Французская жена Берсенева Анна

– Что-о?..

– Почему у тебя тоскливый собачий взгляд? – повторил он.

Нинка хотела уж было обидеться сама, но неожиданно подумала: «Значит, это даже со стороны заметно. Чего ж обижаться?»

– Не знаю, – вздохнула она. – Я, понимаешь, и сама не пойму. Вроде бы и правда все у меня окейно, и день хороший был…

– Что значит хороший?

– То и значит…

И, слово за слово, Нинка не заметила, как пересказала ему весь свой день, да еще выуживая из памяти такие события, которые, когда они происходили в действительности, казались ей мелкими и незначительными.

– И чего же ты не понимаешь? – помолчав после ее рассказа секунду, не больше, произнес Феликс.

– Почему меня такая тоска взяла, вот чего, – объяснила Нинка.

– А что здесь непонятного? Жалко тебе его, вот и все.

– Кого? – машинально переспросила Нинка.

И тут вдруг все, что она чувствовала в этот день, словно вспышкой озарилось в ее сознании. Ну конечно, это так! Ей жалко Жан-Люка, жалко чуть не до слез, и она только потому не поняла этого сразу сама, что ничего подобного с ней никогда не происходило прежде.

– Ой!.. – пробормотала она. – Конечно, жалко. И, главное, что делать, непонятно же.

– Ничего ты не сделаешь, – сказал Феликс. Нинке показалось, что голос у него чуть дрогнул. – Не твой же это ребенок. Вырастет – сам решит, что ему делать.

– Так это ж когда еще будет!

– Ладно. – Феликс одним глотком допил кальвадос. – Ты сейчас куда?

– Да посижу еще полчасика, и домой.

– Домой – это к тетушке?

– А куда еще?

– Ты же собиралась квартиру снять.

– Я и сниму. С одной девчонкой пополам. Только попозже. Тетушка в Москве пока, и глупо же, чтобы ее хоромы пустые стояли.

– Хоромы?

– Ну да, у нее квартира большая. Правда, старая.

– Трущобы, что ли? – усмехнулся Феликс.

– Да нет, дом-то приличный. Только восемнадцатого века.

– Это называется не старый, а старинный. Да и то для Парижа не особенно.

– Ну, старинный, не все ли равно? Красиво у нее. У них же здесь, знаешь, – оживилась Нинка, – у всех такой вкус, как будто не люди, а дизайнеры сплошные! Нет, ну правда – ты посмотри, как они одеваются. Вон на ту девчонку посмотри, в шелковом шарфе! Да хоть на любую посмотри. Какие-нибудь три тряпки, притом самые обыкновенные, а как вместе их на себя наденут, навяжут, только ахнешь. Мне так в жизни не научиться.

Нинка шмыгнула носом. Феликс расхохотался.

– Ты чего? – обиженно спросила она. – Что я такого смешного сказала?

– Так тетушка твоя, значит, в отъезде? – задумчиво произнес он вместо ответа. – А ты не против, если я у тебя поживу?

– Это с какой еще радости? – возмутилась Нинка.

– Я же твой законный супруг.

– Не законный, а фиктивный. В принципе, ты мне посторонний мужчина. С какой радости я должна с тобой под одной крышей жить?

– Слушай, – поморщился Феликс, – мы с тобой под одной крышей уже жили. Если б я хотел…

«Вот гад! – сердито подумала Нинка. – Не хотел он, значит!»

А вслух презрительно произнесла:

– Думаешь, я боюсь, что ты меня изнасилуешь?

– Как можно! Конечно, не боишься.

Его глаза вспыхнули ярче. Он ее просто подначивал, не особенно это и скрывая.

– Я, по-твоему, совсем дура, да? – вздохнула Нинка.

«И чего я повелась? – уныло подумала она. – Давно же поняла, как они все ко мне относятся. Как к существу среднего пола. Да еще разжирела тут на парижской жратве… Никто меня насиловать не собирается! И вообще ничего со мной не собирается…»

– Нин, – сказал Феликс; его голос прозвучал даже задушевно. – По-моему, ты совсем не дура. Просто у меня временные перебои с жильем.

