и невинное создание.

— Да вы мне только что сделали аборт, и вообще я…

— Я знаю, что говорю. И твои аборты, сексуальные похождения и всё, что с тобой происходило и ещё произойдёт, тут совершенно ни при чём! Садись, если тебе так удобнее, и слушай! Я, пожалуй, налью себе ещё, если позволишь. — Тётя Лида выпила, с минуту молча смотрела в окно, вздохнула и продолжила: — Любимого мужа с любимым Лидой именем Иван, как только они начали жить вместе, всё стало раздражать. Он старался не показывать этого, но ведь любящим и не надо ничего показывать или говорить они и так всё знают и чувствуют. Даже если не признаются себе в этом. Лида призналась и постаралась отказаться от всего, что было для неё важным. От весёлых посиделок с подругами. От походов в кино и кафе-мороженое. От вечерних прогулок по бульварам. Пять долгих лет она просто любила Ивана в тишине их общей семейной комнаты в общаге, выделенной им сразу после свадьбы. За стенами комнаты бурлила жизнь. Внутри Ивана жизнь мерцала. А Лида была ни там, ни там. Она осунулась, посерьёзнела и стала тихой и печальной. И ещё она решила, что достаточно повзрослела для того, чтобы стать матерью. Лида была девушка неглупая и прекрасно отдавала себе отчёт в том, что Иван никогда не будет полностью её. Он любит, но принадлежать не будет. А ей, как любой женщине, хотелось чего-то своего. Исключительно и только своего. Иногда женщины бывают ужасно глупы и считают, что ребёнок — вот это уж на самом деле что-то, принадлежащее только ей. Забывая о том, что это «что-то» на самом деле «кто-то». Кто-то, кто чувствует иначе, думает по-другому, отличается от неё характером и цветом глаз. Но тогда Лида так не думала. Она хотела что-то своё, в чём есть частичка Ивана. И уж вот этой частичкой она будет владеть безраздельно. Властвовать во веки вечные. Чушь, да?

— Наверное, нет. Я не знаю.

— Ты хочешь детей? Когда-нибудь.

— Наверное, хочу. Не знаю.

— Но от Миши ты их не хочешь.

— Нет.

— Потому что ты его не любишь.

— Я его вообще не чувствую.

— Вот! А наша молодая женщина Лида прекрасно чувствовала Ивана. А он её — нет.

— Мишка меня тоже не чувствует, — перебила Женька.

— Я знаю, милая. Я знаю. У вас — взаимная нелюбовь. Это куда лучше любви невзаимной. Оставим пока твою несчастную семейную жизнь, кажущуюся всем посторонним наблюдателям праздником, и вернёмся на тридцать с лишним лет назад.

Итак, наша Лида забросила нехитрые предохранительные мероприятия и погрузилась в пучину детосоздания. Чем немало, прости, подзатрахала и без того не по дням, а по часам остывающего к ней супруга. Каждые неизбежно приходящие вовремя месячные она оплакивала, как мертворождение. Оплакав, она высчитывала самое благоприятное для зачатия время и бралась за дело с яростью штурмующего неприступную крепость. В состоянии подобной «войны», где эфемерные надежды на победу сменялись реальными поражениями, Лида провела год. Иван молчал. Он вообще молчал. Нет, ну конечно, они обменивались стандартными фразами за завтраками и ужинами, обсуждали врачебные новости — к тому времени они уже были молодыми специалистами, распределёнными в небольшую центральную районную больницу. Им даже выделили небольшую квартирку со всеми удобствами. Но за рамки обсуждения оплаты коммунальных услуг и удачно заваренного чая их разговоры не выходили. Пока однажды вечером Лида не спросила:

— Как ты думаешь, кто из нас… виноват?

— Не знаю. Скорее всего — ты, — равнодушно ответил Иван и прикрылся развёрнутой газетой.

В те времена ещё было принято полагать, что чаще всего виновата женщина. В центральной районной больнице толком не обследуешься, и Лида, взяв отпуск, покатилась в тот большой город, где училась в институте, и прошла все мыслимые и даже немыслимые по тем временам обследования. Она была совершенно здорова и пригодна к зачатию и вынашиванию, как малороссийский чернозём для взращивания пшеницы. Лида молча положила все заключения, все результаты анализов перед Иваном на стол вместе с очередным утренним чаем. И тут он впервые в жизни проявил хоть какие-то эмоции. Как ты думаешь, Женя, что он сделал?

