Акушер-Ха! (сборник) Соломатина Татьяна

Коньяк

Насчёт «мазали» — я помню. Чем-то мазали. Щипало-холодило. Даже полегчало немного. Потом — «тужься!». Бульк — и живот свободный. Потом одрябшее брюхо в горсть, вцепившись в глаза поверх маски. И команда — «тужься ещё раз!». Бдмыльк — послед родился.

Лена

В те стародавние времена, когда мой паспорт показывал на десять лет меньше, я трудилась изо всех моих молодых сил в родильном доме. У меня даже были друзья не на рабочем месте, хотя виделась я с ними редко. С одной подругой не виделась давным-давно. С её свадьбы. Где-то восемь месяцев назад. Видеться не виделась, а по телефону общалась регулярно. Потому что подруга была беременна ещё на свадьбе. Познакомились мы с ней ещё в alma mater благодаря её брату. Брат учился на лечебном факультете, а Лена — на стоматологическом. Но в отличие от Милочки Лена не была ни гламурна, ни высокомерна, ни чрезмерно истерична. Она была красива, умна и мнительна ровно настолько, насколько может быть мнительная красивая и умная беременная. То есть — на много.

Лет ей было уже тридцать. Или ещё. В общем, это с какой точки зрения посмотреть. Как по мне — так ещё. Как по МКБ десятого пересмотра — так уже. Для первых родов. Лена об этом смутно догадывалась, но особо не тревожилась. Она качественно чинила людям зубы и в органы, не сопредельные с ротовой полостью, особо не лезла ни руками, ни советами. И правильно делала. Родов, впрочем, она опасалась. Не столько из-за возраста, сколько из-за огромного количества родственников-врачей до седьмого колена по вертикали и до седьмой воды на киселе по горизонтали. Мама у неё была педиатр, папа — гастрохирург, брат — уролог, дядя — терапевт, двоюродный брат — психиатр. И все давали ей советы и предлагали помощь. Находили угрожающие симптомы и делали неблагоприятные прогнозы. То есть всё как положено в узком семейном кругу.

У Лены хватило ума забить болт на советы родни, пригрозив им отлучением от бормашины, и госпитализироваться ко мне. Но её папенька не дремали-с. Они-с позвонили нашему начмеду и попросили взять дело «на контроль».

Начмед начала рьяно осуществлять контроль с того, что с порога палаты, не осмотрев, не выслушав и не изучив, заявила Лене, что она уже «перезрелая груша» и дело, скорее всего, закончится кесаревым сечением. Моя подруга не была настроена на подобный исход дела, а за «перезрелую грушу» вообще оскорбилась до глубины души и весь день ворчала. И тут я не могла её не понять. Успокоив, что, мол, хорошо, что падалицей не назвали, а то наша начмед очень даже может, я изрекла глубокомысленную сентенцию, мол, утро вечера мудренее, не печалься, Алёнушка, нет такой лягушачьей шкурки, что в доменной печи не горит. Наутро начмед, осмотрев Лену на кресле и скептически нахмуря брови, изрекла глядя на перчатку:

— Ткани ригидные[51], Татьяна Юрьевна, скорее всего, будем оперировать!

— Может, дородовую подготовку назначим для начала, Светлана Петровна?

— Ну, попробуйте пару дней, хотя при таких ригидных тканях… Сколько абортов сделала? — обратилась начмед к моей угнетённой такими речами подруге.

— Пять! — злобно буркнула она и добавила умоляющим голосом: — Мини.

— Вот! Пять абортов, ригидные ткани, шейка длинная и закрыта напрочь! О каких родах через естественные родовые пути может идти речь! — не успокаивалась неугомонная начмед, не обращая внимания на помрачневшую до предгрозового состояния Лену.

— Светлана Петровна, предполагаемый срок родов ещё только через неделю, давайте не будем ничего планировать. Пусть его пока идёт, как идёт, — пошла я на смертельный риск, заявив такое начмеду при интернах и акушерке. Дело в том что по щекам моей беременной подруги уже покатилась первая слеза.

— Сердцебиение ещё не страдает? — строго воззрилась на меня начмед из-под очков. Лена схватилась за сердце.

— Не страдает и страдать не собирается! — рявкнула я, протянув историю Светлане Петровне: не верите своим и моим ушам — вот есть запись кардиотокограммы!

— Ладно! Надеюсь, успеем! — вошла в раж начмед. — Сегодня вечером я уезжаю на конференцию. В пятницу вернусь, и прооперируем! Планируйте на пятницу, Татьяна Юрьевна! Очень ответственная девочка, тем более её папа звонил — мне не нужны неприятности! А Лене, надеюсь, нужен здоровый ребёнок!

Я не буду вам рассказывать, что Лена говорила папе по телефону, — это не для слабых ушей, не смотри, что она стоматолог-терапевт, а не челюстно-лицевой хирург. Благими намерениями, дорогие мои, благими намерениями… Сами знаете, что и куда вымощено.

Разобравшись с текущими делами, я пришла к Лене в палату. Она сидела на кровати и смотрела в одну точку. Одной точкой была литровая бутылка прекрасного коньяка, которой её снабдил супруг при госпитализации с целью протирать соски. Ну да, на протирание сосков меньше, чем пятизвёздочного литра, никак не хватит. Это вам любой разумный человек подтвердит.

— Как думаешь, если я долбану грамм пятьдесят, хуже уже не будет? Там же уже все органы и всё такое, да?

— Лен, всё прекрасно, а будет ещё лучше! — с пафосно-восторженными интонациями старой девы, спасшей котёнка, заголосила я. Конечно, грамм пятьдесят можно — хуже уже не будет!

— Ну, тогда сто… Да. По сто. Разливай!

Ладно. Но только по сто — и всё, договорились? Ты всё-таки как-никак беременная. Мне можно, потому что я сегодня не дежурю и рабочий день у меня уже закончился. К тому же драгоценный начмед не то что не в лечебном учреждении, а даже не в городе, потому что уже едет на паровозе на свою конференцию, семь футов ей под килем, чтоб она уже была здорова. Ты на неё не обижайся. Она баба грамотная, но перестраховщица и трусиха — работа такая. Ей тебя прооперировать спокойнее. И быстрее. А папе она показаний на уши навешает. Я же их сама собственноручно и запишу в историю родов и в операционный протокол. Никто не придерётся.