– А ты где живешь вообще-то? – вспомнила Нинка. – Я же и не знала даже, в Париже ты или еще где.

– В Париже.

– А что ты здесь делаешь? – с любопытством спросила она.

Все-таки в нем было что-то магнетическое. Как в парижанине, ей-богу. Ну вот не все ли ей равно, что он здесь делает? Не влюблена же она в него.

– Марихуану выращиваю! – сердито бросил Феликс.

– Правда, что ли?

– Нинка, – вздохнул он, – я никого здесь не ограбил, полиция не идет по моим следам, не волнуйся.

– Еще не хватало за тебя волноваться!

– Не за меня, а за себя не волнуйся. И за тетушкину квартиру. Поживу, пока она не вернется. За это время жилье себе найду.

– Прям так сразу и найдешь! Здесь у них с этим трудно, – сказала Нинка. – Или совсем трущобы предлагают, или дорого, как в Москве.

– Найду, найду, – успокоил ее Феликс. – Мне все равно где жить.

– Тогда почему на ночлег просишься?

Этот вопрос он оставил без внимания. Так как-то умел он это делать, что пропадала охота переспрашивать.

Нинка допила вино. Оно было кислое. Французы про такое почему-то говорили – нервное.

– Ладно, – вздохнула она. – Мне-то что? Живи.

Глава 3

– Таня, ты ни в чем не виновата.

Мария отвернулась к окну и быстро провела языком по губам. Губы у нее за время болезни потрескались, и ни один крем не помогал привести их в порядок. Они выглядели так, будто она только что вышла из пустыни. И, наверное, вид у нее от этого был такой отвратительный, что это должно было вызывать у Тани жалость.

А жалости совсем не хотелось. Разве ее кто-нибудь заставлял не видеть того, что было очевидно для всех, а главное, разве кто-нибудь требовал, чтобы она перестала быть самой собою? Никто не заставлял и не требовал. А значит, жалеть ее теперь не за что.

Но ее все-таки жалели. И если Таня в силу своего умения держать себя в руках могла это скрывать, то вся остальная родня выражала свои чувства слишком заметно. Даже у Нелли, когда она звонила из Иерусалима, голос был такой, словно она разговаривает с тяжелобольной.

Впрочем, Мария в самом деле долго болела и теперь еще чувствовала себя слабой. Наверное, простудилась, когда бродила по замерзшему саду и не могла себе представить, как войдет в дом, что скажет… ему.

– Таня, – спросила она, – а что ты ему сказала тогда?

Мария впервые задала сестре этот вопрос, хотя прошло уже два месяца с того дня, когда Гена в последний раз приезжал в Тавельцево. С той своей… собеседницей.

Правда, она тут же подумала, что Тане ее вопрос, пожалуй, непонятен. Кому – ему, когда – тогда?

Но Таня даже не переспросила, о чем она.

– Сказала, чтобы он уезжал. Что если ты сочтешь нужным, то позвонишь ему сама, – ответила Таня. – По-моему, вполне понятно.

– Но как же ты догадалась? О том, что надо сказать именно это?

– Маша, Маша! – покачала головой Таня. – Я же в окно видела, как ты по саду бродишь. Хотя выйти ты собиралась на полчаса какие-нибудь, потому что Гену этого своего с минуты на минуту ждала. Ну кто бы я была, если бы не догадалась? Раз ты в дом не заходишь, значит, видеть его по какой-то причине больше не хочешь. Он же у окна все время маячил, тебе отлично из сада было видно, что он уже здесь.

– Он меня звал, кажется, – вспомнила Мария.

Она сама удивилась, что может говорить об этом так спокойно. Уже может.

– Звал. По саду бегал, к речке выходил.

– Я ушла на улицу, когда увидела, что он выходит из дома. Я не могла… Даже не заметила, как он уехал. Он… один уехал из Тавельцева, ты не знаешь?