— Расплакался? Наорал? Признался в какой-нибудь страшной тайной болезни?

— Нет. Мексиканский сериал начнётся чуть позже. Тогда же он назвал её лгуньей, а затем медленно, методично, совершенно спокойно тщательно порвал все бумажки и, молча осыпав ими жену, покинул помещение, аккуратно прикрыв за собой дверь. Два дня Лида терпеливо ждала его возвращения, не замечая многозначительных взглядов коллег и среднего медицинского персонала. Полагаю, тебе не надо объяснять, что такое небольшая районная больница, если у нас и в огромном монстре все всё друг о друге знают.

— Не надо, — криво усмехнулась Женька, представив, что начнётся, если она решится уйти от Миши или кто-то узнает об аборте.

— И поскольку Иван трудился в хирургическом отделении, Лида, не выдержав, на третьи сутки просто спустилась на один этаж из своей гинекологии и, заглянув в ординаторскую, спросила, где её муж. Врачи, стыдливо отводя глаза, сказали, что не знают. Вроде он на пару дней отпросился. Окрылённая дурочка Лида подумала, что, может быть, он поехал в их большой город, чтобы обследоваться. Она пела и плясала под глупую пластинку в одинокой квартире, заранее простив ему всё. Потому что любила его и его имя. А вечером к ней пришёл на чай неожиданный гость. Заведующий хирургическим отделением.

— Здравствуй, Лидуша, — сказал он ей мягко и проникновенно, но глаза его, обычно такие успокаивающие и жёсткие одновременно, смотрели куда-то мимо.

— Привет, Павел Алексеевич! — обрадовалась Лида. К ней так давно никто не приходил попить чаю, рассказать анекдот, посмеяться и поговорить, что она сейчас же подскочила к кухонным ящичкам и достала оттуда давно початую бутылку вина, которую было просто не с кем выпить. — Выпьете со мной, Павел Алексеевич?

— Выпью, — сказал Павел Алексеевич и достал из кармана широкого пальто бутылку водки. — Лидуша. То, что я собираюсь сказать и сделать, грязно, низко и не по-мужски. Но не сказать и не сделать — ещё более не по-мужски. Но меня извиняет то, что я, Лида, люблю тебя, — выпалил Павел Алексеевич и покраснел, как малолетка. — И хочу предложить тебе выйти за меня замуж. Я вдовец. У меня взрослый сын, он в городе… Впрочем, ты всё и сама знаешь.

— Но я замужем! — всё ещё весело сказала Лида, и ей стало жалко Павла Алексеевича. Потому что женщина всегда жалеет сильного мужчину, свидетельницей слабости которого она невольно становится. «Ах, — подумала глупая Лида, — как жаль, что он любит меня. — То, что он любит, стало предельно ясно и не требовало никаких дополнительных объяснений и телодвижений. — Потому что мы с Иваном любим друг друга. Он вернётся, и всё сразу станет хорошо!»

— Это ненадолго, Лида. Я перехожу к мерзкой части моего визита. — Павел Алексеевич налил себе стакан водки и залпом выпил. — Иван уже почти год бегает к одной медсестре.

— Это неправда, — прошептала Лида.

— Увы, это правда. И ты её знаешь. И все знают, что он к ней бегает.

Лида молчала.

— Лида. Лидуша. Лидочка. Лидия, — Павел Алексеевич болезненно подвывал такое любимое имя так любимой им женщины. — Сейчас я выпью и скажу главное, потому что лучше ты узнаешь это от меня, чем от санитарок и доброжелателей. Тем более что все твои непосредственные коллеги в курсе и, слава им, никто ещё тебе не сказал. — Иван накатил ещё стакан и скороговоркой выпалил: — Неделю назад у твоего мужа родился ребёнок!

— Мальчик или девочка? — прошептала побелевшими губами Лида, механически подумав про себя, что всегда хотела девочку. И даже имя ей придумала. Мальчик был бы Иван.

— Девочка.

— И как назвали?

— Наташа. Он сегодня хотел проставиться в отделении. Я не позво… Лида! Лидия!!! — В этом месте героиня нашей истории шлёпнулась с табуретки на пол, крепко приложившись головой о булыжник, которым была придавлена квашеная капуста.

И тётя Лида горько усмехнулась.

