Французская жена Берсенева Анна
Он никогда не говорил так раньше – «сдохну». Но теперь все переменилось.
Он еле сдерживал слезы. Это были слезы бессилия. Чтобы не всхлипнуть – не хватало еще Николаю услышать, как он ревет! – Феликс отошел подальше от двери и сел на пол чулана. Прямо над ним было крошечное окошко – даже не окошко, а похожая на бойницу прорезь в бревнах. Она была сделана, чтобы чулан проветривался и не отсыревал.
Феликс сидел на земляном полу и смотрел, как меняется цвет неба в этой узкой бойнице. Вот оно из голубого становится синим, вот синеет еще, делается темным, бархатным…
Он смотрел на небо очень долго, и мысли его не то чтобы успокаивались, но делались холодными и стройными.
«Не навсегда же он меня сюда засунул, – думал он этими своими новыми холодными мыслями. – День подержит, ну, два. Больше она ему все-таки не даст. – Он вспомнил, как мама замолчала, словно выключилась, и замерла у стены, не пытаясь его защитить. Он понял, что теперь может называть ее только «она». – Да, наверное, завтра утром выпустит. Но если сразу убежать, то сразу же и поймают. И деньги… Сколько билет стоит на поезд? Зайцем далеко не уедешь – снимут, вернут ей обратно. Надо подождать. Дня два. Лучше три».
Он стал думать, сколько дней сможет выдержать до побега. Сколько сможет сдерживаться, глядя на нее и на Николая. Он давал себе задание: надо выдержать даже не три дня, а целых пять.
Вдруг Феликс услышал тихие голоса. Он бросился под бойницу, прислушался. Конечно, это как раз их голоса и были, Николая и ее.
– Нина, родная моя, пойми: он мужчина. А мужчина должен уважать силу, иначе жизнь его сломает. Он у тебя и так воспитан, как… Я не в укор тебе, родная, не думай! Я все понимаю: мужчины рядом с пацаном не было, а ты женщина, чудо мое прекрасное, любовь моя… красавица моя…
Николай замолчал, словно задохнулся. Феликс подтащил к бойнице ящик, влез на него. Теперь ему виден был кусочек двора перед стеной дома. На этом кусочке стояли обнявшись она и Николай. Если бы Феликс не был сейчас охвачен отвращением, он подумал бы, что это необыкновенно красиво – то, как они стоят. Николай прижимал ее к себе, целуя, ее руки были вскинуты ему на плечи.
– Любимая… спасла меня… – шептал Николай. – Бог мне тебя послал…
– Коля, Коля… Единственный мой… – Ее голос тоже срывался, был полон незнакомых придыханий. – Я не знаю… Но у меня… У меня все в груди перевернулось, когда я увидела, как ты его…
– Ну хватит уже. – Николай отстранился от нее. – Нина, у него самый возраст поганый. Если его сейчас на место не поставить, он тебе через год-другой на голову сядет. Ты мне поверь.
– Я верю… – прошептала она.
Феликс спрыгнул с ящика. Его била крупная дрожь.
Он никогда не размышлял, что это такое, когда мужчина и женщина любят друг друга, и даже в книжках – про Айвенго, про похитителей бриллиантов – всегда пропускал страницы, на которых это описывалось. И вдруг он увидел это воочию. И как же это оказалось отвратительно! Какие гнусные, какие насквозь фальшивые слова – родная, единственный, Бог послал, чудо мое…
«Не нужны мне ваши чудеса!» – подумал он со злостью.
Но тут желудок его сжался, потом резко вывернулся, и его вырвало прямо на пол от отвращения к этому всему – к любви, к чудесам, к Богу… Он упал на колени, руки его попали в вонючую жижу, и, сотрясаясь от рыданий, липкими ладонями зажимая себе рот, он слышал, как мужчина и женщина за бревенчатой стеной застонали друг у друга в объятиях и, сначала шурша травой, потом стуча ногами по ступенькам крыльца, бросились в дом так, словно их гнала какая-то страшная, непонятная ему сила.
– Феликс…
В голосе Марии отчетливо слышалась тревога. Феликс вздрогнул.
– Да? – Он покрутил головой, прогоняя никчемные видения. – Извините. Крепкое это ваше «маленькое вино» оказалось.
– Вы вспомнили о чем-то тяжелом? Вы побледнели.
Он уже понял, что она не умеет скрывать свои мысли или тревоги. Ее встревожила его бледность, и она об этом сказала.
– Ничего, ничего. – Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая. Он вообще редко улыбался, а сейчас ему и вовсе этого не хотелось. – Я обещал вас проводить. Пойдемте.