— Не хочу кесарево! — глухо простонала Лена, разливая коньяк для протирки сосков по пластиковым стаканчикам. — Хочу так рожать.

И мы выпили за «так рожать».

— Как думаешь, если я закурю одну сигарету не в затяг, хуже уже не будет? Там же уже все органы и всё такое, да?

— Лен, всё прекрасно, а будет ещё лучше! — расслабившись от ста грамм спиртного залпом на голодный желудок, умильно засюсюкала я. И закурила. Благо Лена лежала в отдельной «блатной» палате с тамбуром, санузлом и кондиционером. Лена вытащила у меня из пачки сигарету и глубокомысленно затянулась.

— Как думаешь, если…

— Лен, марихуаны с собой нет!

— Да нет! Кофе я хочу. Нормальный натуральный кофе без молока. Крепкий, как моя жопа в семнадцать лет.

— Ща!

Я метнулась в родзал и, прихватив с собою Зюзю и крепкий кофе, вернулась к Лене в палату. Лена уже довольно хихикала, передразнивая манеры Светланы Петровны. Зюзя делала страшно серьёзное лицо, как и положено ответственному дежурному врачу Не забывая, впрочем, наливать. Спустя час ёмкость с жидкостью для протирки сосков была пуста. Зюзя заказала пиццу по телефону. А Лена заказала мужу ещё литр коньяка для протирки сосков. И мы продолжили.

Спустя некоторое время к нам присоединились Ленин муж и постовая акушерка. А ещё минут через двадцать — анестезиолог. Лена, хихикая, рассказывала нам сексуальные истории из ранней юности. Разумеется, когда опять закончилась жидкость для протирки сосков, муж снова был отослан за оной. Зюзя говорила, что мы идиотки, а её посадят. Я уточняла, мы ли идиотки, если посадят её. В общем, милое дружеское непринужденное party. После того как анестезиолог, пользуясь временным отсутствием мужа, ущипнул мою подругу за соски, она призывно завизжала, как кошка в марте, и даже уписалась от счастья. Потому что муж её сильно берёг и уже месяца два как не щипал ни за соски, ни за зад, ни за какие другие места.

— По-моему, я не только уписалась, но и сексуально возбудилась! — хихикая, сообщила нам Лена. — И что-то сильно много уписалась и как бы не совсем из того места, — уточнила она.

— Ну, ещё по пятьдесят, и пойдём на кресло! Потому что, сдаётся мне, воды у тебя отошли к такой-то матери! А ну, встань! — Зюзя была очень серьёзна. Всё-таки ответственный дежурный врач.

Лена привстала. Под ней растекалось светлое мокрое пятно.

— Мочой вроде не пахнет, — доверительно сообщил нам анестезиолог. У нас случился приступ хохота.

— Ну, пошли на кресло! — скомандовала Зюзя, и мы пошли.

Ленка, хохоча, вскарабкалась и приняла исходную позицию. Зюзя сосредоточенно изучала недра.

— Ну вот, Татьяна Юрьевна! Шейка укорочена до полутора сантиметров. Открытие два сантиметра. Подтекают светлые околоплодные воды. Извольте сами посмотреть.

Я надела перчатки и изволила. Да, действительно. Ригидные ткани чудесным образом становились эластичны и растяжимы не по часам, а прямо под рукой!

— А можно я? — сказал Серёжа.

— Ты — анестезиолог! Тебе пальцы в другое отверстие совать, если чего! Но если Елена не против, то мы дадим тебе посмотреть!

— Против, против! — прохохотала Ленка. — У меня раздражение после бритья, вот! Там не очень красиво, так что не надо никому смотреть! К тому же чего ты там не видел?

— А я с закрытыми глазами посмотрю! — заканючил Серёжа.

— Хорош паясничать! — рявкнула Зюзя. — Быстро пошли ещё по сто, доедим пиццу и в родзал переведёмся!

— Прихфатыфает? — строго спрашивала Зюзя, быстро жуя пиццу и не забывая щедро отпивать коньячок.

— О! А! Да! — смеялась Ленка.

— Ну, щас доедим и пойдём оболочки плодного пузыря разведём, правильно, Татьяна Юрьевна?

— Слышь, Зюзя, правильно-то оно правильно, да только, может, начмеду позвоним? Ведь, если чего, вжарят обеих — и меня, как ординатора, и тебя, как ответственного дежурного врача.

— Стетоскоп! — проорала Зюзя в акушерку.

Та мухой бросила едва подкуренную сигарету и понеслась на пост за трубкой.

— Нормально! Как космонавт! — вынесла вердикт Зюзя, приложив инструмент к Ленкиному пузу.

— Ритмичное, ясное, чего ещё надо! Какое, на фиг, кесарево. Но ты Петровне позвони! — тыкнула она в меня пальцем.

— Да ты чего?! Меня уже и на работе-то нет!

— А хотите, я позвоню? — икнула весёлая Ленка. — Кстати, тётки, у меня живот вот так вот делает — раз! — и твердеет, потрогайте!

— О, а вот и она, регулярная родовая деятельность! Звони Петровне, Лен!

Начмед была вне зоны действия сети. Все очень обрадовались и позвонили Петру Александровичу, который всегда оставался и. о.

— Делайте чего надо, только если что, чтобы мухой мне доложить, поняли?

— Ага!

— И это… Сам вас приучил, конечно. Ну, вы свою норму знаете. Кроме Зюзи, конечно, — вздохнул наш учитель.

Муж был отослан за следующей бутылкой. Муж у Лены был не дурак и через полчаса стоял на пороге палаты уже с тремя ёмкостями жидкости для «протирки сосков» и почему-то с цветами.

