Акушер-Ха! Вторая (и последняя) Соломатина Татьяна

Русская сухожаровая печь

Давным-давно некоторые из вас уже прочитали в первой «Акушер-ХА!» историю про хозяйственное мыло и отчаянное враньё. Но не только от мыльного вранья случился культурный шок у дружественного нам штатно-американского народа.

Американцы, кто не в курсе, не только любопытны, как дети, но и также дотошны. Несчастные два бойскаута – доктор и доктор – от звёздно-полосатого благополучия совали нос во всё. Нет, чтобы просто наслаждаться матрёхами – деревянными и живыми, и театром с конями. Так нет же ж, они добросовестно ходили на работу.

– Танья, а что это вы всё пишете и пишете? – вопрошали заокеанские коллеги.

– Историю пишу.

– О, вау! Хистори?! Ю а фэймоз рашн врайтер? – восторгались они.

– Нет, я пока только копи-врайтер. Подрабатываю там, ин рекламное эйдженси, фэймоз врайтер я стану потом, когда уже совсем головной мозг накроет. Так что пока я не Карамзин и не Костомаров, а пишу я всего лишь про коммон, так сказать, кондишн Елены Ивановны Петровой. Вот такая история.

– И что же вы, Танья, пишете там про коммон кондишн Елены Ивановны Петровой? – не отставали империалистические гады.

– Пишу, что коммон кондишн её удовлетворительное, жалоб по делу не предъявляет, только на правительство, меня лично и санитарку Козлову Машу. Физиологические её, Петровой, пардон, отправления в норме. Равно как частота сердечных сокращений, как её самой, так и плода ейного внутриутробного. Отёков не имеется. Видимых. Только головного мозга. Причём моего.

– А почему вы, Танья, это всё пишете, а не нурс какая-нибудь?

– Да потому что жизнь у нас эгейгейская, это вам любая мало-мальски грамотная нурс даже без диплома подтвердит, – бурчала я себе под нос. И звала-таки какую-нибудь нурс, чтобы она уже увела их пить кофе и кормить своими собственными бутербродами, уверяя американцев в том, что снедь корпоративная и мы так каждый день тоже балуемся жрачкой с утра до ночи, прямо как в Массачусетс дженерал хоспитал.

– Танья! – не отставали американцы. – А ват из ит, – доставали они листочки и медленно зачитывали вслух: – «Наборы к грьобанной мамье закончилися вдрук сейчас жопу привьезут ставь сухожарьить!»?

– Это, – честно отвечала я им, – ответственный дежурный хотел сказать, мол, последний скальпель в чужой крови, вдруг ургентность поступит, что будем делать, если ЦСО до утра не принимает, а даже если примет, то что толку, если они вернутся лишь на рассвете? И рекомендует персоналу прибегнуть к старому славянскому способу стерилизации – русской сухожаровой печи.

– Е?! – моргали американцы. – А разве вы не есть право отказаться от выполнения ургент сурджери, если у вас нет инструментов для деливери?

– Есть то право, мы не отказываемся. Да что толку, есть право или не есть право, если нас всё равно потом – ин фьючерс – есть при любом раскладе? – философически-риторически замечала я в коридорные дали, стыдливо отводя от собеседников глаза.

– Есть право! – записывали дотошные американцы. – Но их есть за их право есть.

– Танья! А почему вы принять этот асоциал элемент без айдентити, страховка и трусы? Тот, который крыть вас вашим русским йобом, хотя больше ничьего по-русски не крыть? Вы что, хоспитал красного креста или хоспис для анлегал эммигрантов? Вы же муниципал клиник, и вы иметь право отказать, если уж не совсем… – подглядывали они в листочек, – жьопа.

– Право-то мы иметь. Да что толку, иметь право или не иметь право, если нас потом всё равно иметь при любом раскладе? – не была я соу ориджинал.

– Они иметь! – хроникализировали америкосы. – Но их иметь за их иметь.

– Танья, а что вам есть давать контракт? – не унимались иностранные друзья. – Может, резёрв урдженси набор, – американцы заглядывали в листочек и гордо добавляли, – к грьобанной мамье?!

– Мне он есть не давать, – вздыхала я. – И, увы, контрактнице он не давать вот этот самый резёрв набор. А так-то он давать. Нам его сказали отчислять в фонд не то «Искусственная почка», не то «Резиновая сиська». Но почку закрыли, а сиська и сама не бедная, так что моя не понимать. И начмед не понимать. Мы все не понимать.

– Они все не понимать! – писали в свои бумажные ноуты милые американские дядьки.

То, что им сказал анестезиолог после того, как они засунули нос в его чемодан, они не смогли записать. Очень сложная непереводимая конструкция.

– А он вот так всю ночь качать? – спрашивали они, тыкая дрожащими пальцами в неонатолога, имея в виду вовсе не превращение неонатолога в заботливую укачивающую младенчика мамушку. Видимо, они впервые видели, как в две руки дышат мешком Амбу.

– Танья, а где аппараты ИВЛ? – удивлённо вращали они глазищами.

– Где-где… В гнезде! – задорно выкрикивал младенческий доктор. – А я – культурист! – приветливо махал он им головой, потому как руки заняты.

– А на него потом ещё и нажалятся, что он новорождённых к груди не прикладывает, – комментировала я.

– Е? Он должен прикладывать их груди?

– Да. И естественно вскармливать.