– Вы действительно можете идти? – с той же нескрываемой тревогой спросила она.
– Конечно.
Он улыбнулся уже почти по-человечески.
Подошел гарсон, принялся считать, записывая цифры на бумажной скатерти, которой был застелен стол. Цифры слетали с его карандаша лихо и в каком-то загадочном порядке. Последнюю цифру он обвел кружком. Феликс положил на этот кружок деньги – больше, чем требовала цифра: с чаевыми. Гарсон улыбнулся, благодарно кивнул.
– Но мы не договаривались, что вы меня приглашаете, – с укоризной сказала Мария.
Ее лицо вдруг побледнело, и так заметно, что на этот раз уже Феликс встревожился.
– Что? – спросил он. – О чем вы подумали?
– О том, что русские мужчины считают нужным всегда платить за женщину. У них это разумеется само собой.
– Вам это неприятно?
– Нет. Все равно. Благодарю вас.
Она произнесла это коротко, почти резко. Насколько вообще можно было представить резкость в ее голосе.
Не глядя на него, Мария быстро прошла через зал. Феликс догнал ее уже на улице. Он не понимал, что ее так взволновало. На записную феминистку она вроде бы не похожа.
– Если вам неприятно мое присутствие… – сказал он.
Она быстро обернулась. Слезы блестели в ее глазах. Из-за праздничной иллюминации они казались разноцветными.
– Мария, что с вами?
Феликс почувствовал, что его прошибает дрожь. С ним такого не случалось уже лет десять. Да он вообще забыл, когда волновался так сильно!
– Извините меня, – сказала она. Он слышал, как она старается выровнять свой голос. – Вы здесь совершенно ни при чем. Я… я вспомнила одного человека, одного мужчину, русского, и… Лучше мне было его не вспоминать.
Выровнять голос ей не удалось. Во всех его вздрагивающих тонах звучала такая глубокая, такая пронзительная доверительность, что у Феликса сжалось сердце.
– Ну и не вспоминайте, – сказал он и быстро погладил ее по руке.
Этого, наверное, не надо было делать. Может, это покажется ей фамильярным?
– Я легко чувствую себя с вами. – Она вытерла слезы ладонью. В ее голосе прозвучало удивление. – Ничего, что я так говорю?
– Ничего. Мы можем идти?
– Да-да, пойдемте.
До Марэ дошли в молчании.
– Может быть, вы подниметесь, Феликс? – сказала Мария, когда они остановились возле ее подъезда.
– Почему вы так робко спрашиваете?
Теперь она казалась растерянной. Ее растерянность трогала сердце.
– Потому что не хотела бы вмешиваться в ваши планы.
– У меня нет планов. Для планов я слишком много выпил.
– А я как раз хотела предложить вам выпить еще, – улыбнулась она. – Я не могу понять, отчего моя тревога, и подумала, что, может быть, ее возможно остановить, если выпить еще?
– Может быть, возможно, – с серьезным видом кивнул он. – Во всяком случае, мы попробуем.
Глава 16
Все-таки он чуть-чуть обманул Марию, сказав, что выпил слишком много. Не мог он чересчур опьянеть от хорошего французского вина, хотя бы даже и такого простого, каким Мария считала «маленькое вино» в брассри.
А теперь, когда они пили, сидя у Марии в гостиной, вино и вовсе перестало действовать на него. Феликс был встревожен ее состоянием – растерянностью в ее глазах, следами слез на ее щеках, бледностью ее губ, – а потому не мог расслабиться.
Ему казалось, что надо отвлечь внимание Марии от того, что происходит у нее в душе, но он не знал, как это сделать, не знал, чем может ее отвлечь. Не было в его жизни ничего такого, что стоило бы ее внимания.
– Вы почти не пьете, Феликс, – заметила Мария. – Это плохое вино?
– Да нет, хорошее. Я просто на фотографии отвлекся. – Он кивнул на длинный стол, на котором стояли фотографии в старинных рамках. – Это ваш отец?
Она совсем не была похожа на мужчину с черно-белой фотографии, на которую указал Феликс. У того мужчины не было во взгляде ни растерянности, ни тревоги – у него был твердый взгляд, но в нем была печаль. Феликс никогда не видел людей, в которых твердость соединялась бы с печалью, и это необычное сочетание вызвало у него уважение.
А Мария была похожа на свою маму; ее фотография стояла на столе рядом с отцовской. Только мама приметнее была, конечно. В Марии все было неочевидно, все ускользало, а у ее мамы красота была именно что очевидная: темные длинные волосы, губы той формы, которую называют «лук Амура»…
– Да, это мой папа, – сказала Мария. – Но я на него мало похожа. Скорее, на маму.
