Акушер-Ха! (сборник) Соломатина Татьяна

Спустя два бокала и одну чашку кофе Женькин карандаш заскользил по бумаге.

«Как это называется? Профессиональная деформация. «Архангелами служб 03». Женька захихикала. «Так, пожалеть мы себя пожалели. Теперь надо разобраться, чего мы хотим. Башмачков? Нищего учителя музыки с Вечностью во взгляде? Ни фига ты, Женька, не получишь! Стоп! Но жалость у нас уже была. Давай теперь наваяем что-то ещё. Что-нибудь о перевоплощениях души. Эх, зря я водки не заказала. Пей теперь, как дура, свой коньяк!»

— За дурость и перевоплощения душ! — сказала Женька довольно развязно искусственному цветочку в вазочке и, закурив, продолжила строчить в блокнотик.

УЛИТКА

«Если я буду и дальше сидеть и пить, я просто лопну изнутри! Не застывать в пространстве! Я должна что-то сделать. Что-то ещё, кроме нытья, писанины и этих правильных безжизненных действий, которые они называют работой, домом, жизнью, судьбой… Не знаю что. Спеть в переходе, шататься по улицам, побродить по лесу… Разбежаться и удариться головой о ствол столетнего дуба… Просто погонять на машине. Может, меня остановят и отберут права. А если повезёт — посадят в «обезьянник». Мне надо что-то сделать! Разбить эту скорлупу из бронированного ничто». Женька махнула рукой официантке, мол, посчитайте! Внутреннее безумие нарастало лавинообразно. Боль, спазмолитики, анальгетики, коньяк, прошлая Женькина жизнь, когда она была вовсе не Женькой и сидела у рояля в пышном чопорном платьице и смешных «взрослых» башмачках, а нищий учитель музыки смотрел на неё так, как будто видел Вечность, скрутились в тугую спираль торнадо, внутри которой пребывала бесчувственная, как камень, и ранимая как слизистые новорождённого, обычная женщина.

Она рассчиталась, оставив щедрые как никогда чаевые, одеревеневшими руками засунула в сумку недопитую бутылку, блокнот и, пошатываясь, вышла из ресторана. Она не была пьяной, её трусило. Было жарко и холодно одновременно. Впрочем, это просто слова. Где-то внутри её не хотели таять вечный ледник разума и успокаиваться вулкан сердца.

«Вот так люди сходят с ума!» — мелькнул на окраине вселенной Женькиного сознания внутренний голос и затих.

Поворот ключа, ожививший машину, неожиданно нормализовал ток крови и нивелировал разницу температур на поверхности и внутри планеты по имени Женька. Она просто начала движение. Ровное небыстрое движение по известным дорогам. Без мыслей. Сквозь серый день шёл и шёл дождь. Столбики бесчисленных заоконных термометров мегаполиса неспешно сползали ниже нуля.

* * *

«Хорошо, что сегодня официантка другая. Кажется, вчера я выбежала отсюда в не очень вменяемом состоянии. Боже, это было всего лишь вчера. Всё это: аборт, тайна тёти Лиды, металлический скрежет и моя свобода — случилось только вчера. А как будто тысяча тысяч лет прошло».

— Я сюда часто хожу, Наташка. Вот мой любимый столик. Садись. Он не очень удобный и потому почти всегда не занят. Через час тут будет очень многолюдно.

Наталья Ивановна, не имевшая Женькиной привычки к подобного рода заведениям чувствовала себя неловко.

— Может, пойдём ко мне домой? — спросила она, озираясь вокруг.

— Ты, кажется, хотела мне рассказать что-то важное. А дом… То есть наши квартиры — они не для того, чтобы рассказывать друг другу что-то важное. Важное можно рассказывать или на совсем своей территории — ну, например, на веранде собственного дома, где ты живёшь с любящим и любимым, или же в совсем чужом месте вроде этого кабака. Так что давай садись, рассказывай. А пить будем водку. Я сегодня достаточно зрячая для этого напитка богов.

— Ладно. — Наташка покорно приткнулась на диванчик.

После первой рюмки Наталья расслабилась и затараторила, стремясь поскорее выплеснуть на Женьку не только событийный ряд, но и свои эмоции. Она в подробностях рассказала всё, начиная с того, на каком сайте она со своим шведом познакомилась — «только никаких русскоязычных! Ни-ни-ни! Там одна шваль таскается», — до интимных деталей первой встречи.