– Но он же мен! – констатировали они.

– Мен не мен, а должен положить к себе в койку и кормить грудью!

– Но они же эбьюз, эти ньюборн, им же нельзя сосать и нужен кувез! – возмущались граждане США.

– А зачем вы инструкции ООН для субсахариальной Африки на русский перевели и в Сеть выложили? – яростно кричал им в ответ неонатолог, не отрываясь от дела.

– Льюда, – спрашивали они старшую отделения, – почему вы бегать искать сантехник?

– Потому что заведующий в операционной, – огрызалась Люда.

– А у вас заведующий должен искать сантехник? – снова и снова удивлялись они.

– Нет, папа римский.

– Вау! – радовались американцы. И писали: «Сантехник у них должен искать Папа Римский».

– Танья! Мы видели, как этот прекрасный человек сделал разрез лезвием, зажатым в корнцанг. Ват из ит?

– Итиз риал факингшит! – честно отвечала я.

– Но он есть такой гениальный хирург, вай он делает риал факингшит, хотя даже красивее, чем скальпелем?

– Бикоз! – признавалась я. – Из-за тех самых наборов, которых нет, потому что ЦСО только с утра.

– А что значит: «Нульового кетгута нет, единьички только мышиный хвост, я могу открыть тебе свою ампулу, но я за неё деньги платила»?

– Это значит, что операционная сестра купила шовный материал на свои деньги, зная, что хирургу рано или поздно пригодится.

– Но если его можно купить, то почему его нет в вашей муниципал клиник? – уточняли американцы.

– На этот вопрос нет ответа, – вздыхала я.

– Нет ответа! – честно конспектировали американцы.

– Напишите «не даёт ответа…», – подсказывала я. – Так красивее, потому что Гоголь уже когда-то такое написал. Про тройку Русь. И вообще, про Русь. С тех пор мало что изменилось.

– Гоголь красивее, – писали они под диктовку, – мало изменилось…

Уезжая, американцы прослезились и сказали, что такой оперативной техники, таких рук, как тут, в русской муниципальной клинике, искать и искать на всей планете. Но они не понимают, почему жалобами и судами занимаются врачи и начмед, а не юристы и социал воркер. Не понимают, почему нет чётко прописанных алгоритмов-инструкций касательно оборудования-медикаментов-условий. Почему, кому и как мы можем отказать безо всяких объяснений и почему вообще в стране, где есть такие прекрасные врачи, происходит такой вот непрекращающийся шитхеппенс администрирования, снабжения и полного врачебного бесправья?

– Ну, это они пока ещё есть, такие врачи, – весело выкрикнул один самый-самый-самый хирург.

А ваша покорная слуга посоветовала им смотреть в записи про Гоголя.

Начмед же меня потом это самое, да… За длинный язык и вообще она человек потёмкинскодеревенской закалки, к грьобанной мамье. А я, между тем, в соответствии с хартией переводчиков, тем только и занималась, что налаживала взаимопонимание между народами.

Ирина Владимировна

Давным-давно, когда я работала, а не была «известной писательницей», я была знакома с одной удивительной женщиной, Ириной Владимировной.

Ирина Владимировна – женщина красивая, решительная, и профессионализм её выше всяких похвал. Когда-то много раньше она была замужем за кем-то среднезначительным, и это наложило отпечаток на её и без того от природы властную натуру. Муж сперва лишился средней значительности из-за известных всем обстоятельств, а потом и вовсе умер. Она уже перешагнула пенсионный порог – и из заведующих отделением её попёрли в дежуранты родзала. Денег она меньше зарабатывать не стала, а вот гембеля у неё значительно поубавилось. У неё была неизбывная клиентура, потому что сарафанное радио в деле родовспоможения работает куда эффективней «маркетинговых мероприятий» по продаже книг «известных писательниц». На язык Ирина Владимировна была крайне невоздержанна и даже очень благодарным пациенткам могла сказать:

– Ну чё, звезда, рожать будем или страдание изображать?

Только она говорила не «звезда», а другое слово, от которого я воздержусь по причине чрезмерной ранимости читательской аудитории. Ко мне на встречи частенько приходят граждане обоих полов и, справедливо пылая яростью благородной, плюют в меня следующее: «Ах, вас так-перетак, блин-клин, что же вы, блин-клин, позволяете себе. Вокруг, блин, молодёжь! А вы их пачкаете, блин-клин, своими матюгами!» Поэтому я лучше напишу «звезда». Хотя слово на «п» я всегда употребляю по делу и к месту. В отличие от борцов за «чистоту языка», страдающих нарушениями мозгового кровообращения или же переживающих последствия черепно-мозговой травмы в области левой височной доли. Именно в результате этих патологий появляется у борцов так называемый «речевой эмбол». Не обязательно на «п», но всегда – не к месту. А у Ирины Владимировны острое словцо всегда было к месту. Потому что женщина она была здоровая. И умная.

Также словарный арсенал Ирины Владимировны был полон таких словосочетаний, как: «Рот закрой, дура, и дыши!» (потому что давно доказано, что наша женщина, услыхав слово «дура», сразу мобилизует всю свою интеллектуальную мощь для доказательства обратного). Или: «Хочется гадить – гадь, а то я говна в жизни мало видела!» (Это пациенток тоже расслабляет, потому как иные полагают, что доктор раним и при виде кала лишится чувств.) И: «Если ты на меня наблюёшь, я не скончаюсь» (тот же эффект, что и в предыдущем случае). И даже: «Ну, давай, перееби меня уже, наконец, ногой по уху – и потом спокойно будем рожать» – и всяких прочих конструкций, от которых биоэтика краснеет, ноосфера сгущается, а грин-карты желтеют. А у борцов за «чистоту языка» – левую височную долю сводит блин-клином.