– На маму, – согласился Феликс.
Обычно ему бывали неприятны разговоры такого рода, и он всегда их избегал. Но Мария преобразила и это его обыкновение.
Она была как особенное стекло, сквозь которое жизнь видится другим, новым взглядом. Феликс обрадовался, поняв это.
– Впрочем, и на маму я похожа не слишком, – добавила Мария. – Она была человеком не только с яркой внешностью, но и с ярким темпераментом.
– А вы – нет? – улыбнулся Феликс.
– Конечно, нет, вы же видите. Мама была человеком простых и ясных мнений, папа – сложных и ясных мнений. А из меня получилось что-то аморфное. Но это не слишком интересно, – спохватилась она. И улыбнулась, вспомнив: – Когда я пыталась пересказать какие-нибудь свои неочевидные размышления Нине, она еле сдерживала свое желание зевнуть. Это было так трогательно! У нее лицо становилось, знаете, как у маленькой собачки, которая едва не скулит от скуки.
– Да уж, Нинка и размышления – это трудно совместить, – кивнул Феликс. – Где она, кстати? Уже переехала?
– А вы не знаете? – удивилась Мария. – Вчера был такой большой сюжет! Ей позвонила Полин Фламель – вы помните, это мама мальчика Жан-Люка? И вот Полин позвонила и сказала, что уже садится в самолет, чтобы лететь в Нью-Йорк, и у нее любовь, и выставка, и возможность новой работы – в общем, пусть Нина сообщит ее маме, чтобы та забрала мальчика к себе. Я не могла представить, что такое вообще бывает, – тихо добавила она.
– Еще и не такое бывает, – жестко усмехнулся Феликс. – И что Нинка?
– Она позвонила бабушке Жан-Люка в Прованс. Та пришла в совершенный ужас, конечно. Но сказала, что немедленно выезжает. И тут Жан-Люк устроил такой скандал! Мы его еле успокоили. Он сказал, что никуда не поедет без Нины, а если его попытаются забрать, то он всех искусает. Они вместе сейчас в квартире Полин, ждут мадам Фламель. Нина – добрая девочка, – улыбнулась Мария. – Это очень понятно, что ребенок к ней привязался.
– Ну… да, – пробормотал Феликс.
Вот это ему уж точно было неинтересно. Вернее, в этом не было для него ничего нового. Что Нинка не только смешная, самоуверенная, ничего не понимающая в людях, но и добрая, это он понял в первые полчаса знакомства с ней. Даже, может, еще до знакомства он это не столько понял, сколько почувствовал: когда амбал, каждым своим движением изображавший крутизну, принес ее в квартиру Мерзляковых – по сути, в проходной двор, – голую и рыдающую, и стал по-хозяйски стягивать с нее свою мотоциклетную куртку, чтобы поскорее смыться.
То, что этот хренов байкер так гнусно обходится с толстенькой, некрасивой, беспомощно всхлипывающей и цепляющейся за него девчонкой, почему-то так разозлило тогда Феликса – видно, легло на собственное взведенное состояние, – что он спустил его с лестницы, выбросив вожделенную куртку ему вслед.
А обо всем, что произошло потом, ему до сих пор неловко было вспоминать. Брак этот… Проще было, конечно, оформить туристическую визу – те же три недели пришлось бы подождать, которые он, скитаясь по знакомым, провел в ожидании документов для поездки к своей так называемой жене. Ну, выиграл пару лишних месяцев житья в Париже. И все равно эти месяцы уже закончились, и он живет здесь нелегально. Впрочем, как едва ли не каждый второй русский живет во Франции.
В общем, ни малейшего смысла тот его поступок не имел. А Феликс ненавидел поступки, которые совершаются без смысла. Он вообще был уверен, что давно уже не способен подобные поступки совершать, и чувствовал досаду оттого, что таким вот идиотским способом предложил Нинке, очень уж тогда растерянной и несчастной, деньги, без которых она не могла уехать во Францию…
Ладно, можно считать, это его благодарность ей за то, что она натолкнула и его самого на мысль бежать именно во Францию. Он тогда находился в таком страшном, таком подавленном состоянии духа, что мыслить самостоятельно просто не мог.
– Феликс… – В голосе Марии послышались тактичные нотки. – Скажите, вы серьезно поссорились с Ниной?
– Я с Нинкой поссорился? – удивился он. – С чего вы взяли?
– Но вы больше не живете вместе… И не праздновали с ней Рождество. И даже не знаете, какие события происходят в ее жизни.