– С Германом. Я Герману позвонила и попросила Геннадия Анатольевича увезти. Он приехал и увез.

– Герман – надежный человек.

– Да.

Молчание, повисшее в комнате, казалось осязаемым. Его можно было потрогать рукой, как снег, тяжело пригнувший ветки яблонь.

– Таня, – наконец произнесла Мария, – не надо меня жалеть. Я сама виновата.

– В чем?

– В том, что со мной произошло. Я вдруг стала вести себя так, как будто всей моей прошлой жизни – с моими чувствами, мыслями – просто не было. Ведь я немало знала о себе, о своих возможностях и желаниях, о всей своей жизни. Даже много я о ней знала – я ведь думала о том, как мне жить, с самого детства. И почему я вдруг решила, что это может перемениться в одну минуту из-за мужчины, которого я совсем не знаю?

Мария отвернулась к окну. Она думала, что уже владеет собой, но все-таки это оказалось не совсем так. Она проглотила слезы.

Береза, стоящая под самым окном, была бела и румяна в лучах зимнего солнца. От взгляда на нее все-таки становилось полегче.

– А что ты думала о том, как тебе жить, Маша? – спросила Таня. – Или это невозможно словами выразить?

– Почему же – это возможно словами. Я хотела, чтобы моя жизнь была долгой.

– Ну, этого каждый хочет, – усмехнулась Таня. – Но это же все равно в руце Божьей, о чем тут думать?

– Вероятно, я все-таки неправильно выразила. Я не хотела, чтобы моя жизнь была одной вспышкой – пусть даже эффектной, но единственной. Да, этого я не хотела. Я не Жанна д’Арк – не создана, видимо, для какого-то сильного действия. Мне всегда казалось, что ровная, может быть, не наполненная яркими событиями, но достойная жизнь – это очень немало.

– Это в самом деле немало, – вставила Таня.

Наверное, ей с трудом удалось это вставить: Мария была взволнована и говорила быстро, почти сбивчиво.

– Но ведь здесь так не думают, Таня! Здесь у вас в России никто так не думает! Здесь все ожидают, что их жизнь будет – яркая комета! Если это вообще можно назвать – ожидают… Никто ничего не ожидает, никто ничего не готовит для себя, и сам не готовится ни к чему. Все готовы только, что их жизнь в любую минуту пойдет прахом. Ах, Таня, я не могу это выразить, ты права!.. Но здесь так: если любовь, то пусть безумная и к подлецу – несколько мгновений восторга, а потом разбитое сердце, пущенная под откос жизнь, возможно, безумие настоящее, болезненное… Если работа, то покорение Эвереста, или немыслимое богатство в два дня, или воевать, или грабить людей на улице, а потом пусть будет гибель, или тюрьма, или годами лежать неподвижно в кровати, потому что поврежден позвоночник… Я фантазирую сейчас на ходу, я мрачно фантазирую, но ведь это так, Таня, здесь это так!.. Как смешна я была ему со своими тонкостями! Он русский человек, сильный русский человек, и для него все это – все, что происходит в моей душе, – всего-навсего слишком вяло.

– Глупости, Маша.

– Это не глупости – я слышала своими ушами. Он сказал, что со мной от скуки сдохнешь.

– Да мало ли что… – начала Таня.

Но Мария перебила ее:

– И я понимаю, о чем он говорил! Ему надо – вспышка, эффект, мгновенье, и неважно, что будет потом. И все то… что у человека внутри… тоже неважно. Слишком для него скучно. – Мария помолчала, глядя на румяную березу, и закончила уже твердым, не срывающимся в слезы голосом: – А для меня – важно. Но это значит, что я не создана для вашей жизни.

– Не знаю, Машенька… – задумчиво проговорила Таня. – Может, ты и права, ты ведь себя лучше знаешь, чем кто бы то ни было. Только с чего ты взяла, что этот твой Гена сильный русский человек? Из-за того, что он тебе рассказывал, как его тятя благословлял косить, или кто там кого благословлял? Но ведь это пустой декор! Игра в мужицкую фактуру, больше ничего.