— А они в родзал поднялись! — радостно известила его акушерка, вынося следы должностных нарушений собственноручно. Ни к чему санитаркам знать лишнего. И так весь этаж уже в курсе, потому что хохотали мы громко да и надымили, как крекинговое производство.

— Что, уже?

— Чего она тебе, кошка? — надулась акушерка. — В родзал — не значит раз! — и выпрыгнул, как кролик из-за куста. Это, брат, делов часов на восемь как минимум.

На мужа надели бахилы, халат и маску. Мы же с Зюзей пребывали в расхристанном состоянии — в одних пижамах. Потому что коньяк он не только соски укрепляет, а ещё и сосуды расширяет. Нам было жарко.

— Ленке коньяка больше не наливать!

— А сигарету? — канючила Ленка между схватками. К слову сказать — регулярными и нужной силы.

— Нет! — строго отрезала Зюзя, разводя оболочки околоплодного пузыря. — Санэпидрежим!

Лена родила через десять часов. Как по нотам. Это были классические роды. Потужной период был не менее прекрасен, чем период раскрытия. Ни разрыва, ни ссадины. «Ригидные» ткани тридцатилетней «перезрелой груши» не подвели. Мы все слишком индивидуальны, чтобы загонять нас в прокрустово ложе шаблонов. Особенно из лучших побуждений.

«Пятиминутку» Пётр Александрович провёл, как всегда, за пять минут, в отличие от Светланы Петровны. Начмед наша была слишком занята конференцией и осведомлялась лишь о ЧП в роддоме. А ЧП не было. Всё было прекрасно и удивительно. Кроме стойкого запаха хорошего коньяка в родильном зале и храпа так и не пригодившегося анестезиолога. Впрочем, почему это «кроме запаха»?

P.S. История от начала до конца — художественный вымысел. Не повторять. Опасно для жизни начмедов!

P.P.S. Ну и пьянству бой, разумеется! Слава России!

Ургентный звонок

Давным-давно, когда я ещё не знала, что ток — это направленное движение электронов преимущественно на север, а фамилия Эйнштейн вызывала исключительно юго-восточные ассоциации, я работала в родильном доме.

Он стоял особняком — в смысле обособленно, — потому что не в традициях русского дворянства было объединять пятиэтажные «дворовые» постройки с «высотками» палат главного корпуса многопрофильной клинической больницы.

И не в традициях было спать по ночам на дежурстве, но…

Как-то уж так вышло. В родзале было пусто. И даже немного гулко. По коридорам не шаркали роженицы-шатуны и санитарки не елозили швабрами, ритуально гремя цинковыми вёдрами и рисуя на кафеле магические круги… Тиха роддомовская ночь. Долетишь до середины ночного дежурства — не смотри вниз…

Кстати, вас никогда не интересовало, что будет, если, падая во сне, вы долетите до конца? Я всегда просыпалась. Проклятый инстинкт самосохранения. Сегодня, падая камнем вниз с огромной высоты без парашюта, дельтаплана или каких других приспособлений, я наконец заинтересовалась, правы ли все эти индейцы племени яки и прочие приверженцы прикладной эзотерики, что если, падая во сне, ты долетишь до конца, так ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО долетишь до КОНЦА? Да так, что ни один травматолог уже не поможет?

Так что где-то там, в глубине своего научно-исследовательского сна, я решила не просыпаться. Не просыпаться до тех пор, пока хаос мистики не будет разоблачён, обнажив стоящую за всем этим истину — очень чешется колено…

И вот, когда бездна уже совсем готова была обнаружить дно, откуда-то сверху протрубили ангелы Господни. Очень звонко. Я бы даже сказала — ургентно…

Тут я должна пояснить неискушённому читателю, что это такое — ургентный звонок. Как и любой звонок, он начинается с кнопки, которую кто-то жмёт, приводя в движении электроны. После чего они начинают направленно двигаться преимущественно на север и поэтому громко ругаются и звенят по дороге. А может, как-то иначе — я в физике не сильна. А давят на кнопку ургентного звонка, если привезли что-то очень тяжёлое. Не два ящика водки ко Дню космонавтики, а в смысле состояния. Шок, например. Кровотечение. Отслойка. Неотложное состояние то есть. Требующее немедленного вмешательства. Когда звенит этот самый звонок — врач должен хватать что надо и бежать быстрее в сторону пациента, иначе тот из неотложного состояния отчалит в состояние временно отложенное, где не предъявляют никаких жалоб, где нет ножевых и пулевых ранений, где не умирают от тромбоэмболии лёгочной артерии и геморрагического шока[52]. Где всем хорошо, потому что два раза за одно и то же не судят. Так что врач, заслышав такой звонок, должен срочно прибыть в чём есть и не допустить этого самого «хорошо». Потому что нет в медицине состояния «хорошо» или «плохо». Есть состояние удовлетворительное, средней тяжести, тяжёлое и крайне тяжёлое. И вот врач прибегает на звон и делает из крайне тяжёлого состояния состояние тяжёлое или средней тяжести. А потом — удовлетворительное, и этим, собственно, удовлетворяется. А «хорошо» пусть каждый потом сам себе делает. Если врачи будут всем делать хорошо, то уже не врачи они никакие, а… А если он не прибежит вовремя, то врачу его гражданская совесть, начмед, главврач, гор- и облздрав и всякие прочие летальные комиссии и юридические лица сделают состояние, не совместимое с жизнью. То есть «хорошо»…

Простите, я, кажется, увлеклась размышлениями вместо объяснений.

Короче, ургентный звонок — это такая тревожная кнопка на пульте охраны. Забыли вы, например, код отключения своей сигнализации — к вам через десять минут приедут «маски-шоу» с автоматами. И вы им будете показывать паспорт с пропиской. Если, конечно, они не новички в своём нелёгком деле и разберутся, что к чему. А если не разберутся, то вы можете оказаться прописанными в тяжёлое состояние. Не забывайте коды.

Вот и врачи бегут по ургентному звонку, но ещё быстрее и без автоматов. Бегут и не знают, что именно их там ждёт. Но всегда знают, что ничего хорошего.