Феликс расхохотался. Впрочем, ему тут же стало стыдно за этот дурацкий хохот.
– Извините, Мария, – сказал он. – С Нинкой я не ссорился. Но мы с ней просто приятели, а не любовники.
Что они все-таки не просто приятели, а официальные супруги, Феликс уточнять не стал. Не обязательно всем на свете знать обо всех глупостях, которые он счел необходимым совершить.
– Как это странно! – покачала головой Мария.
– Что мы не любовники? Ничего странного.
– Мир устроен слишком необъяснимо для меня. – Ее губы дрогнули, как у опечаленного ребенка. Сердце у Феликса сжалось. – Мне кажется, что между людьми образуются какие-то неслучайные отношения, а это оказывается совсем не так. И оказывается еще, что вообще все отношения между людьми выглядят не такими, какими являются по сути. Каждый раз, когда я это осознаю, а такое происходит в последнее время слишком часто, – каждый раз мне стыдно за свою непроницательность. Я не должна так много говорить о себе, и, поверьте, мне это совсем не свойственно, но раз уж я пьяна… – Она допила вино из своего бокала, быстро провела ладонью по лбу, словно пытаясь снять с него что-то. Потом ее рука упала на стол. – Да, раз уж я так сильно пьяна, то все-таки скажу, и тем более что мне так легко с вами… Я чувствую о себе вот что: моя неспособность понимать, распознавать людей – это, видимо, какой-то мой врожденный изъян. Что-то вроде брака в собачьей породе. Форма бесталанности.
– И в чем же вам так сильно не повезло, чтобы вы это про себя решили? В чем она проявилась, ваша бесталанность?
Феликс всматривался в ее взволнованное лицо. Он вдруг понял, чего ему хочется: поцеловать ее. Вряд ли это была страсть, слишком уж несовместима была эта женщина с самим понятием страсти, хотя она, эта прозрачная женщина, безусловно, ему нравилась.
Да, поцеловать ее хотелось точно, чем бы это ни объяснялось.
Он сжал губы – так сильно ему хотелось поцеловать Марию.
Она вдруг рассмеялась.
«Поняла, чего мне хочется? – мелькнуло у него в голове. – Быть такого не может!»
– Что? – спросил он резко, почти грубо.
– Феликс, вы первый русский человек после моего папы, который знает, что бесталанный – это означает неудачливый, а не означает бездарный. Первый!
Что у этой женщины в голове, какие реки там текут, куда – черт ногу сломит!
Феликс растерялся и от растерянности усмехнулся с какой-то самому себе противной злостью.
– Да? – усмехнулся он. – Приятно, когда тебя считают образованным. Особенно если это не имеет ничего общего с действительностью.
– Но почему?
Кажется, Мария опешила от его слов и от этой злой усмешки. Но она все-таки и в самом деле была пьяна, а потому не могла сосредоточиться. Ее сознание плыло так, что это было заметно уже даже физически. Она схватилась рукой за столешницу, чтобы не упасть со стула.
– Потому что я окончил обычное профтехучилище, и даже не в Москве, а в Перми. Теперь называется колледж, но с колледжем это не имеет ничего общего. Я автомеханик.
– Вы говорите так, будто объявляете себя убийцей… – пробормотала Мария. Феликс вздрогнул. – Но совсем не плохо быть механиком, по-моему… А где вы научились реставрировать мебель? – спросила она с пьяным любопытством, вскинув голову, которая уже падала ей на грудь. – Вы делаете это так красиво! Смотреть, как вы работаете, можно бесконечно.
– Всегда можно бесконечно смотреть, как работает другой человек.
– Но не всякий!
– Всякий. На огонь, на воду и на работу другого человека можно смотреть бесконечно. А мебель я реставрировать не учился. Почитал, как это делается, попробовал – получилось.
«Ну что я тут корчу из себя рыцаря Айвенго? – подумал он. – Пьяная, и отлично. Утром ничего не вспомнит. А хоть и вспомнит – до утра я здесь все равно не останусь».
Рука Марии соскользнула с края столешницы. От этого она покачнулась и снова чуть не свалилась на пол. Феликс подхватил ее под локоть. Поднял со стула, притянул к себе. Ее голова качалась, как цветок на легком стебле. Он взял ее за подбородок. Теперь он видел ее лицо прямо перед собою. Губы у нее были все так же бледны, а глаза все так же светлы. Сквозь нее был виден преломленный мир. Феликс наклонился и поцеловал ее наконец.