— Слушай! Я даже не знала, что мужики могут столько удовольствия приносить. Ну, ты понимаешь, телу…

— Ты даже не понимаешь, как я понимаю! — смеялась Женька, радуясь за подругу. — Я настолько хорошо разбираюсь в кокаине телесного удовольствия, что мне уже требуется героин духовного.

— А ну тебя! Человек он хороший! — И, заблестев глазами от воспоминаний, Наташка, познавшая наконец радость плотских утех, рассказывала об этом подруге, как маленький ребёнок пытается рассказать о вкусе пломбира.

— Ах, ну он был такой… Прямо вот такой…

— Ну, какой-какой?! — подбадривала Женька. — Нежный?

— Нет!

— Заботливый?

— Нет! Ты не понимаешь! Я с Колей никогда такого не испытывала. Ну, всунул, туда-сюда поделал, и всё. А тут! Он был… вкусный!

— А! Ну, как же я сразу не поняла!

— Дура ты, Женька! Не в смысле — на вкус, а ТАМ — вкусно! — кивала Наташка под стол.

— То ли ещё будет, Наташка. То ли ещё будет! Когда ты распробуешь ТЕМ местом, насколько это вкусно.

Женькина подруга лишь счастливо и пьяненько хохотала.

— Представляешь, через два дня он меня уже так зае… залюбил, что я даже сказала: мол, может, хватит? Передых?! Так он мне ответил, что, понимаете ли, он дисэпойнтмент![89] — Наташка была просто на вершине блаженства.

— Ну, с кем же ж не бывает старика-дисэпойнтмента. Надеюсь только, что он не с серьёзным разочарованным лицом это произнёс?

— Нет, ну что ты! У него отличное чувство юмора. Кто бы ожидал. Он такой же ироничный, как ты. Я вас непременно познакомлю. Вы друг другу понравитесь.

— О, боюсь, понимать вкус шуток друг друга нам будет мешать языковый барьер.

— На следующей неделе я еду к нему в гости. Первый раз на две недели. Только это большой секрет. Ну, как и он сам. Я взяла уже отпуск за свой счёт «по семейным обстоятельствам». Профессор, конечно, устроил допрос с пристрастием, но я держалась молодцом. Знаешь, у меня какая-то неожиданная внутренняя сила появилась. Уверенность в себе. Вот ведь что обычная, как я понимаю, для нормальных женщин «вкусность» может сотворить.

— Я очень рада за тебя, Наташка. Серьёзно. Езжай. Иногда надо переставлять папки на полках.

— Он мне уже сделал предложение и сказал, что мы с Юлькой очень такие… скандинавские женщины. И он сказал, что я совсем не толстая. Даже наоборот. «Вот увидишь!»

— Господи, какие же там местные тогда? — вырвалось у Женьки.

— Иди ты к чёрту! К тому же я в фитнес-клуб пошла. Я тебе говорила, — беззлобно проворчала Наташка и ещё полчаса рассказывала, как всё будет хорошо, лишь на минутку помрачнев, вспомнив о Коле. — Ну ничего, отец, Паша и мама найдут какое-нибудь решение, — привычно скинула она ответственность на родителей. — К тому же там востребованы люди со знанием нескольких языков, низкий поклон Павлу Алексеевичу за то, что заставлял меня заниматься. Медициной я заниматься не буду! Это не моё! Ой, прости. Я тут со своей эйфорией. Ты, кажется, тоже хотела мне что-то важное рассказать.

— Я ушла от Миши.

— Знаю уже. Виталик по секрету всему роддому рассказал. Ты уверена?

— Ну, на то и расчёт был, что Виталик всему свету… Увереннее не бывает. Это не моё решение. Это свыше. Кому-то надоело, что я… Лень рассказывать. Кто-то — не мужчина. И не человек. Не смотри на меня, как на юродивую. Нет, я, конечно, юродивая, но ты на меня так не смотри! — Наташка делала круглые глаза. — Пока Миша пыжит щёки в надеждах, что я перебешусь, и «делает лицо» перед окружающими, новость начала самостоятельную жизнь. Это ерунда, короче. Часть плана. Главное, что вчера я приняла окончательное и бесповоротное, прости за банальность, решение. Ради которого развалили вселенную… Шутка, шутка! Метафора! А то у тебя сейчас глаза из орбит выскочат. И не делай сочувственное лицо и не задавай глупых вопросов. Я хочу жить, понимаешь? Чтобы свежий воздух полной грудью. Чтобы не привычно вкусно, а непривыкаемо сладко. Чтобы всё и ничего. В общем, сложно объяснить. Такое ощущение случается нечасто. Да и не со всеми. Разве в детстве. А потом забывается. Я, к несчастью, помню. Или к счастью? Поэтому и не могу жить так называемой нормальной жизнью.