– Я не знаю, – тихо сказала Мария. – Меня как будто в сердце ударили. И в голове у меня все от этого перепуталось, а в душе пустота. Хорошо, что я уезжаю.

– Мне без тебя грустно будет. Ты совсем мне родная, Маша. Даже трудно поверить, что вся моя жизнь прошла без тебя.

– Мне тоже, Таня.

Они снова замолчали. Теперь тишина в комнате была не тяжелая уже – прозрачная, хрустальная стояла тишина.

Но стоило только Марии подумать об этом, как тишина взорвалась, разбилась на звонкие осколки. Дверь с улицы распахнулась, простучали быстрые ножки по полу в прихожей, и в комнату вбежал Данечка.

Удивительный это был ребенок – Мария с самого начала так подумала, стоило ей только его увидеть. Удивительным образом сочетались в его внешности очень светлые, словно серебряным лучом пронизанные волосы и темные блестящие глаза. Но все же ощущение необычности создавалось не этим; в конце концов, у Марии и у самой во внешности сочеталось что-то подобное, только наоборот – светлые глаза с темными волосами.

Данечкина же необычность заключалась в соединении живости и глубины, притом не во внешности только, но в характере. Да, именно так, об этом Мария и подумала с первого взгляда на него, как ни странно было думать такое о совсем маленьком ребенке.

Непонятно было, на кого он похож. Глаза у него были точно как у Ивана, и точно так же торчали вихры на его макушке. Но весь облик был светлый, неуловимый, как у Северины, которую Таня называла то венецианской, то лунной девочкой за матово-прозрачное лицо и за взгляд, который условно можно было считать задумчивым, хотя каким он является на самом деле, было непонятно – может, правда лунным.

– Бабуши! – громко сказал Данечка. – Я пришел у вас жить!

Он разговаривал гораздо лучше, чем большинство мальчиков в три года, но все-таки его речь была переполнена теми милыми неправильностями, которые всегда умиляют родню. В связи с этим умилением, изливавшимся на Данечку со всех сторон, Иван считал, что ребенка вот-вот разбалуют донельзя.

«Вот-вот», впрочем, никак не переходило в «уже»: по непонятной причине Данечка на баловство не поддавался. Даже удивительно, как неколебимо было его личное, ни от чего не зависящее отношение к миру.

– Да уж оповестили меня твои родители, – ответила Таня. – Опять сопли?

– Не, – покачал головой ребенок. И с гордостью объяснил: – У меня красное горло!

– А почему это у тебя красное горло, когда у мамы сессия? – спросила Таня.

– Но как же он может это знать? – Мария невольно улыбнулась такому вопросу.

– А ты его не защищай, – возразила Таня. – Отлично он все знает! Кто сосульки ел в детском саду? И снег тоже.

Это она спросила уже у Данечки. Тот вздохнул и честно ответил:

– Даня ел. Дедал.

Даня и Дедал – это были два его имени. Дедалом его назвала Северина, потому что с присущим ей, как Таня это определяла, поэтическим идиотизмом решила, что в таком имени есть чувство полета, которое необходимо человеку. Чувство полета выразилось в том, что бесстрашный ребенок в полтора года чуть не свалился с четвертого этажа.

– Удивляться нечему, – заметила по этому поводу Таня. – Как вы лодку назовете, так она и поплывет.

С тех пор все предпочитали называть мальчика Данечкой. Заодно получалось, что в честь дедушки, Иванова отца, человека хотя и бесстрашного, но во всех своих поступках точного.

В комнату вошла Северина. Мария видела ее лишь несколько раз, и каждый раз появление этой странной, не слишком даже и красивой двадцатилетней женщины ошеломляло ее.

Как будто в комнате соткался из воздуха эльф или даже не эльф – все-таки это какое-то понятное существо, имеющее пусть выдуманный, но облик, – а просто рассеянный световой поток. Светились, казалось, даже ее ресницы, длинные и прозрачные.