Это оказалось точно так, как он и предполагал. В ней не было ни капли страсти, к тому же пьяная… Нет, все-таки это было не точно так. Но как, он не понимал. У него было темно в глазах.
«Я давно без секса, – постарался подумать он. – Проститутки не в счет, и тоже ведь довольно давно… Надо было послушаться Хосе, пусть бы познакомил… с кем он там хотел…»
Он старался увести свои мысли в нужную сторону. Но мысли не слушались – они просто улетучивались на все стороны света из его пылающей головы.
– Вы правда не любовник Нины? – спросила Мария, когда Феликс оторвался от ее губ.
– Ну о чем ты думаешь?.. – простонал он. – Правда, правда!..
– Тогда больше ни о чем!
Мария тихо засмеялась. Ее покачивало, хотя он обнимал ее крепко. У нее была хорошая фигура, и все ее округлости точно ложились в его ладони. Он целовал ее уже слишком долго для мужчины, изголодавшегося без секса. Но ему хотелось ее целовать, и жаль было расставаться с ощущением, которое было с этим связано: будто он смотрит сквозь особенное стекло, сквозь магический кристалл, и мир меняется, проясняется перед его глазами… Это ощущение наполняло его таким счастьем, что даже секс становился неважен. Ну, почти неважен.
Все-таки он ее хочет, конечно. Она женственна. Видимо, как все француженки. Когда он обхватил ее талию рукой и прижался к ней животом, то понял, что она еще и сексуальна. Такое быстрое, такое недвусмысленное движение бедрами сделала она ему навстречу, так сильно прижалась к нему, и только низом живота прижалась, а грудью, плечами, наоборот, отстранилась… Ч-черт, зря он думал, что она холодная – какое там!.. Ему следовало понять это про нее раньше, тогда они не потеряли бы столько времени зря. Или это просто потому она стала с ним такая, что выпила? Ладно, какая разница! И неплохо бы заняться с ней сексом прямо здесь, на столе, чтобы не лезть в спальню, не разводить ненужной интимности.
Словно угадав его мысли – если это можно было назвать мыслями, – Мария сделала маленький шажок назад и села на край стола. Хотя почему «словно угадав»? Она вот именно угадывала его мысли, он давно это заметил.
Ее колени были раздвинуты призывно и в то же время застенчиво. В ней совсем не было развратности, потому, наверное, он и ошибся, решив, что она бесстрастна. Когда он раздевал ее теперь, то чувствовал, как страсть разгорается в ней с каждым его движением. Точно так он чувствовал пальцами, ладонями, как оживают под его руками деревянные поверхности, или часовые механизмы, или моторы… Глупо сравнивать женщину с мотором или с деревом. Но ничто не было так дорого его рукам, как те предметы, и теперь вот она…
Сам он раздевался быстро, но когда она помогала ему какими-то робкими движениями – расстегивала его рубашку, отцепляла прядь своих волос, зацепившуюся за пуговицу на его рубашке, – то ему хотелось замереть, и чтобы их было много, этих ее движений, так много, чтобы их хватило на каждую клеточку его тела…
Но он не замер, конечно. Он бросил рубашку на пол и прижал Марию к себе, теперь уже без преград в виде лишней ткани. Он успел еще подумать: вдруг она сейчас потребует от него каких-нибудь слов, которые считаются необходимыми в таких случаях? Но она не потребовала, и он тут же об этом забыл.
Обо всем он забыл.
Он впервые был с женщиной настолько же целомудренной, насколько и свободной в любви. То есть не в любви – в сексе, да, только в сексе, конечно.
Она не сдерживала его ласк и сама не сдерживалась в ласках, но при такой, вполне умелой ее несдержанности Феликсу казалось, что он целует юную девушку и что это происходит первый раз в ее жизни.
Мария сидела на краю стола, он стоял перед нею, ее ноги обнимали его бедра, и тела их были уже слиты больше, чем одним лишь объятием, но при этом она все еще продолжала распалять его ласками: то наклонялась и касалась губами его груди, то проводила по ней языком, и он чувствовал, как волосы у него на груди становятся от этого влажными, и это взводило его так – почему-то именно это, – что он вздрагивал и стонал, как от боли. А то она делала неуловимое волнообразное движение, и он чувствовал, как при этом она сжимает его у себя внутри, и тут же отпускает, и снова, снова…
Феликс зарычал каким-то, наверное, совершенно диким образом, придавил ладонями ее плечи, Мария упала спиной на стол, он навалился на нее сверху, покатились по столу бокалы, которые они, оказывается, забыли убрать… Черт знает что с ним творилось! Стол ходил ходуном, и Мария вскрикивала под его изнемогающим от желания телом. Да какое ж тут может оставаться желание, когда вот он, весь в ней, она уже его, уже удовлетворены все желания, но тогда что же с ним происходит, что же?..