Я вскочила — и побежала. Хотела было написать «в чём мать родила», но это была бы неправда. Потому что мать меня родила в околоплодном пузыре, а на дежурстве все доктора спят в пижамах. Видали сериал «Скорая помощь»? Вот в таких и спят.

А я в пижаме не только сплю, но ещё и лечу, как реактивный истребитель, и тут — трубят на самом интересном месте, должном разрешить извечный архиважнейший для человечества вопрос: «Что будет, если ты таки приземлишься во сне?» Я пикирую и… вскакиваю с кровати и несусь в приём. И туда же топочут санитарки, и, слышу, уже служебный лифт спускается, потому что анестезиологи спят на пятом. Ожил «родимый аквариум». Рыбы заметались, сбились в косяк и стаей — в приёмное.

Прибегаем, а там… Стоит испуганный интерн — без году неделя в роддоме. Он хотел на улицу пойти покурить. А там темно. Он выключатель нащупал и включил. Ну, чтобы, значит, никого не беспокоить.

Сука!

Нет. Мы его не били. Мы его послали за сигаретами. Всё одно уже не уснуть. Санитарки вёдрами начали греметь. Дамы из послеродового по своим делам — тапками шуршать.

А вообще-то слава богу, что это интерн в ту ночь просто случайно нажал ургентный звонок. Чего ругаться-то? Главное, что никого не привезли в крайне тяжёлом и тяжёлом. Главное, что кому-то, значит, всё ещё удовлетворительно. Или около того.

Жаль, правда, что я так и не узнала, что же будет, если во сне до конца упасть. И почему именно в этот момент интерну приспичило покурить? Самое смешное — он некурящий вообще-то. Про «покурить» — он так, со страху нам сказал, потому что про «покурить» в роддоме поймут, а вот про «воздухом подышать», когда все спят, — могут и навешать. А вдруг?.. Да нет — обычный интерн. Я его потом сто раз видела в операционном предбаннике — нет у него никаких крыльев. Хотя Бог большой шутник — у него порой такие странные ангелы. Совсем без крыльев. Хоть и некурящие.

Автослесарь, духовное акушерство и все-все-все

Сдохла на трассе моя «Нива». Я к обочине на голой инерции срулить успела и сижу, курю бамбук. Покурила — подсос, сцепление, зажигание — ничего. Убрала подсос, газ в пол, зажигание ничего. Открыла капот, подёргала за волшебные пимпочки, что супруг показывал. Газ в пол, зажигание — ничего. И звуки моя «Нива» издаёт нежизнерадостные. То есть, чую, прогноз неблагоприятный. Пациент скорее мёртв, чем жив. Ну, думаю, хорошо, что я сегодня тёплую куртку и ботинки надела. А то ведь я могу в пижаме и тапках ездить. Домой-то доберусь, а вот что с машиной делать? Голосовать на трассе? Не смешите меня. Куртка на мне норковая, в кошельке денег достаточно на бутылку, рядом лес — не-не-не, увольте. В общем, покурив ещё, я осознала, какое счастье быть замужем за любящим, а не то — эвакуатор, хмурые работяги, миру мир. И нервы. А так я мужу позвонила и сижу уже не нервничаю. Ну, почти. Потому что он пообещал за мной кого-то пригнать и дал ЦУ сразу на СТО отволочь. А «почти» заключается в том, что если вы не болтались на тросе со сдохшей «Нивой»… Это как оргазм. Кто не испытал — не имеет смысла рассказывать. Сразу понимаешь, зачем в организме мускулатура, особенно всякие бицепсы-трицепсы.

Сижу, курю. Размышляю о нелёгкой судьбе автослесарей в наше нелёгкое время. Димка — хороший парень был. Руки золотые. Но мозга нет. И печень ни к чёрту. А как напьётся — так вообще засада. На Дальний Восток недавно свалил, потому что тут ему уже никто на водку не даёт. Даже на пиво. Только в тыкву с ноги.

Спустя двадцать минут подъезжает «Волга». Я, обречённо вздохнув, выхожу, и тут — о чудо! — я вижу, что в машине сидят целых два дядьки, а не один новый наш автослесарь Андрей. Они меня в «Волгу» усаживают, домой отвозят, я им — ключи и документы, они мне за что-то: «Спасибо!» И уехали. Я от счастья начинаю не только курить, но и пить сливовицу. Это такая фруктовая хорватская водка. Ну, потому что холодно и за руль уже не надо. Даже не мечусь и лишний раз воздух не сотрясаю, мол, когда будет готово, ах, почему мир ко мне так жесток и всё такое. Зачем драгоценную энергию тратить?

На следующий вечер Андрей пригоняет мою «Ниву», а за ним «лягушонка в коробчонке». В смысле — наша приятельница на «Оке». Автослесаря увезти из нашего лесного захолустья. Я думаю, как же он в «Оку»-то поместится. Приятельница-то с воробья размером — ей «Ока» самое оно. А новый наш автослесарь Андрюша — он чуть меньше негра из «Зелёной мили» и такой же милый, спокойный, улыбчивый и стесняется. Это стеснение меня и подкупило наповал — он в четыре раза больше меня, а краснеет и ямочки на щеках. Позвала их, короче, кофе пить, чай, не зверь я какой.

Он в креслице соломенное вжался — оно скрипнуло, прям как моя «Нива» перед тем, как сдохнуть. «Фигня! — подумала я. — В «Икее» уже два года как финальная распродажа, там этих кресел на каждого китайца по два, чтобы я хорошему человеку кресло жалела!»

Ну вот. Сидим, пьём кофе. От водки он отказывается. Слава богу. А то у меня уже и нет. Приятельница кота на руки — цап! Ненавижу котов-предателей! И приятельниц. Потому что пауза повисла. Этот краснеет и огромный, эта — кота гладит. А я что?

И тут — а как же, конечно! — приятельница ляпает, что я акушер-гинеколог и пишу всякие забавности на эту тему. И говорит ему: «Расскажи!» Он ещё пять минут покраснел и рассказал мне такую вот историю.