Иногда небольшая гематома и сотрясение мозга — спасение от невыносимой боли. Ты, как врач, понимаешь, что «невыносимая боль» — это оксюморон. Человек или выносит боль, или умирает, если невыносимо. А некоторых спасают, временно оглушая. Вырубая из болезненного пространства на тот самый, невыносимый временной интервал.

Женька не знала, что сказать. Тётя Лида смотрела в окно, и по её полному, но всё ещё красивому лицу текли слёзы. Любые «ну-ну-ну, успокойтесь!» были бы неуместны. Поэтому Женя просто спросила:

— А дальше что было?

— А разве дальше было что-то ещё?.. Шучу. — Тётя Лида аккуратно промокнула слёзы салфеткой. — Вообще-то плакать полагается не в этом месте, но я рассказываю эту историю впервые, и мизансцены ещё не отрепетированы до блеска. — Она немного помолчала и продолжила: — Нашей Лидии при самом горячем пособничестве Павла Алексеевича разрешили не отрабатывать весь положенный государством срок «по распределению», и она отправилась в большой город, в котором училась и пять лет счастливо прожила с Иваном в семейной комнате общежития. Тот же Павел Алексеевич устроил её дежурантом в гнойную гинекологию больницы «Скорой помощи» и продолжал приезжать и помогать. Лида всегда была девушкой горячо благодарной за ласку и нежность, да и тело своего требовало, и она в конце концов отдалась ему со всей страстью признательного щенка, выгнанного прежним хозяином. Отдалась, но не полюбила, по ночам увлажняя подушку секретом слёзных канальцев в тоске по тому, гадкому, больно ударившему сапогом по беззащитной псинке, но так же горячо любимому. Уж прости меня за высокопарность. Всем известна моя предпенсионная сентиментальность, — невесело засмеялась тётя Лида. — Отдалась и — представляешь? — забеременела прямо с ходу. С первого входу. Ирония судьбы.

— А почему же у них с Иваном не получалось? — ляпнула Женька и тут же прикусила губу.

— Да ничего страшного, у нашей Лиды всё давно перегорело. Спрашивай, не стесняйся! махнула рукой мать подруги. — Нынче это называют иммунологическим бесплодием. Видимо, за пять первых лет в некотором месте Лидуши выработались антитела к сперматозоидам её драгоценного Ивана. Или же это было некое бесплодие неясной этиологии, и для него тоже придумана нынче масса названий. А может, кому-то ещё нужно было, чтобы… Впрочем, я продолжу. Осталось не так много, зато ни одному сценаристу сериалов такое и в голову не придёт. Павел Алексеевич обрадовался как дитя. Продал дом в небольшом городе и перебрался в большой к Лиде. Потому что она ни за какие коврижки не хотела возвращаться туда, где был Иван, его женщина и их дочь. Он устроился ординатором в хирургию всё в ту же больницу «Скорой помощи» и она наконец-то подала на развод, потому что хотела родить их с Пашей ребёнка в законно зарегистрированном браке. Времена были все ещё достаточно суровые, и аморалку Павлу Алексеевичу могли примотать только так.