— Какое ощущение?

— Всё и ничего. Как будто падаешь в бездну, одновременно взлетая в небо. Совершенно ангельское и демоническое… Мгновение и вечность. Забей! — Женька рассмеялась, глядя, как подруга морщит лоб, пытаясь представить.

— Ну, ты всегда была немного не такая.

— Да. Я — не такая. Поэтому не тем приношу лишь разочарование. Поэтому мне нужен такой. Такой же нетакой.

— Всё или ничего?

— Всё и Ничего. Никогда и Навсегда. И что-то ещё… Да не смотри на меня так. Я не чокнулась. В секту не подалась. Зачем дураку секта? Знаешь, я просто ощущаю иначе, чем другие. Вернее, все так могут, но у них есть счастье забытья. А у меня — несчастье живой памяти. Счастье несчастья. Сегодняшняя кесарская… Её муж. Вот они — те, кто проживает непрожитое. Они нашлись. И живут последний раз, чтобы дальше всегда быть вместе. Вечно. И этим уже от них веет. А люди ходят мимо них, разговаривают с ними и ничего этого не чувствуют. А я не просто чувствую. Я заглядываю туда. Там звёздный ветер. И я хочу туда, но не одна. Потому что если я нырну туда сейчас, то буду в вечном одиночестве. Это моя последняя жизнь. Мой последний шанс. Мой дополнительный бонус. Мой ещё один билет на карусель от Отца, слишком любящего своё не в меру капризное и своевольное дитя. Хотя Он знает, что девочка обязательно навернётся с лошадки и сломает себе ногу. Это так мучительно — знать, что твоё создание страдает. Понимать, что оно вредит себе, и страдать больше создания, разрешая и разрешая ему страдать. Короче, где-то именно сейчас, именно на этой планете пересекутся бесконечные множества. Любовь — как вспышка сверхновой. «Если звёзды зажигают…» Я не знаю, как говорить об этом человеческим языком. Наташка, ты веришь во Спасение? В то, что мы когда-нибудь никогда не умрём?

— Я ничего не понимаю, но я люблю тебя. И верю, — серьёзно сказала Наташка.

— Спасибо, Наташа.

— Мне-то за что?

— Я не тебе. Это просьба.

Наташка молча покрутила пальцем у виска.

Они ещё пару часов болтали обо всём на свете, прежде чем разойтись удивительно просветлёнными. Это так редко случается с женщинами… Впрочем, настоящая дружба, как и настоящая любовь, — сущности бесполые.

Как дождь. Как ветер. Как Бог.

* * *

«Не тормози резко на обледенелой брусчатке! Не тормози резко на обледенелой брусчатке! Не тормози резко на обледенелой брусчатке!»

Проклятый внутренний голос. Он всегда появляется когда захочет, и, как правило, слишком поздно. Всего лишь за мгновение до.

Мгновением после раздался страшный металлический скрежет, и мир разлетелся вдребезги.

Она умирала от холода и голода в каменной пещере, потому что Он не вернулся, а она не умела сохранять огонь и добывать себе пищу.

Она умирала от горя и отчаяния, потому что Он не вернулся из Крестового похода, а она не умела жить без него.

Она умирала от боли и страха, потому что Он ушёл, а она не умела жить без Него.

Она умирала на операционном столе, потому что Он боялся, что она умрёт, а она не умела жить без Его уверенности и смелости…

Она умирала тысячи тысяч раз, зная Его.

Она умерла, и маленькие смешные башмачки стали такими ненужными.

Она умерла в страшном металлическом скрежете жалости к кармическим несоответствиям, так и не узнав Его.

И мир разлетелся вдребезги… Ему незачем стало быть… И Его не было Вечность…

А через мгновение…

В начале сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою.

И сказал Бог:

— Блин! Коза драная, какого ж ты так носишься?! Эй, девочка! С тобой всё в порядке?