И вот какой странный эффект: несмотря на всё вышеизложенное, беременные, роженицы и родильницы Ирину Владимировну чуть не боготворили. Потому что «хамство» – это вовсе не то, о чём орут борцы, разбрызгивая слюну (наверняка чем-то инфицированную) в пространство. А человеком Ирина Владимировна была добрым, акушером-гинекологом умелым, хирургическая техника её была выше всяких похвал, и даже эти богомерзкие, неприятные уху как наших отечественных борцов, так и английских баронетов сентенции она умудрялась говорить нежно и успокаивающе. Даже: «Ой, смотри какой симпатичный и здоровый выблядок у тебя, тетёха!» – Ирина Владимировна произносила так, что ничейная «тетёха», минутой прежде полная решимости оставить его государству навсегда, хваталась за него, как не умеющий плавать за спасательный круг, и уже никому не хотела отдавать.

В общем, Ира была железной леди, пила и курила, как не всякий здоровый мужик сдюжит. В под шестьдесят могла скакать пару суток без сна и отдыха, насыпала в чашку по четыре ложки кофе с горкой, и всё ей было нипочём.

Кроме внука Ванечки от единственной незамужней дочери.

Завидев Великого Внука Ванечку, Ирина Владимировна стыдливо выкидывала сигарету подальше и переключала языковой регистр на функцию «изящной словесности», шипя на окружающих за слово «промежность». Она была готова за ВВВ порвать, и единственное, что не позволяло ей владеть им единолично, так это необходимость работать, чтобы «содержать эту неудачницу по всем фронтам!» Имелась в виду, конечно же, дочь, которая была не то не очень удачливым бухгалтером, не то совсем неуспешным экономистом, и замуж сходила однажды и ненадолго.

К тому моменту, как я познакомилась с Ириной Владимировной, Великому Внуку Ванечке было около семи лет, и, как это ни странно, он при таком поклонении и избалованности был вполне адекватным маленьким мужчиной, воспитанным, вежливым и мог сказать бабушке:

– Да не выбрасывай сигарету, ладно уж! А то я не знаю, что ты куришь! Не волнуйся, бабушка, я не буду курить «потому что ты куришь». Может быть, я буду курить по совершенно иным причинам!

Или, например:

– Бабушка, пожалуйста, больше не называй маму неудачницей, потому что она потом плачет, ну и я тоже плачу, потому что она плачет.

И тогда Ирина Владимировна сама начинала плакать и просить у Великого Внука Ванечки прощения и говорить ему, что она старая…

– Продажная женщина, да? Я знаю, бабушка, что это слово на «бэ» нельзя говорить! Не плачь, я не буду его говорить никогда-никогда, даже продажным женщинам! – подсказывал и успокаивал заботливый Великий Внук Ванечка, чтобы бабушка не опростоволосилась, не дай бог, и была уверена, что он не будет говорить это слово даже этим самым женщинам.

А потом я узнала, что она сама сделала кесарево своей дочери. У той случилась преждевременная отслойка, и Ирина Владимировна вместе с ней приехала в роддом не в свою смену и, заручившись разрешением сильно обалдевшего начмеда (который на попытку отговорить услышал такое…), прооперировала собственную дочь. И я до сих пор не знаю, как к этому отношусь. Как к великому мужеству? Безусловно. Как к нарушению хирургической заповеди «Не пользовать родных!»? Конечно.

– Почему? Как? Ведь вокруг так много отличных специалистов, ваших друзей и коллег! – спросила я Ирину Владимировну как-то в компании, когда все уже были слегка навеселе.

– Потому и так! – отрезала она и, выпив стакан водки, побежала звонить Великому Внуку Ванечке – напомнить, чтобы он выпил на ночь стакан тёплого молока.

Ах, да. И счастливый конец.

Чуть позже дочь Ирины Владимировны очень удачно вышла замуж. Ира ушла на пенсию и стала лучшей в мире бабушкой. Хотя и курящей. И матерящейся. Говорили, что зять её оказался очень властным, деспотичным, но беспредельно добрым и бесконечно любящим свою семью. Ира ему в рот смотрела и из его рук ела. А если начинала скандалить, он её щекотал и подкуривал для неё сигарету. И она таяла. Потому что даже много чего повидавшие и сделавшие мужественные женщины хотят, чтобы кто-то, наконец, о них самих позаботился.

Эх, Вася, Вася…

Когда я трудилась, а не ландыши в лесу с утра до ночи собирала, пока сезон лисичек не наступил, работала я – недолго – под началом толстого-претолстого заведующего. Очень толстого. Нереально толстого. До операционного стола еле руки дотягивал. Зато у него инструмент никогда не падал. Операционный. Мужской инструмент у него давно уже не поднимался. Жена ушла, прихватив сынишку. Он в её любовника из ружья стрелять ходил. Но любовник быстро бегал, потому что был нормостеником в самом расцвете физической формы. В общем, никакой личной жизни не стало. Даже медсёстры и проститутки не спасали. Потому что брюхо было – жуть. До колена реально.