Он ткнулся лбом в ее плечо, захрипел; его сотрясали конвульсии, как перед смертью. И готов он был умереть сейчас, в том состоянии боли и восторга, которое его охватило!
Все, что мучило его последние полгода, что превращало его жизнь в ад, не давало смотреть на мир днем и спать ночью, – все вырвалось из него, изверглось и растворилось в теле этой женщины! Он был чист и счастлив, как в раннем детстве, и не понимал только одного: каким образом такая простая, нисколько не связанная с детством вещь, как секс, могла вернуть его в то забытое состояние?
Он наконец замолчал, затих. Он прислушивался к своей свободе от горя. Он не знал, надолго ли дана ему эта свобода. Может, исчезнет уже завтрашним утром. Но есть она все-таки, есть, не навсегда она у него отнята! И, значит, он будет еще жить, это еще возможно для него, значит…
И тут ему страшно захотелось спать.
«Ну точно, совсем в детство вернулся, – подумал он лениво. Эта лень тоже была счастьем. – Осталось только, чтобы книжка выпала из рук на одеяло… Густав Эмар…»
Глаза его закрывались сами собою. Он с трудом заставил себя приподнять голову, до сих пор лежащую у Марии на плече. Ага, вот что, оказывается: он засыпает у нее на плече.
– Я сплю, – не открывая глаз, чуть слышно сказала Мария. – Не сердись. Мы можем пойти в кровать?
– Можем.
Он встал, взял ее на руки. Она в самом деле уснула, даже губы приоткрылись. Он вышел в коридор. Ему показалось, что он очень долго идет через лабиринт ее странной квартиры. Он шел как во сне. Мария спала у него на руках. От этого могло разорваться сердце.
В спальне Феликс одной рукой стянул покрывало с кровати. Положил Марию на кровать. Сам лег рядом.
«Не останусь до утра, – подумал он. – Только на минуту… немного посплю… рядом с ней…»
Сознание его выключилось мгновенно, как свет выключается от одного движения рубильника. Он уснул.
Глава 17
Феликс проснулся ночью.
В комнате было темно. Между шторами пробивался уличный свет, но луч его был слишком тонок. Феликс не мог понять, где находится. Когда он две недели жил в квартире Марии, то, конечно, не ночевал в ее спальне, поэтому теперь не узнавал ее.
Он попытался понять, что это за постель, что за комната, что за дом, но прежде чем он успел все это понять, смертная тоска снова тронула его сердце безжалостной рукой.
Она теперь просыпалась раньше других чувств, эта смертная тоска. Она просыпалась даже прежде, чем он успевал открывать глаза по утрам, и никуда уже было от нее не деться – весь день она только усиливалась, а к вечеру становилась такой невыносимой, что хотелось выть и биться головой о стенку, и он даже выл и бился однажды, когда в комнатах у Хосе шла шумная гулянка и он был уверен, что никто его не услышит.
И вот сейчас эта тоска явилась снова. Пот выступил у Феликса на лбу. Он вытер его краем одеяла. И только тут заметил, что в постели не один.
Голова Марии лежала на подушке всего в сантиметре каком-нибудь от его плеча. Как будто она не хотела обременять его своим прикосновением, а потому и не придвинулась на один этот сантиметр ближе.
Его глаза всегда привыкали к темноте быстро, и он уже видел ее черты ясно. Собственно, он видел и не черты даже, а только силуэт, только абрис ее лица, плеч. Этот абрис показался ему завораживающе совершенным.
Феликс вспомнил, что не собирался оставаться до утра. И не только не собирался, но ни в коем случае не хотел здесь оставаться. И почему же сейчас при мысли о том, что придется уйти, ему хочется схватиться за плечо Марии или хотя бы коснуться ее волос, разметавшихся по подушке?
Он накрыл ладонью ее темную прядь и почувствовал, как тонко, как трепетно течет по ней жизнь. И не просто по пряди этой течет, а – через его ладонь, через его тело и сердце… Это был странный, необъяснимый путь жизни; Феликс не понимал, каким образом чувствует его.
И вдруг он понял! Он даже засмеялся от своей догадки – правда, сразу же сжал губы, потому что не хотел разбудить Марию.
Он почувствовал, что ее жизнь течет сквозь него, по тому, как разжалась безжалостная рука, сжимавшая его сердце. Ее жизнь протекла через все, что было у него внутри, и через эту сжимающую руку тоже – и рука бессильно разжалась.