Если бы Марию попросили объяснить, как должен выглядеть поэт, она просто указала бы на Северину. Удивительно, но при такой подчеркнуто поэтической внешности у этой девушки в самом деле были необыкновенные стихи.

Северина училась в Литературном институте, и сейчас у нее началась сессия.

– Я на три часа оставлю с вами Дедала, Татьяна Дмитриевна, можно? – сказала она, входя в комнату. – И с вами, Мария Дмитриевна. Мой экзамен не будет длиться дольше, чем у него достанет созерцательности.

Манера говорить у Северины была такая же, как внешность. И точно так же, как во внешности, в этой манере не было ни капли фальши. Вся Северина состояла из необычной естественности так же, как состояла она из света.

– Езжай уж, – махнула рукой Таня. – Говорила же я Ваньке, незачем было няню отпускать. Подумаешь, в садик он пошел!

– Папа не пошел в садик, – тут же уточнил Данечка. – В садик Даня пошел.

– А ты меня, пожалуйста, русскому языку не учи, – строгим тоном заметила Таня. – Я его, к твоему сведению, полвека преподавала. Иди, Северина, иди, – поторопила она.

Как только за Севериной закрылась дверь – вылетел эльф! – Таня обернулась к ребенку и без всякой строгости воскликнула:

– Ты моя радость! Как я по тебе соскучилась!

– Не скучи, ба. Я буду много-много болеть, – заверил ее Данечка.

– Пойдем, умница, я тебя молоком напою. – Таня встала из плетеного кресла, положила плед на его поручни. – С каштановым медом. Выпьешь и выздоровеешь.

Мария пошла в кухню вслед за сестрой и Данечкой. Она успела полюбить их жизнь – эту умную, тонкую, бережную друг к другу жизнь, которой жила семья Луговских со всеми ее разнообразными ответвлениями. Но точно так же она успела понять, что жизнь эта сосредоточена в волшебном круге, очерченном Таниной твердой рукою, и что круг этот, видимо, ее семьей и ограничивается.

Как устроена русская жизнь вне этого круга, Мария старалась не думать. Слишком болезненны были такие мысли. Да и зачем? Завтра она вернется в Париж, и все, что случилось с нею здесь, станет призрачным, словно и не бывшим. Жизнь ее опять войдет в ровное русло, которое она сама для себя выбрала.

Да, она ошиблась, приняв мираж за действительность. Что ж, эту ошибку надо исправить, и только. Видимо, Россия – страна миражей. Во всяком случае, такая Россия, какой она стала теперь. Не могли ведь пройти даром бесконечные годы, когда было сломано столько жизней и когда все глубокое, тонкое, незаурядное уничтожалось безжалостно, просто за то, что оно существует. И вот теперь все это перестало существовать, а то, что осталось – или, может быть, появилось вместо исчезнувшего, – вызывает оторопь и отвращение.

«Домой, – подумала Мария. – И забыть, забыть!»

Глава 4

Париж был погружен в ночь и туман. Из-за тумана все, что источало свет, было окружено радужным ореолом, и казалось, что город состоит из множества колеблющихся разноцветных пятен. Он словно сошел с картины, которая с него же и была написана.

Мария вышла из такси и, запрокинув голову, посмотрела на окна своей квартиры. В гостиной они светились, но не ярко, а так, что можно было понять: включены лишь светильники на полу. У нее было два наполных светильника – белые матовые шары, окруженные живыми цветами.

Только сейчас Мария сообразила, что даже не предупредила Нину о своем сегодняшнем возвращении.

«Совсем голову потеряла! – сердито подумала она. – Все мысли только о себе. Может быть, она не одна, а я ворвусь без всякого такта. Ужасно!»

Она так расстроилась, что с минуту стояла перед дверью подъезда и готова уже была едва ли не провести ночь в отеле. Но потом все-таки решила объявиться. В конце концов, если племянница действительно не одна, то можно ведь пройти к себе в спальню, совершенно ее не побеспокоив.