Он – назовем его Вася – был пухлым мальчиком с самого раннего детства. У него была заботливая мамочка еврейских кровей (не антисемитизм – простая констатация) и непростой личной судьбы. В смысле – всю себя отдала детям. Двум сыновьям-погодкам от папы, растворившегося в неведомых далях. У мамы, в свою очередь, тоже была мама. И тоже еврейских кровей. И папа у мамы Васи был. Очень неплохо комиссаривший на хлеб их насущный с икрой, актуальной и для себя, и для дочери, и для внуков. Мама и мама мамы, пока папа-дедушка был слишком занят, сделали из сыно-внуков двух таких поросят. Поросята росли, росли и превратились в хряков.

Вася закончил мед, и дальше всё у него было кучеряво со всякими тогдашними спецклинординатурами и странами Африки, освобождёнными от французских захватчиков. В общем, и деньги были и квартиро-машины. И мама. Мама, кстати, ему даже на работу судки носила. Жуть. Хотя он по ночам из ресторанов заказывал. Ну и больничной кухней не брезговал. Ведро овсянки мог, к примеру, за один присест слопать, если на диете сидел. И изюма два кило.

Жил он уже практически в больнице, потому что очень жадный был. Клиентов громадьё. И если у кого из поступивших хоть мало-мальские бабки, или хоть курица там дохлая, или бутылка-конфеты – Вася всё на себя брал. Вот такой был хороший человек. Даже чужих клиентов уводил. Ты всю беременность мудохаешься, чуть не на руках носишь, а он – раз! – деньги чует и мухой к начмеду, мол, сложный случай, только заведующему под силу. И сидит в родзале, шутки шутит. А бабы и довольны. Шутки шутит и сидит при них неотлучно, – значит, доктор хороший, чего ж ещё?

Правда, если без денег – мог такими матами обложить и пациентку, и родню её, – любой пьяный грузчик отдыхает. В общем, душевнейший был человек. Когда просыпался. Потому что, как только садился, к примеру, – сразу засыпал. Сидит и спит. Рыба, бывало, ему в ухо как заорёт: «Василийяковлевич! Пора переводить в родзал!!!» Так он ей: «Не ори, дура старая, я не сплю!» Кстати, стулья в родзале менять не успевали. И в конференц-зале. Васю уже начмед попросил персональную табуретку себе заказать, а не на разных заседать в наши многочасовые пятиминутки.

Как-то после ведра овсянки, щедро приправленной кастрюлей изюма, приспичило Васе в рест-рум. Помещение сие – то, что для врачей – в те смутные времена великолепием не поражало, прямо скажем. А тут ещё и лампочка перегорела.

Присел Вася задумчиво, а дверку слегка приоткрытой оставил, чтобы свет из коридора. Даже «Российский вестник акушерства и гинекологии» с собой прихватил, чтобы почитать. Дело, к слову, было ночью и перед закрытием роддома, так что народу было немного, и никого он особо таким своим поведением шокировать не мог. Ну, боится человек сидеть в темноте, бывает.

Но дежурная-то смена есть, куда ж она денется? Мало ли… Даже в родзале бригада есть, хотя уже никого не принимаем накануне плановой помывки.

Вася присел и… уснул на втором абзаце какой-то увлекательной статьи. Сидит себе спит. Что там овсянка с изюмом творили – мне неведомо. Вася спал, как безмятежный карапуз, – пижамные штанишки размером с тент приспущены. Журнал в безвольно повисшей руке держит. Темно, тепло и мухи не кусают.

И надо же было такому случиться, что Рыбе тоже не спалось по привычке. Тут она ещё и кофию напилась по самое не могу уже. И тоже захотела посетить заведение. А без очков – подслеповата была. Да и зачем ей очки, когда она в этом роддоме со дня заливки фундамента ориентируется, как в родовых путях среднестатистической роженицы. Вот и вышла она в коридор. Подошла к тёмному-тёмному туалету. Пощёлкала туда-сюда выключателем – без эффекта. Ну не за фонариком же бегать. Рыба со света в темноту зашла, штаны спустила и присела…

В этот-то момент и проснулись все, кто был в роддоме.

Рыба истерически хохотала до самого окончания дежурства. Со всей своей детской – не смотри, что шестьдесят, – непосредственностью, добавляя:

– Хорошо хоть не пописала!

А Вася добавлял:

– Зато я обкакался от ужаса.

В общем, ожирение – зло, чего уж там. Для них сесть – встать – реальный подвиг, не то – что уж там секс. Вот так ожиреет мужик, и ему на обнажённую плоть вместо трепетной лани на домашнем диване присядет шестидесятилетняя бой-баба в рабочем сортире.

Берегите себя. И немедленно выбросьте эти китайские синтетические макароны в пластиковом стаканчике. А в субботу – в лес за ландышами. Пешком.

И работайте из любви к искусству хотя бы иногда. Потому что сперва – искусство и только потом – деньги. Не путайте причину и следствие.

«Кушают только свиньи» © Неотложная история

Так давным-давно, что уже и память подводит, я спала тёмной ночью в своей постели. А тут – звонок! Вы никогда не замечали, что ночами звуки как-то громче и печальней? Последнее предложение похоже на графоманские рифмы. Да и ладно, зато правда.