Исчезла безысходность. Исчезла смертная тоска. Холодный пот испарился со лба.
Феликс осторожно водил рукой по подушке – по темным волосам Марии. Он хотел поцеловать ее, но боялся, что она проснется. Он еще не знал, что станет делать дальше, и надо было решить это в одиночестве, пока она спит.
Но вместо размышлений, ведущих к решениям, в голове его потекли воспоминания.
Феликс вбежал в подъезд и сразу бросился под лестницу. Ему казалось, что милиционер, от которого он удрал на Ярославском вокзале, каким-нибудь образом все же выследил его и теперь схватит. Так страшно было не дойти до родного дома каких-нибудь три лестничных пролета, что он решил перестраховаться.
Но терпения у него хватило ненадолго. Он выглянул из-под лестницы. В подъезде было тихо. Только доносились сверху удары молотка, но это не на лестнице стучали, а где-то в квартирах.
Феликс побежал наверх. Он даже лифт не стал ждать. Подумаешь, восьмой этаж! Он добежит быстрее лифта.
«Если дедушка с бабушкой все еще в больнице, – думал он, перепрыгивая через две ступеньки, – то позвоню к тете Ариадне, спрошу, в какой».
Что дедушка и бабушка именно в больнице, он знал почти наверняка. Во-первых, позвонил им, когда добрался до Перми, с железнодорожного вокзала, и никто не поднял трубку. А в-главных…
Феликс был уверен: если бы они были не в больнице, то давно уже приехали бы к нему. Только болезнь могла им помешать. Они никогда не расставались с ним дольше, чем на неделю, и разве стали бы они жить в разлуке с ним так долго, целых два месяца?
Половину этой разлуки он провел в деревне Унгур, а вторую половину в поездах по дороге до Москвы. Вернее, не в поездах, а в электричках: билеты на поезда без документов не продавали, да и выловить в них сбежавшего из дому мальчишку было проще, чем в битком набитых электричках, где точно такие же мальчишки просили милостыню в каждом вагоне, и милиции не было до них никакого дела.
К тете Ариадне звонить не пришлось. Дверь дедушкиной квартиры была приоткрыта. Именно из-за нее доносился стук молотка, который, пока Феликс взбежал на третий этаж, сменился визгом дрели.
«Ремонт делают? – удивленно подумал он. – Но они же не хотели!»
Бабушка боялась ремонта, как, наверное, какая-нибудь средневековая горожанка боялась чумы. Она была уверена, что во время ремонта перебьют всю посуду, изорвут все книги и изменят всю их жизнь до неузнаваемости. Кто произведет такие жуткие разрушения, неужели обыкновенные рабочие – этого бабушка не уточняла. Дедушка посмеивался над ее страхами, но ремонта тоже не затевал.
Феликс распахнул дверь и вошел в квартиру.
На стремянке в прихожей стоял человек в синем новеньком комбинезоне и, держа в руках дрель, штробил стену. Феликса он не заметил и не услышал.
Феликс прошел в гостиную. У него подкашивались ноги.
Он уже понял, что это не ремонт. То есть это ремонт, конечно, но делают его не дедушка с бабушкой.
Гостиная была уже отремонтирована: побелены потолки, переклеены обои. Теперь они были темно-бордовые, в каких-то отвратительных золотых цветах. А вместо знакомых с детства дивана с вышитыми подушками, круглого обеденного стола и, главное, вместо книжных полок всю комнату занимали огромные коробки с какой-то новой мебелью. Бабушка с дедушкой точно не стали бы ее покупать!
– Ты чего тут? А ну, брысь! – услышал Феликс.
Он отпрыгнул в сторону, заметался по комнате. В дверях стоял тот самый рабочий в синем комбинезоне.
– Ты кто такой? – суровым голосом спросил он.
– Я здесь живу, – проговорил Феликс.
У него так перехватило горло, что слова с трудом пробивались сквозь множество преград по дороге.
– Чего это – живу? Ишь, борзый какой! Живет он тут!
– Кто тут живет, Рифат?
В дверях появился еще один человек. Он был одет не в комбинезон, а в обычный костюм. Но почему-то казалось, что этот костюм – чужой. Очень уж нелепо сидел он на квадратном молодом мужчине.
– Кто тут живет? – повторил он.
– Да вот, Петр Прокопыч, пацан, – доложил рабочий. – И как он сюда просочился? У меня же тут мышь не проскочит!
– Пацан?.. – почему-то задумчивым тоном проговорил Петр Прокопыч. И, буровя Феликса маленькими острыми глазами, спросил: – Тебя как звать?