— Ой. А ведь отчество дяди Паши… Почему он тогда отчим, а не…

— Заткнись. Дослушай. Всё, увы, не так банально-радужно, как ты себе уже представила. Лида приезжает в маленький город, чтобы уладить документальные формальности — Иван всё ещё прописан там, — и встречает его. Всё такого же угрюмого и мрачного. Мрачнее обычного. Он прогуливается с коляской, в которой орёт годовалый младенец Наташка. Медсестра — её мать — возвращалась поздно вечером с работы домой… Иван, к слову сказать, никогда особо не заботился о безопасности своих женщин. Так вот, медсестра возвращалась поздно вечером с работы домой. И была изнасилована и убита группой пьяных ублюдков. Лида, рыдая, бросается в объятия мужа, так и не ставшего бывшим. Павел Алексеевич, бросивший в немолодом уже возрасте к ногам глупой Лиды всё, что имел, идёт лесом. Лида делает аборт, потому как Иван категорически не приемлет ребёнка «от другого мужчины». Девочка Наташа, известная тебе как Наталья Ивановна, путём раздачи взяток куда только можно становится Лидиной дочерью и на бумаге. Спустя ещё пару лет угрюмый Иван едет на конференцию, влюбляется в молоденькую студентку, которая влюбляется в него. Он разводится со старой женой Лидой, оставляет ей дочь Наташу и отбывает в новый город начинать новую жизнь. И она ему, кстати, неплохо удалась. Иван известен тебе и всему медицинскому миру как пионер эндоскопической хирургии в нашей стране. Павел Алексеевич женится на Лиде, которая, как выясняется, после первого и последнего же аборта не может иметь детей. Потому как срок был слишком поздний — она завозилась с убитым горем Иваном, видите ли. Некупируемое кровотечение, органоудаляющая операция. Павел хочет удочерить Наташу, но Иван не хочет писать отказ от отцовства. Все живут долго и счастливо. К Лиде усилиями Павла Алексеевича возвращается любовь к жизни, песням, пляскам и болтовне с подругами. Почти финита. Если бы не одно «но». — Женька, забывшая о своих смешных горестях, слушала открыв рот. — Повзрослевшая Наталья Ивановна, потерпев поражение на отечественных личных фронтах, познакомилась по Интернету со шведом. Они переписывались. Затем перешли в аську. А потом швед прилетел сюда. Отсутствие языковых барьеров, внешняя привлекательность шведа, общая привлекательность шведского социализма, а также изголодавшееся женское тело Натальи Ивановны сделали своё дело. Скажите пожалуйста, а ведь именно Павел Алексеевич в своё время обнаружил у девочки способности к языкам и, на нашу голову, нанял ей учителей английского, немецкого и французского.

— Да, знаю. Итальянский она уже сама выучила, — механически произнесла Женька.

— Ага. А дура мама Лида, вместо того чтобы отдать дочурку в иняз, запихнула её в этот грёбаный медин. После которого она встретила Колю и прозябает в «подай-принеси» на кафедре. Ладно, что сделано, то сделано. Так вот, со шведом у них пылкая любовь, и она собирается туда замуж, вместе с Юлькой, о чём она тебе со дня на день сообщит.

— Ну, может, для неё это и не так плохо?

— Может, для неё это и прекрасно. Я вообще не из тех, кто против перемен. Особенно разумных. Но меня вот что тревожит. Как бы не всплыли эти дела давно минувших дней и не запылали бы в Наташкином сознании в их истинном, а не приглушённом молчанием Ивана и порядочностью Павла Алексеевича свете. Именно он не хотел, чтобы Наташка считала Ивана говном. Ну а то, что она биологически не мой ребёнок, она и знать не знает. А при получении гражданства всё так реферируется, что даже страшно представить, и наверняка в каких-то архивах, куда будут отправлять запросы бюрократические административные структуры, хранится документальная правда обо всех милых и прекрасных нас.

— А что дядя Паша говорит по поводу всего этого?

— Дядя Паша святой человек, как ты сама теперь окончательно убедилась. Он говорит, что всё будет хорошо, потому как быльём поросло и нигде ничего не выплывет. Но какая-то тоска сквозит в его глазах, когда он всё это бодро произносит.

— Я даже не знаю, тётя Лида, что вам посоветовать… — проблеяла Женька.

— Я не совета у тебя, девочка, прошу. Мне просто надо было исповедоваться, понимаешь? Может, кабинет заведующей женской консультацией и не место для таких экзерсисов… Хотя я тут столько чужих историй слышала, что могу позволить себе роскошь раскрыть в конце концов мою маленькую тайну глупой испуганной Женьке, у которой всё будет хорошо. Если она, конечно, не будет трусливой тряпкой.

— А вообще-то как это всё неправильно. Вы любили Ивана. Павел Алексеевич любил вас. И ведь у людей почти у всех так. Или любовь невзаимная, или вообще живут по привычке. А так хотелось бы, чтобы та легенда о половинках… — торопилась высказаться Женька, потому что тётя Лида уже начинала посматривать на часы.

— Счастье взаимной любви не сказка. Просто редкость. И, наверное, не одну сотню лет, а то и тысячелетий тасует Бог наши души, чтобы в конце концов выпала та самая комбинация, которая встречается с вероятностью… А может быть, это зависит от чего-то ещё? Не знаю, Жень. Не знаю. Для меня уже всё проще. Я хочу уберечь свою дочь от эксгумации слишком жестокой правды, которую мы с Пашкой похоронили давным-давно. В общем, давай дуй домой. Сегодня любовью не заниматься, ванну не принимать. В общем, сама эти слова пациенткам сто раз говорила, знаешь. Всё, дорогая, целую. Мы будем хранить наши маленькие тайны друг друга.