«Господи, как же я устал сдыхать! — возопил Женькин внутренний голос. — Ты, как справедливо заметил этот поп в кепке и очках, коза драная, хотя бы не помнишь ничего. А я — твой вселенский код, многоголосье «я», твою мать! Именно я помню холод, голод, горе, отчаянье, боль и страх этих тысячей тысяч раз, и эти нелепые маленькие башмачки, и этот свежий, как бесконечная древность, страшный металлический скрежет, и ожоги от искр сварки, которой твоё мёртвое тело вырезали из этой жестянки! И Его, в очередной раз разнёсшего эту Карусель на куски, чтобы спасти своё Создание. Чтобы спасти Творение. Чтобы взять в свою руку ладошку любимого ребёнка, неотъемлемую частичку себя! Взять и опять отпустить!»

— Прекрати истерику! Я почему-то на сей раз всё отчетливо помню, — сказала Женька престарелому водиле, который вынырнул неожиданно из-за поворота прямо у неё перед носом. — Ты что, совсем ничего не видишь? Я на главной, идиот!

— Так я думал, успею, — развёл руками пожилой дядька. — А ты скорость прибавила, я чуть не обделался, а ты как затормозишь. Я подумать только успел: «Поделом мне». А тут такой грохот раздался. Как будто небоскрёб где-то рядом взорвали, а не две жестянки стукнулись. Я даже на секунду глаза закрыл со страху и как будто вырубился. Выскочил — и ничего. Тютелька в тютельку затормозила. Даже не «поцеловались». Не могу понять, что грохотало-то? А ты вроде как окаменела. Я и заорал с перепугу. Извини за «козу».

— Ладно, вали отсюда быстрее, дед. Мне тут выпить надо и беседу добеседовать. И в следующий раз аккуратнее. Не все «козы» и «тёлки» на крутых тачках вменяемые. И это… Свечку поставь. Хочешь в церкви, а хочешь — себе в задницу. Главное, когда зажигать будешь, повторяй: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!»

«Чайник» не заставил повторять дважды и, усевшись в свои видавшие виды «Жигули», быстро унёсся в вечерние сумерки.

Женька срулила к обочине и, достав бутылку коньяка из сумки, произнесла:

— Ну что, за Свет? Ты, кажется, хотел сказать: «Да будет Свет». И, пока я не напилась окончательно, сделай так, чтобы у тёти Лиды тоже всё было «в Начале», а? Переставь папки, дорогой Папочка, будь любезен. Спасибо.

В общем, самое место для финального кадра с надписью:

«КОНЕЦ».

Но зритель, то есть читатель, останется недоволен и быстренько запишет автора в последователи латиносов или в постнеомодернисты. Между тем автор самый что ни на есть обыкновенный рассказчик и не то чтобы атеист… Скорее последователь Вольтера и поклонник берклианской философии. Так что попросим автора хором заткнуться уже со своими ремарками и завершим нашу небольшую повесть в лучших традициях реализма.

Наталья Ивановна, ныне гражданка Швеции, живёт тихо, мирно и спокойно в сытом пригороде Стокгольма. Её муж — школьный учитель. Она работает в банке переводчиком. После окончания рабочего дня — около четырёх часов пополудни — они садятся в свои машины и едут домой со скоростью не более сорока километров в час. По дороге Наташа забирает из школы красавицу Юлию. Шведский муж готовится к декретному отпуску — Наташка уже на 30-й неделе беременности. Эта идиллия стала возможна благодаря тому, что Наташкин отец Иван подёргал по просьбе Павла Алексеевича все свои многочисленные ниточки в медицинском мире, где его имя, некогда нелюбимое тётей Лидой, имело значительный вес, и ему принесли справку о смерти некоего Николая Малярчука, дай бог последнему долгие годы жизни. История же о девушке Лиде и её молодости, полной половых и эмоциональных перипетий, так никогда и не выплыла наружу, храни Господь от ревматизма крылья того ангела, что пролил на папки с тесёмочками и надписью «Дело №…» свой чёрный горячий, как адовы сковородки, кофе.