Несмотря на некоторую тесноту, неизбежную в старом доме, квартира позволяла нескольким людям жить, не мешая друг другу. Из-за этого, наверное, родители и решили когда-то в ней поселиться. Все-таки они сильно друг от друга отличались – и возрастом, и привычками.

На лестнице пахло цветами. Консьержка, которая работала здесь, когда Мария была маленькая, умела за ними ухаживать и выращивала их на подоконниках. А потом это стало традицией – что в их доме всегда выращиваются цветы. И получилось, что цветочный запах сопровождает Марию всю жизнь, и каждый раз, когда она входит в свой дом, он встречает ее родными полутонами.

Сегодня этот запах показался ей нервным, как вино.

Она вошла в прихожую. Свет в гостиной действительно горел, но во всей квартире было тихо.

«Значит, Нина все-таки одна, – подумала Мария. – Может быть, читает, оттого и тишина».

Она включила свет в прихожей, сняла плащ. А когда обернулась, то увидела в дверях, ведущих в комнаты, мужскую фигуру. И, не удержавшись, вскрикнула.

– Не бойтесь, – по-русски сказал мужчина в полурасстегнутой рубашке. – Я не грабитель. Я друг вашей племянницы.

– Да-да, я поняла. – Мария пришла в себя быстро. – Извините меня.

– За что?

– Я должна была предупредить Нину, что вернусь сегодня.

Он промолчал, только посмотрел на нее чуть более внимательно. Потом предложил:

– Давайте я помогу вам внести чемодан. Куда?

– В мою комнату. Спасибо, – ответила Мария.

Он застегнул рубашку – видимо, только что накинул ее, услышав, как кто-то входит в квартиру, – взял чемодан и сказал:

– Меня зовут Феликс.

– Мария Луговская. А где Нина, Феликс?

– С ребенком сидит.

– С каким ребенком? – удивилась Мария.

– С соседским. Здесь рядом художница живет, попросила посидеть с ее ребенком.

– А!.. – догадалась Мария. – Полин Фламель?

– Кажется. Нинка скоро придет.

По дороге в свою комнату Мария увидела через открытую дверь, что на ковре в гостиной разложены странные предметы – большие части какого-то прибора, что ли. Феликс заметил ее удивленный взгляд и сказал:

– Я все это отсюда уберу, не беспокойтесь.

– Нисколько не беспокоюсь. Если сказать честно, я просто очень устала, хочу принять душ, выпить вина и уснуть. Возможно, я не дождусь Нину.

Феликс внес чемодан в спальню и молча вышел.

Мария села на кровать. Она в самом деле устала, хотя перелет из Москвы был совсем не трудный. Просто все, что прежде было потрясением, болью – то, что в разговоре с Таней она назвала ударом в сердце, – теперь превратилось вот в эту тяжелую, бессмысленную усталость.

На столике у зеркала стоял оловянный мушкетер. Папа подарил его Маше на десятилетие и сказал, что он будет ее охранять и принесет ей счастье.

Она подошла к зеркалу. У женщины, смотревшей оттуда, были пустые глаза.

Мария коснулась ладонью мушкетерского плаща, выкрашенного чуть облезшей голубой краской. Потом взяла мушкетера, поставила его к себе на ладонь. Олово было теплое, будто живое. Мушкетер смотрел внимательно и загадочно. Наверное, все-таки это был не бесшабашный д’Артаньян, а мудрый Атос. Когда-то Маша верила, что он действительно принесет ей счастье. Как странно было вспоминать теперь об этом!..

«Надо в самом деле поскорее выпить вина, – подумала Мария, поставив мушкерета обратно на столик. – Усталость пройдет, конечно, пройдет».

Мама любила хорошие вина, и по ее примеру Мария тоже привыкла всегда иметь их в доме.

Она переоделась в халат и пошла в душ.