Спала я с любимым мужем, который, что не характерно, меня не только не бросил, а и сам в командировку не уехал, а тут – громкий звонок откуда-то из руки! «А-а-а-а!!! – тихо подумала я, чтобы не разбудить супруга. – У меня звонит рука! Приехали… Где тут телефонный номер психиатрической бригады? Срочная переадресация!!!»

Оказалось – я так и заснула. Сжимая в руке мобильный. А дисплей у него сияет. Три. 3 a.m.. «Ёп. Эр. Эс. Сэ. Тэ!» – сказала я себе и проснулась совсем.

– Чего? – ласково так говорю в трубку, а сама уже скачу по малогабаритной кухне, тыкая в электрочайник и подкуривая сигарету.

– Это я! – горделиво изрекает телефонная трубка. «Нет, товарищи! – продолжаю думать про себя. – Я вас всех люблю и обожаю. Но, если в три часа ночи на дисплее не светится «Наташа», «Илюша» или там хотя бы «Таня – уборка», то я не знаю, кто вы!»

– А это я! – отвечаю злобно скорее своим думам, чем собеседнику.

– Мне этого того…

– Занята для того-этого. Работаю только по записи. Да и вообще, те, которые с аспирантурой МГУ, вам не по карману, судя по тарифу вашего входящего! – шучу. Я, когда злая, как сто чертей, всегда шучу прямо по голове.

– Не, мне Татьяну Юрьевну, – говорит трубка.

– Называйте меня, как хотите, только чего тебе надобно от меня в три часа ночи, неведомый «Это Я»?

– Вы сегодня утром мою жену оперировали… – Жену? Когда? Когда было утро? Кто кому тут чья жена в моей кухне, не понимаю?!

– Я сегодня двух жён оперировала. Ваша которая?

– Ну, моя первая…

– Первую тоже я оперировала? – уже начинаю гордиться, прихлёбывая растворимый кофе, потому что направленный поток электронов в три часа ночи быстрее, чем кофемолка и турка. «Вот, – горжусь про себя, – жён меняют, а оперирующего акушера – нет!»

– Нет. Она вообще-то у меня третья, а оперировали первой. Прямо вот в половине десятого. Плановое кесарево сечение. Я потом вас ещё два часа прождал, хотел поговорить, а вас не было, мне сказали, что вы опять в операционной, ну я и ушёл, – разумно. Если можно уйти, не повидав оперировавшего твою жену врача, – уходи. Без вариантов.

– А-а-а!!! Вот эта, у которой в брюшную полость из-за подкожной жировой клетчатки с полметра, было не проникнуть? Брунгильда Иозефовна Петренко? Ну?

– Ну! Она самая, доктор!

Три часа ночи. Муж дома, как ни странно. Я дома, что вообще… В новогиреевской ночи горят три-четыре окна, не считая нашего. Я стою без тапок в малогабаритной кухне и лакаю паршивый кофе, роняя пепел на пол, с ужасом думая о каких-нибудь осложнениях у госпожи Петренко… И тут заботливый её супруг спрашивает меня. В те самые три часа ночи:

– Доктор, скажите, а что ей можно кушать?! ©

Летайте самолётами

Тогда, когда ещё были живы те, кому известна фамилия Фолкнер, я работала с утра до ночи и даже по ночам. Но эта история случилась ясным безоблачным утром, в самую что ни на есть лётную погоду, когда на кой-то меня занесло в отделение хирургии. Гастрохирургии, как сейчас помню. Вспомнила, почему занесло: мы с заведующим – я и трактор, – писали статью на стыке специальностей о дифференциальной диагностике смежных, так сказать, патологий – в серьёзный научный журнал. И я уже два дня не могла добиться от него подписи на сопроводиловке. А ещё он хотел «вычитать текст», но я послала его, потому что цейтнот. Он сказал, что с удовольствием отправился бы туда, куда я его послала, и вообще – куда-нибудь подальше отсюда, но работа, погода лётная, и он должен скоро отбыть на конгресс в Южную Америку.

– И, кстати, пока я не улетел и не забыл, – сказал мне Петр Иванович. – Ты же у нас известный собиратель больничных сказаний, так что пойди в палату номер шесть, прикинься студенткой или интерном и собери анамнез у Ивана Ивановича Иванова, ага?

– Лечу! – радостно возопила я и натянула себе на голову его колпак. Что это за студентка без белой шапочки, как у шеф-повара?

– Давай. Он как раз долетался. Только, бога ради, делай серьёзное лицо и – чур, не смотреть в историю болезни, пока не опросишь!

– Обижаешь, Петр Иваныч! Чистота эксперимента и незамутнённость сознания – наше всё, всегда и везде!

И полетела я к пациенту, собирать у него историю (она же – анамнез).

– Здравствуйте, Иван Иванович Иванов, я студентка четвёртого курса лечебного факультета Татьяна Юрьевна и прохожу хирургическую практику, разрешите обратиться и всё такое?

– С удовольствием! – слегка томно прошептал Иванов Иван Иванович, приподнявшись на подушках и отложив газетку. – Что вас интересует?

– Всё! Меня интересует всё, Иван Иванович, а в данный момент – ваш анамнез! – Я уже отметила множественные ссадины лица, конечностей и слегка пришитое ухо.

– Весь? – испугался грамотный Иванович.

– Ну, пожалуй, ограничимся анамнезом немножко жизни и немножко болезни! Что вас сюда привело?

– Я лётчик! – гордо сказал Иванов, а соседи прыснули.