— Без вопросов, тётя Лида! — возмущённо сказала Женька.

— Я старая больная женщина, мне можно простить любую обиду.

— Спасибо вам.

— И тебе спасибо.

— Жень! — позвала тётя Лида. Женька обернулась. — Для меня Наташка всегда была тем самым только моим. С тех самых пор, как я увидала её испуганные безразличием окружающего мира глаза, мне было абсолютно всё равно, что она не мой «генетический продукт». Я даже никогда и не пыталась приклеить её к той медсестре. И то, что я любила её как ту самую неотделимую от меня частицу, и принесло ей столько неприятностей. Наверное, надо было меньше её опекать. Пашка ведь водил в школу её за руку чуть ли не до десятого класса. А первые курсы крался за ней, когда она возвращалась из анатомки. И наверняка надо было ей просто рассказать всю эту историю. Раньше. А теперь у меня просто нет на это сил.

— Я уверена, что даже если это какими-то немыслимыми бюрократическими лабиринтами проберётся на свет божий, то Наташка только сильнее будет вас любить. Вас и Павла Алексеевича.

— Спасибо, Женя. Удачи тебе. Когда Наташка уедет, ты будешь заходить к старикам в гости?

— На песни, пляски и болтовню? С удовольствием!

Женька закрыла дверь, протопала коридором, который уже заполнили женщины и беременные, и вышла на крыльцо женской консультации. Шумно вдохнула воздух, прислушалась к ощущениям в организме и закурила. «Дым подчиняется ветру… А что так причудливо гонит человеческие судьбы? Слов придумано много. «Рок», «судьба»… И что они все означают, скажите на милость? Ветер?

Дыхание Бога? Дым от Его сигареты? Что-то ещё?…»

* * *

Меньше всего хотелось домой. Женька поехала в уютный маленький ресторанчик, где её хорошо знали и где с утра было всегда тихо, уютно и пусто.

«Ну, что? Примем спазмолитика?» — спросила она себя. «Собеседник» лишь укоризненно покачал головой. Ну, или что там у него было. «А! Иди в жопу! Вечно ты чем-то недоволен!» — отмахнулась Женька и заказала целую бутылку коньяка.

— Вы кого-то ждёте? — вежливо спросила официантка. — В смысле, сколько бокалов подавать? — попыталась она исправиться.

— Один — равнодушно скользнула по ней Женька взглядом. — Впрочем, я могу из бутылки пить, но известна вам как девушка приличная, хоть и не без придури. — Девушка испуганно улыбнулась. — И по чашке кофе каждые полчаса. Сидеть у вас я буду долго.

— Конечно-конечно, сколько вам угодно! Что-то ещё?

— Порезанный лимон и… Как вы сказали?

— Конечно-конечно… — старательно начала повторять официантка.

— Нет! Вы сказали «что-то ещё?».

— Ну, я имела в виду, вы будете заказывать что-то ещё?

— Буду. Но пока не знаю, какое оно, это «что-то ещё».

«Не грузи девушку. Ей наверняка хуже, чем тебе. Так что не умничай. Пей свой коньяк!» — строго сказал ей внутренний голос. На сей раз Женька с ним согласилась.

— Не обращайте внимания, у меня небольшие неприятности. За это я оставлю вам щедрые чаевые — улыбнулась Женька девушке.

— Спасибо. — Та мило улыбнулась в ответ. Не заискивающе и не формально. А как женщина, которая понимает, что у другой женщины небольшие неприятности. Женщины порой так хорошо понимают друг друга. Надпочечниками улавливают, что иногда «небольшие неприятности» — это не сломанный ноготь и не лишний килограмм, а, к примеру, отсутствие любви.

Женька достала блокнот, карандаш и написала посредине чистого листа:

ОСНОВЫ БЕСПОЛЕЗНОСТИ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ

«И никто меня, горемыку, не пожалеет, кроме тёти Лиды. Да и той не до меня, если по-честному!» — подумала она и чуть не заплакала от жалости к себе. И тщательно вывела чуть помельче под первой строчкой:

ЖАЛОСТЬ

И стала изучать противоположную стену. На ней висели весьма искусные черно-белые фотографии скачек, каких-то дядек в деловых костюмах, пожимающих друг другу руки. Известный телеведущий в интерьере этого самого ресторана. Оформлено было со вкусом.