«Заехал я к приятелю прошлой осенью. Холодно уже, ноябрь, уж роща отряхает и всё такое. Мы с ним сто лет не виделись, а я в тех местах случайно оказался. Дай, думаю, зайду, без звонка, без предупреждения. Будет дома — хорошо. Нет — не судьба.

А он — дома. Значит, судьба. Я бутылку водки из машины достал. Две. Потому что решил у него заночевать. У него коттеджик не такой уютный, как у вас, ну да мне много и не надо, а ему вообще по барабану. Тем более у него на столе одна уже стоит. И они с женой ругаются. Очень мне обрадовались. Жена только огромная такая. Толстая. Она обычно тощая, как жердь, а тут то ли от пьянки опухла, то ли от голода. Но такая же стервь, как была. Я его спрашиваю:

— А чего это с ней?

— Да на сносях она. Третий раз уже. Забодала, блин, рожать.

Ну, я по-мужски посочувствовал и с темы съехал. Стали о жизни, о добре-зле рассуждать. Философствовать, в общем. А эта ходит и зудит, и нудит, и бурчит, сил никаких нет, весь праздник жизни и радость встречи своей гундёжкой портит. Он ей говорит:

— Пойди мухой воды из колодца принеси и печку растопи! Человек с дороги, помыться бы, да и холодно у нас — жуть.

Она ему начала опять двадцать пять, дырку в голове делать, что дров в хате нет, все в поленнице. Блин, что за бабы, трудно дров натаскать, пока мужики мировые проблемы обсуждают. В общем, он ей слово волшебное сказал и жест волшебный сделал — пошла как миленькая. Она во двор вышла, а я ему говорю:

— Слушай, неудобно как-то, она ж беременная, может, поможем?

— Сама…

Ну, сама так сама, не буду я в чужие взаимоотношения лезть. Приходит минут через десять и говорит ему:

— Что-то у меня живот болит.

— Ну и хрен с ним! — отвечает приятель и стакан водки ей налил. Она выпила и давай голосить, мол, жизнь ты мне испортил, говорила мне мама… — обычная бабская песня.

— Какая мама тебе говорила? Та, что на кладбище отдыхает с твоих одиннадцати лет? Ну, та, что ханку жрала беспросветно, пока не скопытилась?

И давай они родственников по седьмое колено с обеих сторон материть почём зря. Она ещё стакан навернула, заголосила и во двор выбежала.

— Слушай, ну совсем как-то не по-людски. На сносях, и живот болит.

— Ну и хрен с ней! — На этой сентенции мы опять к теме американского мирового господства вернулись.

Через полчаса мне как-то не по себе стало. Нет бабы его. А он — кремень! Водку глушит, лицо суровое, уже изложил мне план управления Россией. Я ему говорю:

— Слышь, с Россией потом разберёмся. Идём бабу твою поищем.

— Ну, пошли поищем, к хренам собачьим! — вдруг добродушно согласился он.

Выходим мы во двор. А у него там сразу яблоня старая такая, ствол толстый, ветви до земли. И под яблоней баба его лежит. А только первый снег выпал, и вокруг неё он красный весь. Приятеля стошнило, а баба стонет. Я думаю, чёрт с ним, с приятелем, к бабе подошёл, говорю ей:

— Ты как?

— Да нормально, ножницы и простыню принеси! — И скривилась и ноги раздвинула. Оттуда ещё что-то лезет, а на груди — только заметил — младенец весь в соплях каких-то и ошмётках. Я бегом в дом, сгрёб с их кровати какое-то тряпьё. Ножниц не нашёл, нож со стола схватил и мухой во двор. Счастливый папаша уже всё крыльцо заблевал. А баба верёвку, что от ребёнка тянулась, пополам сложила и ножом — хрясь! Тут уже и меня стошнило прямо под яблоню, потому что я многое видал, но такое…

В общем, очухался кое-как, морду снегом утёр и в дом. А счастливое семейство уже за столом восседает. Ребёнка запеленали и в койку положили. Ну, налили, выпили за здоровье новорождённого, и я от них ноги сделал к чертям собачьим. Лучше, думаю, пусть у меня права за пьянку заберут. Выхожу во двор, а там какой-то приблудный бобик под яблоней копошится. Господи, так мне страшно стало, что я в тачку и по газам».

Вот такая история о духовном акушерстве в век нанотехнологий. Кстати, очень приятный автослесарь. На самом деле. Приятельница сказала, что он свою роль в этой истории приуменьшил. Потому что на самом деле он и бабу в дом на руках отволок, и мужу её пару раз по харе вмазал, потому что тот её бить собирался. Слава России, что ли? Перинатальным матрицам её и автомобилестроению. А если вы думаете, что история была где-то в Нижних Любенях или Уганде в кошерном Средневековье, то ничего подобного! Пятьдесят километров от МКАД в 2007 году от рождества Христова.

Тяга к жизни

Поздним-поздним вечером, когда я ещё не была эгоистичной бездельницей, а напротив — альтруистично трудилась акушером-гинекологом, мне позвонила некая дама, мол, «от Мариванны, которая вторая жена Петрастепаныча, а первая его у вас рожала, ну помните?» Типа, они у меня все в бальную книжечку записаны, ага. И сказала, что у неё срочная проблема. Потому что завтра из дальних странствий возвращается муж, а у неё какое-то перепелиное яйцо висит в том самом месте, которое как раз необыкновенно важно для подобных встреч.

Пришла. Я её в приёме осмотрела. Да, обычная такая себе киста бартолиниевой железы хэзэ природы (а про себя-то думаю, что гонорейной). Я ей — пятое-десятое, приходите завтра, бакпосев, то да сё. И тут она достаёт из кошелька такое количество аргументов, что я дрогнула. «Это ж, — думаю, — пятнадцать минут работы скальпелем и иглодержателем и моё жалованье за двенадцать месяцев беспорочной службы». Даже Гиппократ не устоял бы. Тем более он сам и говорил: «Деньги вперёд». Это потом в Присяге советского врача всё извратили.