– И что? – как можно вежливее поинтересовалась я.

– И всё! – отчего-то надулся Иван Иванович на меня, а не на хихикающих соседей по палате.

– Ну, тогда покажите, что у вас там под одеялом! – не отставала я.

Иван Иванович молча откинул одеяло, спустил с пуза штаны… Ничего особенного для гастрохирургии. Обычная срединная лапаротомия. Всё что угодно может быть.

– Так что привело-то к нам? – я не сдавалась.

– Пути господни и травма на производстве! Упал, – буркнул пациент и отгородился от меня газеткой.

– Ну, пожалуйста, Иван Иванович! – канючила я. – Меня куратор заругает…

В этот момент, как обычно некстати, в палату суёт фейс не то санитарка, не то медсестра и истошно голосит:

– Татьяна Юрьевна! Вас срочно вызывают в родзал!

– Э-э-э… – говорю я Ивану Ивановичу, – я позже зайду, потому что вот такая незадача, что им от меня надо, проклятым, от студентки четвёртого курса?

И краснею. Потому что стыдно мне стало его обманывать. Неплохой, чувствуется, мужик. А я тут с клоунадой своей.

– Издеваетесь?! – шепчет мне вслед Иван Иванович. – А ещё врачи!!! Сколько можно ржать, когда же меня уже выпишут?!

Иду и думаю, с чего бы это над ним ржать? Лётчик. Производственная травма. Упал. Пойду к Пете статью забирать с сопроводиловками, уточню. Негоже как-то, ещё и меня подставил.

Оказалось, что Иван Иванович Иванов очень любил заложить за воротник. Как назакладывается вдоволь, жена давай его пилить, мол, корова не доена, дети не кормлены, конь не валялся, а ты пьёшь, скотина! Особенно доставала она его верёвками для белья. Мол, у всех есть, а у них – нет! И так она достала его этими бельевыми верёвками, что не вынесла душа поэта – пошёл верёвки справить на лоджию. Как раз после бутылки водки. Самое оно, да. Дверью в комнату – бах! Дверцей на лоджию – хлоп! И – верёвки делать. И жену перед этим по матушке. Она и обиделась. Ну и пусть делает эти верёвки, наконец, раз такой противный и никчемный!

Делает и делает. Час делает. Другой делает. Она в комнату – ни-ни, ни ногой. А уж тем более – на лоджию. Обида потому что. И вообще – принципиальная позиция.

К исходу третьего часа к ней в дверь звонят. Незнакомка.

– Я, – говорит незнакомка, – полдома обошла, пока мне сказали, что это именно ваш муж там пьяный валяется. Дело в том, что уж не знаю, пьяный он или нет, а только на сей раз он валяется, потому что я самолично видела, как он упал с шестого этажа. Аккурат с вашей лоджии. Сорвался. Я как раз напротив живу.

А жена уже в отключке, собственно. Незнакомая соседка из дома напротив всем сразу «Скорую» и вызвала. У мужика – всего лишь ссадины, царапины, ну и селезёнку удалили.

А почему все в отделении смеялись начиная с заведующего? Ну, во-первых, потому что все врачи идиоты. Во-вторых, потому что Иван Иванович всем перво-наперво, от фельдшера «Скорой помощи» до заведующего отделением сообщал, что он – лётчик! И ему очень стыдно, потому что никогда он ещё так неудачно не приземлялся.

Все и хихикали.

А он взаправду лётчиком оказался. Только-только комиссовали по состоянию здоровья.

Так что и этот полёт его был удачный, без второго слова, что бы он там ни говорил. Он на верёвках ниже живущих соседей спружинил. Профессиональную подготовку не пропьёшь. Вот так.

Про деньги

Навеяно недавним вопросом радиоведущей:

– Ну, вы же брали деньги, когда работали врачом?!

Давным-давно, когда известный питерский художник Камаев писал одну церковь много-много-много раз с целью обогащения, я бесцельно работала в родильном доме и не пила ничего, кроме растворимого кофе, да и тот воровала у заведующего, потому что была нищим дежурантом, а мой натуральный кто-то позаимствовал из ящика стола ещё до того как я спёрла кофе заведующего.

Была обычная пятница, обычный вечер, падал обычный для наших широт снег, и если утром и днём мне было ещё ничего, то к вечеру навалилась страшная вселенская тоска. Дело в том, что перед уходом на работу я поругалась с мужем.

Я сказала ему:

– Мне надоело ходить на эту работу! Там плохо и ужасно! Там в дежурку вваливается кто и когда захочет, а от хлоргексидина у меня скоро отсохнет кожа на руках. А начмед орёт, а заведующий – сволочь, а бабы – дуры, и вообще я устала-устала-устала! Женщина не должна работать по ночам! По ночам женщина должна спать, а если не спать – то не женщинам во влагалище руки совать, а наоборот, чтобы ей. И вовсе не руки. И уж точно не женские. И совсем не в резиновых перчатках девятого размера, потому что у меня седьмо-о-о-ой! – и я зарыдала в финале тирады для пущего эффекту.

И что вы думаете? Он стал меня успокаивать? Как бы не так! Эта бесчувственная груда мышц ответила мне:

– А и увольняйся, Масик! Всё равно от твоей работы толку никакого. Ну, в смысле, материального, – тут же поправился он, поглядев на моё выражение лица. – Нет-нет, если тебе нравится, можешь и дальше получать моральное удовлетворение, но если ты устала, то и слава богам.