– Феликс. Феликс Ларионов.
– Ага… Вот как, значит. Ну, пошли, Феликс Ларионов, поговорим по-мужски.
При словах о мужском разговоре Феликс сразу представил Николая и вздрогнул. Но понятно было, что никто, кроме этого Петра Прокопыча, не объяснит ему, что происходит. И Феликс пошел за ним в дедушкин кабинет. В бывший дедушкин кабинет…
– Вот что я тебе скажу, пацан, – сказал Петр Прокопыч, по-хозяйски располагаясь в кресле; кабинет был обставлен новой кожаной мебелью. – Права качать я тебе не советую.
– Какие права? – не понял Феликс.
Он спросил это лишь машинально – хотел спросить, где дедушка с бабушкой, а про какие-то там права ему было вообще неинтересно.
– На квартиру права, какие ж еще, – разъяснил Петр Прокопыч. – Квартиру эту я купил в связи со смертью хозяев. Документы, какие положено, все у меня на руках. А что там между вами вышло, кто там родственники, кто внук, это дело не мое. Нет, ты, или кто там еще у тебя имеется, можете, конечно, ежели желаете, в суд подавать. Но не советую. – Последнюю фразу он произнес с отчетливой угрозой. И добавил, вставая: – Так и передай взрослым.
– После чьей смерти? – прошептал Феликс. – Кто умер?
– Ответственные квартиросъемщики, кто еще, – пожал плечами Петр Прокопыч. – Скоропостижно скончались. Даже приватизировать не успели свою жилплощадь, я ее, можно сказать, у государства из рук вырвал. Так что претензий ничьих теперь не принимаю. – Он встал, похрустел плечами, потягиваясь. – И насчет имущества тоже. Что тут ценного было, дворники растащили да менты, пока описывали. А барахло, какое осталось, я на помойку вынес. Время теперь, сам понимаешь, какое. Закон один: кто не успел, тот опоздал. Ну, давай, пацан, давай. Двигай в сторону моря, стуча копытами.
Он дал Феликсу легкий тычок в спину и вышел вслед за ним из кабинета.
Феликс не помнил, как спустился с восьмого этажа вниз, как вышел во двор.
Как это – умерли?.. Почему – умерли?.. Как дедушка и бабушка могли умереть?!
– Да вот же он! – раздался истошный вопль. – Нет, ты глянь только на этого паршивца! Его по всей стране ищут, по всем, можно сказать, просторам, а он тут прохлаждается! Да мне уже ментовка из-за тебя весь двор истоптала!
К Феликсу спешила высокая румяная тетка. Как ее зовут, он не знал. Знал только, что она работает дворничихой в дедушкином дворе.
Подскочив к Феликсу, тетка мертвой хваткой вцепилась ему в воротник.
– А грязный какой! – тем же громовым голосом проорала она. – Вшивый уже небось! Ни тебе в школу, ни тебе чего! Только из дому бегать умеешь, а на мамку тебе насрать, да?
– Зина, Зина, что вы делаете? – из подъезда поспешными шагами вышла тетя Ариадна. – Это же Феликс! Феликса Георгиевича покойного внук. И Виолетты Андреевны.
Тетя Ариадна жила с бабушкой и дедушкой на одной лестничной площадке много лет. Гораздо больше лет, чем было Феликсу.
– Так знаю я, – кивнула дворничиха. – Мне из-за него уже весь мозг вынесли. Участковый ходит, инспекторша несовершеннолетняя ходит. А мне чего, больше делать нечего, как его тут под дверьми караулить?
– Феликс, милый! – Тетя Ариадна обняла его и заплакала. – Такое горе, такое… Пойдем, маленький, пойдем. Тебе вымыться надо, поесть.
Сопровождаемые криками Зины, что всем нравится добренькими быть, Феликс и тетя Ариадна пошли обратно в подъезд.
– Как в сказке они умерли, в один день, – рассказывала тетя Ариадна, когда Феликс, вымытый и завернутый в плед, сидел за столом у нее в кухне. – Но в сказке это красиво звучит, трогательно, а в жизни оказалось так горько… Дедушка сразу, от инфаркта, а бабушку удар хватил. Собственно, тоже сразу. Говорят, пытались реанимировать – их в Первую градскую отвезли, – но не удалось. А я-то думала: что же такое, почему ни Нина, ни ты… Я даже телеграмму Нине послала, по вашему адресу, но она вернулась через неделю, телеграмма. Выбыла Ларионова Н.Ф., не проживает больше. Феликс, бедняжка! Ты ешь, ешь, деточка.