Утихомиривая по дороге остатки врачебной совести, я ей, мол, ну, сделаю я вам сейчас, а завтра-то — ещё низя, потому что бо-бо. Так, может, всё-таки… А она перебивает: «Делайте! Там разберёмся!» Рисковая такая тётка. А обаятельная — сил нет. Я обычно женщин как класс не замечаю. И мужику-то обаяние ой какой длины надо иметь, чтобы моё внимание обратить. А тут прям ну влюбилась. Сил нет какая очаровательная тётка, хоть и при кисте.

Потащила я её в главный корпус в ургентную смотровую. С собой — набор инструментов металлических, материалов шовных и акушерку, в боях проверенную, чтобы патроны подносила и которая не настучит никому.

Все быстренько под местной инфильтрационной[53] состряпали. Я тетке говорю:

— Может, я тебя в какую-нибудь палату уложу? Полежишь часок-другой, потом такси вызовем, чтобы всё путём.

Она подскочила — вся хохочет:

— Да что вы, что вы! Мне так прекрасно без яйца, что я прямо вся цвету и пахну! Спасибо, доктор, я пойду, хотя тоже вся в вас уже влюблённая! — И поскакала.

Спустя полчаса я курю на ступеньках приёма роддома. И вижу картину, от которой у меня надпочечники начинают провоцировать развитие феохромоцитомы[54]. Тётку эту, всю из себя такую, два здоровенных амбала под ручки ведут прямо ко мне. А она белая-белая, как хлорка в порошковом состоянии. В руках пакет. А в пакете — бутылка абсента из ближайшего супермаркета.

Она решила, что за такую вот мою любовь и красоту ООНовского гранта, что она мне налом отвалила, — мало. И вместо цветов бутылку захотела мне вручить. Причём немедленно. А уж от любви ли ко мне, внезапно её посетившей, или от страхов и треволнений, внезапно догнавших, коллапс у неё маленько приключился — мне неведомо.

Мы ей по вене «живой воды» со всякой глюкозой и аскорбинкой вкололи.

— Лежи, — говорю, — полчаса, родная! И чтобы без никаких!

А она мне:

— Некогда мне здесь разлёживаться. Потому что завтра муж из дальних странствий, а я должна иметь возможность вспомнить всё лучшее. Потому что муж у меня самый прекрасный, но лучшее тоже со счетов сбрасывать нельзя!

К слову, она этих амбалов, что её за белы рученьки привели, когда у неё «точка сборки» сместилась, ещё по дороге в магазин «склеила». Они уже все в ресторан собирались. Вот это жажда жизни! Вот это воля к победе!

А вы ноете всю дорогу. То у вас зуб болит, то кризис творческий, то лизис мозга.

Take it easy! He хворайте.

P.S. Да-да-да. И этиологическую, и патогенетическую, и симптоматическую[55] терапию я ей назначила. А то, что она антибиотики собиралась шампанским запивать, — так это проблемы её печени, а не моих надпочечников. Хотя все проблемы на самом деле в голове. Хоть у Гиппократа спросите — он подтвердит.

Вибратор-насильник

В те времена, когда «давным-давно» ещё было помоложе, я работала акушером-гинекологом. И не просто акушером-гинекологом, а и. о. зав. обсервационным отделением со всеми его двумя этажами, изоляторами, родильно-операционным блоком, коридорами и туалетами. Такой должности я добилась в достаточно раннем возрасте множеством высокопоставленных любовников, коварными интригами и умением идти по головам в сапогах с коваными набойками. А также малой толикой таланта, трудоспособности и умения не только скальпель в руках держать правильно, но и бесконечной усидчивостью на жопе, устойчивостью на ногах и способностью держать удар на клинразборах, сплюнув под ноги главврачу и рецензентам кровавую слюну после первого нокаута.

Руководителем я была хреновым — не знала, что кадры решают всё, кроме решения проблем кадров. Потом научилась быть жёсткой, как ботинок в комедии Чаплина, и меня не мог съесть даже самый голодный патологоанатом. Но к концу первого месяца «иовства», уж простите мне кажущееся богохульство, я была на грани истерики от переутомления. Слава богу, роддом, в свою очередь, был на грани закрытия на помывку и впереди брезжил так необходимый мне отдых. Правда, хотелось ещё и денег на оный. А их-то как раз и не было. Потому что заработанное на «богатых» я щедрой рукой тратила на медикаменты для «бедных»: когда твоя задница ближе к возмездию — она куда как ответственнее сжимается. Кстати, рекомендую — всех недовольных своими заведующими хотя бы на недельку в их шкуры.

Начмед моя была хоть и злая, но с просветлениями (об участи их «шкур» вообще умолчим.) Поэтому говорит она мне как-то:

— На хрена тебе отпуск? Иди, мать, дежурантом в гинекологию на время закрытия роддома. Отдохнёшь да и материальное положение поправишь.

Я хоть в гинекологии и не очень — «доктор права», «доктор лева», — но от удивления согласилась.

Долго ли, коротко ли, лежу себе на первом дежурстве — балдею. Серьёзных больных их собственные лечащие и заведующий обошли туда-сюда, назначили то-сё. Интерна на вечерний обход отправила, а сама — в дежурку.

А дежурка в гинекологии роскошная. И тебе койка не такая поюзанная, как в роддоме. И тебе — диванчик, креслица. Телевизор на стене висит. Коньяк в шкафу стоит. Книг — полная библиотека. Благодать!

Я себе коньяку рюмку — буль-буль-буль, книжку «Гинекологическая эндокринология» — хвать, пульт — тык, в койку прыг! И балдею.

По телевизору в какой-то Святой Барбаре про сиси каждые пять минут вопят, я себе в книжке про писи и гипофиз читаю, коньячок потягиваю. Чуть не забыла — в гинекологической дежурке МОЖНО БЫЛО КУРИТЬ!!! «Всё, — думаю, — я померла и в раю, минуя святого Петра. По блату!» Про гипофиз читать — оно круче всякого снотворного. Да и отвыкла потому что. Я ж последнее время в том «давным-давне» ничего, кроме МКБ-10, историй родов, их же журналов, операционных протоколов, рецензий и жалоб на себя любимую от коллектива и пациенток не читала. А тут — «гипоталамус», «гипофиз», «тропные гормоны» — музыка сфер! Ноктюрн! Колыбельная… Я и уснула. А тут телефон звонит. Я сразу поняла, что святой Петр очухался и сейчас дело заведёт за несвоевременную оплату райских коммунальных счетов!