– Ага! Значит, ты считаешь, что я ничего не зарабатываю-у-у-у! – завыла я, вконец разобидевшись. Потому что женщины, когда жалуются, ждут от мужчин не подтверждения дерьмовости бытия-жития, а слов поддержки и ободрения.

– Нет, ну, так я не считаю. Тут и считать-то нечего, в общем. – Мне показалось, или у него во взгляде мелькнула насмешка? Гад!

– Решай сама, – продолжал тем временем бесчувственный «гад», – я на всё согласен, лишь бы тебе было хорошо.

Дал мне денег на бензин, на сигареты и на кофе и быстро убежал на работу, пока не началось продолжение.

Настроение после его этой хамской выходки было ни к чёрту, и если утром и днём рутина ещё как-то погасила мой праведный гнев, то к вечеру, давясь залитым кипятком растворимым коричневым порошком заведующего, я снова распереживалась. А уж когда вспомнила, что какая-то сука, не иначе анестезиолог, потырил банку моего свежекупленного на деньги мужа отличного кофе, так и вовсе озверела и решила немедленно начать зарабатывать.

В родзал, как назло, никто не поступал. С решениями всегда так: решишь худеть с завтрашнего дня – обязательно гости завалятся. Только твёрдо решишь бросить пить навсегда – тут же эсэмэска: «Пирамиды. Акрополь. Храм Василия Блаженного. С Днём строителя вас, ребята!» И что делать? Вот так и тут. Только приняла железобетонное решение фундаментально зарабатывать, как в родзале пусто и гулко. Ходи, с акушерками аукайся.

Ближе к ночи начмед перевела свою девицу с этажа, дала мне на её предмет ценные указания и унеслась к себе в кабинет спать.

Непосредственно ранней ночью в родзал поступила клиентка заведующего родильным залом. Заведующий дал мне на предмет своей девицы ценные указания и, напевая, направил стопы в свой кабинет. Сибаритничать.

Разрываясь между этими двумя дамами и докладами начмеду и заведующему, я всё ещё страшно хотела денег, чтобы мне не давал этот «гендер шовинистик пиг» на бензин, сигареты и кофе. И чтобы пятнадцатую пару сапог купить самой. Ладно уж, пусть этот жалкий человечишка, ничего не понимающий в тонкой женской душевной организации, и купил мне первые четырнадцать в этом сезоне, но пятнадцатую я куплю сама!

– Вот те крест! – забожилась я на график декабрьских дежурств. График в ответ подмигнул, и я решила выпить ещё кофе. С коньяком. За коньяком я пошла к заведующему. На полчаса мне стало легче.

А через полчаса в родзал поступила «ничейная» женщина. Очень приличная, с обменной картой, и даже нервический муж в приёмном покое имелся. Я алчно возрадовалась и, потирая ладошки, уже думала, чем бы таким себя побаловать на те деньги, которые мне воздадут за мой ударный труд. Мелькнула даже мерзкая мыслишка купить что-то этому бесчувственному мужу на Новый год, но я волевым усилием её в себе подавила. «Свои деньги надо тратить на себя!» – нашёптывало мне моё распалённое близкой добычей эго.

Дама рожала вполне прилично. Поскольку между теми двумя «блатными» и третьей «дежурной» разрываться приходилось, в основном мне в одиночку (плюс, конечно, акушерки), то ни сна, ни коньяка ни в одном глазу не осталось. Я носилась от одной к другой (и к третьей), сжимая в иссохшей мозолистой руке стетоскоп, тёрла поясницы, гладила животы, рассказывала анекдоты, называла «детками» и вообще была похожа на зайца, в которого впихнули в два раза больше дюраселов и энерджайзеров, чем нормами техники безопасности положено.

Когда у первых двух наступил потужной период (с интервалом в полчаса) – начмед и заведующий, конечно же, материализовались в родзале. И, поочерёдно облокотившись на соседнюю рахмановку, тщательно позёвывая, отнаблюдали весь процесс. Дамы, к их чести, рожали нормально, бодро и держались паиньками и пусиками. Прибывший неонатолог, протерев сонные глаза, осмотрел новоявленных младенчиков и, найдя их стопроцентно здоровыми, оставил при мамашах и отправился восвояси. По восвоясям отправились также начмед и заведующий, поручив послеродовые два часа своих дам моим неусыпным заботам.

– А там что? – спросила меня начмед, тыкнув в предродовую, где бродила моя «ничейная».

– Поступила в первом периоде. Заведующий в курсе, – злобно отрапортовала я, подозревая, что начмед и эту отберёт, раз уж всё равно в родильном доме ночевать.

– Всё нормально? – лениво протянула начмед.

– Ага! – бодро и радостно брякнула я, чуя, что начмеда харит и, видимо, сумма от предыдущей её вполне на сегодня удовлетворила.

– Ну, занимайся. Я спать пошла. Если что, буди меня или заведующего.

– Непременно! – пионерски заверила я.

И моя «ничейная» родила нормально, потому что уж если ночь спокойная, то она спокойная.

Окрылённая благополучным исходом и подстёгиваемая жаждой обогащения, я спустилась в приёмный, выдала новоявленному папаше халат, бахилы, маску и шапочку, провела его в родзал, чтобы он почеломкался с женой и налобызался с долгожданным дитятей. Из всех струилось счастье. Включая меня. В моём воображении сияла вожделенная пара сапог, купленных на собственные средства, и даже, пожалуй, какая-нибудь мелочь для узурпатора, с которым я живу в узаконенной проституции, пусть он уже тоже будет счастлив.