Тётя Лида, выйдя на пенсию, готовится переехать на ПМЖ в Швецию. Павел Алексеевич тихо сопротивляется изо всех сил. Не потому, что боится перемен, — ему не привыкать. А потому как опасается, как бы русская мама и бабушка не залюбила насмерть всё вокруг в спокойной Швеции. Впрочем, рано или поздно всё равно будет так, как хочет тётя Лида. Наташка пока придумывает ей всяческие благотворительные работы. Правда, боится, что мама в одиночку справится со всем Стокгольмом. Но зря они все так боятся. Потому что у тёти Лиды есть новая тайна: с Женькиной подачи она стала писать детские сказки. Удивительно милые, обо всём на свете — об именах, о любви, о дружбе, о предательстве и о прощении. В них нет мистики, морализма и ханжества. Они удивительно светлы, по-детски наивны, но ироничны и мудры. Одно крупное издательство уже подписало с тётей Лидой договор и пообещало сделать детские сказки бестселлером. Так что Швеция на некоторое время спасена от слишком сильной русской любви. Павел Алексеевич очень стар и очень счастлив. Свет с ним был всю жизнь. Теперь к освещению присоединился блаженный покой.

Семья из большого сильного мужчины и сорокалетней женщины, похожей на ребёнка, с двумя дочерьми — большой и маленькой — окончательно переселилась за город. Им и раньше — с тех пор, как они обрели друг друга, — больше нечего было желать, а Бог любит свои удачные комбинации, потому продолжает их холить и лелеять. Мужчина и женщина мало внимания обращают на своих детей, спокойно отправляя гулять их по лесным тропинкам в сопровождении дядюшки-ангела. Чтобы окружающих не пугал мужик с крыльями, он прикидывается огромным, устрашающего вида ротвейлером. Он неспешно следует за девочками, прикрыв умные ироничные глаза, в которых отражается Вечность, бархатными веками с роскошными собачьими ресницами.

Иван — светило эндоскопической хирургии и так увлечён своей профессией, что видит мир лишь в окуляр микроскопа. Он счастливый человек. И счастье его в беспамятстве и эгоизме. Такое тоже бывает.

О совсем проходных персонажах автору мало что известно. Коля женился в четвёртый раз, покорив очередную доверчивую дурочку рассказами о невероятной жестокости предыдущих доверчивых дурочек. Женщины любят жалость. У некоторых эта любовь — кармическая.

Виталий Анатольевич сделал ремонт. Любит жену, что не мешает ему периодически ей изменять, и обожает детей, с первозданным пылом занимаясь их воспитанием. За слово «жопа» и «пидорас» он штрафует их деньгами. За пятёрки — платит.

Михаил Петрович женился на хорошей девочке-интерне, и в этот раз у него всё как у людей. Девочка терпеливо-сочувственно выслушивает истории Мишиной мамы о прежней жене-суке, жене-шлюхе, жене-твари, разбившей Мишину жизнь. У неё даже хватает сил не курить при этом.

«Поц в кепке и очках» оказался отличным сантехником и как-то раз починил Женьке стояк в съёмной квартире за просто так. Она и понятия не имела, кто придёт, когда вызывала сотрудника ЖЭКа.

О самой Женьке автору известно очень многое. Но он вам ничего не расскажет, кроме того, что Женька — вы помните? — полноприводный внедорожник, а небесная канцелярия с особой тщательностью следит за «пропащими». Тысячу долларов ей дал мужчина, чьи дети прогуливаются по лесу в сопровождении архангела-ротвейлера. Она просто вышла покурить в приём после операции. Он подошёл и спросил:

— Вы Евгения Владимировна?

— Да. С вашей женой всё в порядке. Минут через двадцать вы сможете к ней зайти ненадолго. А вечером, если хотите, можете прийти и остаться на ночь. И с ней, и с ребёнком всё в порядке. — Она ободряюще улыбнулась.

— Возьмите. — Он протянул ей сложенные пополам стодолларовые купюры. Не возражайте! — Женька открыла было рот, но он жестом упредил поток слов. — Это не за работу. И не потому, что я такой щедрый. Это для того, чтобы не застывать в пространстве. — Он улыбнулся. — У вас такие глаза, как у моей жены, когда я увидел её впервые. Глаза потерявшегося в Вечности ребёнка. Не волнуйтесь. Теперь вас найдут. Очень скоро у вас будет исключительно и только своё. Чьим исключительно и только своим будете вы. Круг замкнётся, и больше не будет никаких спиралей-калачиков. А это просто так. На башмачки.

— Спасибо, — пробормотала изумлённая Женька. — Откуда вы знаете про…

— Я знаю то, что больше знания. Что-то ещё… — Он подмигнул Женьке, развернулся и зашагал к своей машине.

— Я… Я… Что это?! — прошептала Женька.

— Архангелы называют это любовью! — крикнул он, не оборачиваясь.