Угадала! Приёмное: «К нам просим!»

Я так оглядела коечку, коньячок, сиси в телевизоре, книгу и говорю:

— Если вам бабушку от дедушки отличить или другую какую запись — я интерна пришлю. Если апоплексия яичника с деньгами — зовите дежурного хирурга: он сын начмеда по терапии, его не вздуют.

— Нет, — отвечают. — Ты иди. Тут тётку подруга привезла. Из тётки кровища льёт из причинного места, а она нас всех властно на хер посылает. «С одним, — говорит, — дело иметь буду! С гинекологом, а вы вон пошли все!»

— Так на фиг её! Правила ей озвучьте про закон и порядок и должностные обязанности доктора приёмного. — Мнутся по ту сторону изобретения Белла.

«Ну, — думаю, — понятно. Денег дали. А я что, не человек? Пойду, что ли, на взятку св. Петру или там на помаду нарукотворничаю». И пошла.

Тётка вся такая — раскудрить её в качель через медный купорос. Упакованная, как реклама бутика на Пятой авеню. И перегаром вискарно-коньячным прёт. Свежим таким. И стесняется так… нагло. Я особо вопросов задавать не стала — на кресло уложила, в зеркала смотрю. А там — э-э-э… такая скальпированная рана задней стенки влагалища. И кто её знает — с прободением али без. Какой там зонд. Ей туда два пальца не засунешь — так орёт. К тому же эти «гинекологические» влагалища ой как от «акушерских» отличаются.

А на вопросы, по ходу, она не отвечает. Фамилию сказала. Возраст там. И — молчок! Надменно смотрит свысока, как партизан на допросе.

Я анестезиолога позвала. Так, больше для форсу. И хирурга — а фигли мне одной не спать. И уролога — на всякий случай. «Конвульсиум» у нас. Анестезиолог ей «сыворотку правды» ввёл аэрозольно — чтобы мы «недра» без помех изучили, — она и выдала историю.

Муж у неё давно в загранице. А ей надо. И у неё вибратор. Она днём с мужем по телефону поругалась за что-то там. Одна-одинёшенька в дым набралась, и захотелось ей любви и особенно ласки так, что аж глаза на лоб. Она и вставила себе изобретение человеколюбов для одиноких дам. И уснула. Я уж не знаю, что там за мегамодель была и какой в них «дюрасел» стоял, только проснулась она от жуткой боли. Хвать рефлекторно пальцами — да как испугается, да как заорёт! Пальцы-то окровавленные. И больно. В «Скорую» ей звонить стыдно было — она подруге.

Спасли, конечно. Куда деваться? Кодекс Айболита.

Так вот, дорогие дамы. Или пьянка — или секс. А если и то и другое, то не в дым или с живым, поступательно уменьшающимся по мере вашего засыпания penis vulgaris.

Всем крепкого психического и полового здоровья.

Начисто отмытая правда

Прощай, Америка, о-о-о!

Где я не буду никогда…

Давным-давно, когда я была тонка, как стебелёк, непосильный труд во имя всяких общечеловеческих и собственных благ пригибал меня к земле. А на земле стояли корпуса родной многопрофильной больницы. Откуда — в помощь творческим натурам и прочим ленящимся — проистекали живительные ручейки вдохновения, которые, сливаясь, превращались в могучий поток и, наконец, низвергались водопадом креатива на ни в чём не повинные головы разных людей. К примеру, американцев. Не мучили мы себя тогда спиртным, созидая шутку. Не скуривали блоки сигарет на малюсенькой кухоньке, страдальчески извергая из себя остроту. Не ловили жадно мыслишку малую, рождённую в вихре мозгового штурма. Всё было естественно, как любовь, и уместно, как сама жизнь.

В общем, шутки шутками, а воспоминания между тем болезненные. Потому что те самые американцы, что поверили в послеродовое закаливание, они в наших северных широтах целых две недели провели. То есть четырнадцать дней. Или триста тридцать шесть часов. Дальше сами умножайте, а то мне страшно становится.

И всё это время мы должны были за ними присматривать. Американцы — они же как дети — доверчивы и неразумны. То к женщинам с расспросами пристают, мол, как тут и что? «Вери гуд» или «ту бэд»? Тубедрум у нас палаты или же казематы какие хмурые?

Ну, дух потёмкинских деревень, слава светлейшему, у нас в ДНК. И у беременных — сплошной квасной патриотизм по варикозно расширенным венам течёт. Потому как сама она — отечественная беременная — доктора послать может туда, не знаю куда, и он там ещё долго будет искать то, никто не знает что. Или с товарками и мамой обсудить родимое родовспомогательное учреждение на всю Ивановскую — это вообще хлебом не корми. Но перед супостатом поганым не осрамит российская беременная земли Русской. Так нахваливать будет, что у того челюсти от сиропа склеятся. А если ещё и русский язык не в диковинку… Но мы всё корректно переводили — мол, «вери гуд и coy найс, вашбродь».

Если честно, на переводчика профессионального деньги полагались. И немалые. Но начмед их в фонд бомжей сразу экспроприировала, а переводчиками, охранниками, гидами и ответственными за всё про всё нас поставила — вашу покорную слугу и ещё одну даму, ассистента кафедры акушерства и гинекологии. Строго-настрого приказав с американцев глазу не спускать, не пущать, куда не следует, но всё это нежно и от всей души. То есть представляете, как нам хорошо-то было все эти три тысячи девятьсот шестьдесят секунд? Боюсь, что даже представить не можете.