Ей казалось, что вода хотя бы отчасти смоет усталость, но этого не произошло, и из ванной она вышла в том же подавленном настроении, которое непонятным образом охватило ее сразу, как только она оказалась в родном доме.

Надо было бы, конечно, надеть что-то более пристойное, чем халат, выходя на кухню за вином. Но ощущение усталости все усиливалось и в конце концов усилилось так, что Мария с трудом передвигала ноги, и ей было уже не до того, чтобы заботиться о своей внешности.

«Может быть, Нинин друг уже спит, – подумала она. – Или сидит в гостиной. И в конце концов, я ведь только возьму вино и сразу уйду к себе».

Вино стояло в маленьком темном чуланчике при кухне – туда Мария и направлялась.

Но как только она вошла в кухню, то сразу увидела, что бутылка уже стоит на столе. Рядом с бутылкой сверкал одинокий бокал и лежала дощечка с сырами.

Мария удивленно посмотрела на Феликса.

– Вам не стоило беспокоиться, – сказала она. – Я взяла бы вино сама.

– Так ведь нет его, – ответил он. – Нинка выпила, наверное. Пусто в вашем винном погребе.

Он кивнул на дверь чуланчика. Только теперь Мария заметила, что стоящая на столе бутылка не из ее запасов.

– Но откуда же тогда взялось это? – удивленно спросила она.

– В бар сходил. В тот, что на углу. Плохое?

– Нет, совсем нет. Это хорошее вино. Благодарю вас.

– Не за что.

Он пошел к выходу из кухни.

– Феликс, – сказала Мария, – но если вы все равно не спите, то, может быть, тоже выпьете вина? – И, вежливо улыбнувшись, добавила: – Все-таки, наверное, это правильно, не пить в одиночестве.

– Не знаю, правильно или неправильно, – пожал плечами он. – Но спасибо. Выпью.

Феликс взял из шкафчика еще один бокал, откупорил бутылку, налил вина Марии и себе.

– Я люблю белое, – сказала она. – Мне очень приятно, что вы выбрали именно его.

Она подумала, что он, возможно, произнесет какой-нибудь тост. Мария не понимала странную велеречивость, которая охватывала большинство русских, как только они оказывались за столом. От папы она никогда не слышала тостов, и, вероятно, поэтому произносить их казалось ей неестественным.

К счастью, Феликс обошелся без тоста. И Марию не разглядывал, и вопросов никаких не задавал. Он молча пил вино и смотрел на золотые огоньки в своем бокале.

Он молчал так, что это совсем не тяготило, но все же Мария сочла нужным спросить:

– Вы не знаете, Феликс, у Нины все в порядке?

– Да. Она квартиру нашла.

– Но это не обязательно, ведь я ей говорила. Она нисколько мне не мешает и может жить у меня.

Уже сказав это, Мария поняла, что говорит глупости. Что значит жить у нее? А куда в таком случае должен деваться Нинин друг?

– Я не так уж много времени провожу дома, – совсем уж неуместно добавила она. Как будто бы этот молчаливый человек спрашивал, как распределяется ее время. – Я ведь разбираю архивы русских эмигрантов и записываю их воспоминания. А это обычно немолодые люди, поэтому я прихожу к ним домой и, бывает, провожу там целые дни.

– Не трудно вам? – спросил он.

Вопрос показался Марии странным.

Страницы: «« 345678910 ... »»

Читать бесплатно другие книги:

На раскопках древней крепости в Израиле найдена рукопись I века н.э. Мирная научная экспедиция, обн...
В этой книге читатель найдет юмористические стихотворные тексты для эсэмэсок, которые можно и нужно ...
В этой книге авторы свели воедино все современные данные о сексуальности как в рамках научных дисцип...
Сбылась мечта мастера исторического фехтования и большого любителя всего средневекового Николая Пере...
Главный герой «Валькирий» следует за мечтой, надеясь изменить свою жизнь. Он отправляется в пустыню ...
В ваших руках – практическое руководство по исполнению желаний. Преимущественно женских. Книга навер...