– Доктор!.. – говорили они, сдерживая рыдания. – Доктор!.. Доктор!.. Татьянюрьна!.. Мы вас не забудем!.. Да мы… Да вам!.. Обязательно!..

Под утро привезли что-то ургентное, и мы с заведующим унеслись в операционную. К полудню следующего дня я была так измотана, что уже забыла о золотых горах и тупо ушла домой.

– Слышь, эта твоя сказала, что за всё с тобой расплатилась и у неё денег нет, так что пятьдесят рублей в фонд и пятьдесят за бланки справок с тебя, мать! – сказала мне через четыре дня ординатор послеродового.

– Бля! – только и хватило мне остроумия молвить.

– Ты бы слышала, КАК она это сказала, – иронично хмыкнула ординатор послеродового. Благо отлично знающая цену и подобной категории дам, и мне. Не первый день были знакомы. – Как будто тебе не меньше штуки баксов отвалили.

– Бля! – сказала я ещё раз, успев подумать, что пора к невропатологу. И на электроэнцефалографию. Нет ли у меня чего в левой височной или ещё где? С чего бы это я дара речи лишаюсь? Я?! Обычно за словом в карман не лезущая. Да и с чего бы туда лезть? Пуст-с карман-то.

– Ну да ладно. С тебя чашка кофе, сигарета, и коньяк у заведующего попроси, мне он не наливает никогда, козёл! – резюмировала ординатор послеродового.

– Мы будем пересчитывать в журнале родов, кто и сколько за месяц принял, и с каждых своих родов врач должен сдавать в фонд бомжей и прочих нужд родильного дома хотя бы по тысяче рублей! Вот, открываем журнал родов! Вот, пожалуйста, Татьяна Юрьевна!.. Вот, ещё Татьяна Юрьевна! И ещё Татьяна Юрьевна!.. Я со своих сдаю, Татьяна Юрьевна! – красноречиво помахивала журналом родов начмед на пятиминутке.

– Я сдам. Непременно! – заверила я её и решила не уходить от мужа никогда. Ну, во всяком случае, пока работаю дежурантом родильного дома.

А на Новый год я подарила ему ёлочную игрушку. Преподнесённую мне накануне заведующим.

P.S. Что правда, в первое же посленовогоднее дежурство одна дама мне дала сто долларов всего лишь за то, что я поставила ей спираль за две минуты в кресле приёмного. Мне было так неловко, что хотелось кричать, что я столько именно сейчас не заработала, но я волевым усилием подавила благородный порыв, и засунула этот стольник в такой потаённый карман кошелька, что чуть про него не забыла. Вспомнила только тогда, когда кошелёк свистнули.

P.P.S. Конечно, благодарные были, грех бога гневить. Так что деньги я брала. Когда давали. Другое дело, руку не протягивала. Я же таки врач, а не нищая. Муж ноги не дал бы протянуть. Ну, а если бы его не было, я бы другую какую работу нашла. В радиоведущие бы подалась, зарплата всё равно больше врачебной. Да и голос у меня красивый. Особенно в ночное время…

Не знаю, какое это отношение имеет к врачеванию – красивый голос и оптимизм на грани кретинизма, – но строить и жить однозначно помогает.

Саспенс

Когда с ВИЧ-инфицированными ещё не принято было обниматься и целоваться, демонстрируя лояльность и знание эпидемиологии, я работала дежурантом родильно-операционного блока обсервационного отделения. К нам частенько поступали необследованные – на то мы и обсервация, – и вот какой характерный перекос коллективного сознания персонала я наблюдала тогда: от диагностированных ВИЧ-позитивных наши младшие и средние тётеньки чуть не шарахались, а с необследованными – ничего себя вели, пристойно. Хотя, как известно, необследованные куда как опаснее. Позже этот перекос был выпрямлен воспитательно-просветительно-карательными мерами, и внешне медработники стали вести себя, как пуси кэты, но внутренняя боязнь известных ВИЧ-позитивных осталась. А необследованные в приличных одёжках никаких страхов как не вызывали, так и не вызывают, хотя всем врачам, акушеркам, медсёстрам и санитаркам вдалбливают в головы, что к каждому необследованному надо относится как к инфицированному всем сразу. И применять соответствующие меры безопасности. Потому что риск передачи того же ВИЧ от пациента к врачу куда выше, чем от врача к пациенту. Почему? Элементарно, Ватсоны! Не у врача в оперблоке обширная раневая поверхность. Не врач обильно кровоточит. И так далее.

Вот о гипотоническом маточном кровотечении, вызванном дефектом последа, я вам сейчас и… И не только. И даже не столько… Сейчас, прикурю. Как вспомню эту историю, так вздрогну, хотя историй таких у меня в анамнезе и у каждого практикующего врача в статусе презенте – воз и маленькая тележка. Но эта мне сильно запомнилась.

Ничего не предвещало… Дежурство было спокойное… Зловещее начало, да? Нет? Вы, видимо, никогда не дежурили, когда ничего не предвещало и в блоке было тихо. Тут меня поймут только коллеги. Когда в полночь всё тихо и спокойно – верный знак: жди жопы.