Потому что музеи и театры, матрёшки и Арбаты — это прекрасно. Женская консультация и палаты патологии тоже подкрашены, и окна металлопластиковые моющимися жалюзи завешены. С беременными и роженицами хоть в разведку иди — не подведут. Но то ли наши американцы совсем не от мира сего оказались, то ли боженька палёной хлебнул и чавой-то там со звёздными светофорами попутал. Но… захотели американцы кесарево сделать. Мастер-класс, типа, продемонстрировать в порядке обмена. Вот вынь им и положь русский скальпель об чью-то невинную душу!

Заперлись начмед и высший командный состав в кабинете совет держать. Начмед-то, к чести её, против таких экзерсисов была и аргументы вменяемые главврачу больницы приводила:

— Иван! Ты в своём уме?! Где это видано, чтобы они тут оперировали, а? Вот ты в Америке был? Был. И не раз ещё будешь, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы были живы и здоровы все держатели фондов и прочих закромов. И что? Тебя там дальше предбанника операционной пустили? То-то же! И то — посмотреть. Они тут напортачат, а отвечать кому? Нет, ну где ты такой цирк видал?

— Свет! Они же того… американцы. Один как раз содержатель фонда, который… кхм… В общем, надо, Света.

— Ну, тогда издавай приказ мне по больнице, мол, так и так, я в курсе, приказываю от такого-то номером таким-то.

— Нет уж, Света, фигушки. Пустишь их в оперблок под личную ответственность. И проассистируешь, чтобы они там того… Не очень.

В общем, пригорюнилась наша начмед, но делать нечего. Стала думу думать, кого бы из запланированных на кесарево под американские лапы, жаждущие нашей русской кровушки, уложить.

И ведь что характерно, ни одна добровольно сдаваться не хотела. То им Америка — синоним гармонии в родах на дому и символ акушерского благополучия, а как до дела: «Не дадимся, и всё! Пусть нас лучше интерн оперирует, чем эти!..» — И презрительно так куда-то на запад кивали. Начмед уже извелась вся.

А тут поступает девчушка бесхозная, и по-русски ни «бэ» ни «мэ». Её хозяин конюшни привёз, сердобольный. Потому как мужик ейный, что конюхом там работал, всё талдычил «сама-сама», а она уже на вторые сутки родов пошла. Да в хозяйской бане. Выходные близились, корпоративка проплаченная не за горами, а баня включена. А там… Говорю же, сердобольный. Привёз, под приёмом посадил, на кнопку звонка нажал и уехал. Да только у нас санитарки обучены номера машин запоминать похлеще Бондов всяких. Это, значит, чтобы нам знать, в какое место потом спасибо говорить за сердобольность или у кого ещё чего за душой найдётся.

Ну и вот. Переглянулись мы и единогласно решили, что раз уж так всё сложилось — то пусть идёт как идёт. Эта и не понимает, что они американцы. А тем мы объяснили, что у нас тут свои «мексиканцы» обездоленные и кто же им поможет, если не большой белый брат. Ответственная гуманитарная миссия.

Американцы довольно закивали и на словах «гуманитарная миссия» как по команде развернулись и решительно двинулись в сторону оперблока. А мы, изменившись лицами, кинулись следом.

Никто же не ожидал, что именно сегодня «согласную» привезут. То есть пижамы в биксах были не очень. Хотя все две недели персонал бдительно следил, чтобы самое лучшее и всё такое. Но что для отечественной официальной медицины самое лучшее, то для сотрудников главного федерального госпиталя штата Массачусетс — культурный шок.

С горем пополам убедили их, что санитарка ветошь по ошибке упаковала в бикс для пижам, да и в бикс для операционного белья, чего уж там. Вот ведь незадача! Мы обычно в пижамы от-кутюр наряжаемся. А тут такое вот прет-а-порте приключилось, извините-простите.

Американцы попались крепкие. Двое таких цаплеобразных мужичков. Сделали вид, что это ужасно смешной казус. Так и стояли, жерди эдакие, в залатанных операционных пижамках и хихикали. Они же ещё не знали, что их ждёт.

С бахилками, сшитыми из наволочек, на завязочках, помаялись-помаялись — и пришлось мне денщиком потрудиться.

С масочкой из марли — горничной побыть.

Как локтем открутить краник, для этого не приспособленный, объяснить не удалось. Куда им. Это же годы и годы практики нужны. Или краны на нормальные сменить. Что, кстати, аккурат после отъезда американских эскулапов и сделали. А пока пришлось и тут поухаживать. Улыбаясь. Потому что начмед всё угрюмее становилась и даже рот растягивать забыла. А глаза так вообще ненавистью пылали к дружбе, мать её, всех народов!

Одели, краны открыли, водичка еле теплая течёт — и то радость. Доктора американские всё крутятся. Оглядываются. Спросить ещё чего хотят, да, видимо, уже неловко.

Тут я должна напомнить любезному молодому читателю, что в те не столь далёкие, сколь смутные времена в операционных не было жидкого мыла и чудесных мочалок. А были щётки, смахивающие на сапожные, нарезанный крупными кубиками поролон и брусочки такого тёмного-тёмного мыла, известного моим дряхлым ровесникам и тем, кто постарше, под названием «хозяйственного». Вид оно имело не очень привлекательный и пахло отнюдь не духами и туманами, да ещё порой, смыленное чуть ли не напрочь, бултыхалось в жиже мыльницы. Но на сей раз санитарка сгоняла к старшей медсестре оперблока, и угрожающе-коричневые кирпичи ощерились, всем своим видом предупреждая: «Руки прочь!»

А дети-то народец чувствительный. Вот американцы лапы-то свои в ужасе и отдёрнули.

— Что это?! — спрашивают, чуток отойдя.

— Мыло, — честно признаюсь я.

— Чего они хотят? — орёт в меня санитарка.

— Хотят знать, что это. Чего орёшь?

— Ишь, совсем отсталые. А туда же — Америка. — И сочувственно покачала головой: — Мыло это такое!!!

Одного из американцев слегка контузило.

— Мило, мило! — быстро-быстро, согласно-согласно закивал головой другой в сторону громкоголосой сирены в центнер весом.