Французская жена Берсенева Анна

Все это он излагал, держа Жан-Люка за шкирку, как щенка. Акцент у него был такой сильный, что Нинка едва разбирала смысл его слов. Но и без слов было понятно, что он полон решимости осуществить свое намерение.

Мальчишка рвался и вертелся у папаши в руках, но не мог вырваться из его железного захвата.

Все это выяснение отношений заняло минуту, не больше. В следующую минуту великан приподнял Жан-Люка повыше и, по-прежнему держа его за ворот рубашки, двинулся к выходу из мастерской.

Тут Нинка, оторопевшая было от таких событий, наконец сообразила, что находится не в африканских трущобах, а в центре Парижа и что совсем не обязана молча наблюдать весь этот беспредел. Орать тоже, впрочем, было бы бесполезно. Вон, Жан-Люк так орет, как у нее в жизни не получится, а что толку?

Но стоило ей только подумать об этом, как ее охватила такая ярость, что даже в глазах потемнело! Нинка ощутила себя настоящей фурией или как там учили по античной истории? Эринией! Голова при этом, к собственному ее удивлению, заработала четко, как часы.

Она подпрыгнула и схватилась за длинную резную палку, висящую рядом с бумажной птицей. Палка эта, украшенная диковинным орнаментом, служила для того, чтобы открывать окно на крыше: Полин с сыном жила в мансарде. Нинка сорвала палку с крючка, за который та была зацеплена на оконной раме, и бросилась вслед за великаном. Тот не успел еще выйти из мастерской, потому что Жан-Люк как раз в этот момент изловчился и лягнул его в пах.

– Ах ты!.. – заорал великан.

Мальчишку он из рук, правда, не выпустил, только, взмахнув им, будто носовым платком, стукнул его спиной о стенку. При этом из папаши изверглись какие-то непонятные слова – надо думать, марокканские ругательства.

Но думать Нинка уже не стала. Она подняла палку повыше и изо всех сил стукнула ею великана по плечу.

«По башке нельзя – убью еще», – мелькнуло у нее в голове.

Палка сломалась с громким треском. Или это треснула какая-нибудь кость в плече у этого людоеда? Как бы там ни было, он выпустил из рук мальчишку и согнулся пополам, вопя от боли.

– Через секунду не выметешься отсюда – вызываю полицию! – набрав в легкие побольше воздуха, завопила Нинка.

И для верности стукнула гостя сломанной палкой уже не по плечу, а пониже спины. От этого удара он чуть не ткнулся лбом в пол, но тут же выпрямился во весь свой гигантский рост снова.

«Сейчас убьет!» – подумала Нинка.

Она открыла уж было рот, чтобы заорать еще погромче, но, видимо, отец Жан-Люка был не только заботлив, но и сообразителен. Или очень сильно не хотел связываться с полицией.

– Откуда тут взялась эта сука?! – рявкнул он и, не дожидаясь ответа, выскочил из комнаты.

Дверь в прихожей грохнула так, что зазвенело окно мансарды.

– Жан-Люк! – воскликнула Нинка. – Не плачь, ну пожалуйста! Не бойся, он больше не придет!

Она хотела обнять Жан-Люка, но почувствовала вдруг, что ему лучше остаться хотя бы на минуту в одиночестве. Почувствовала, что он хочет успокоиться, не хочет поскуливать при ней, как брошенный щенок…

Она вышла в прихожую, заперла входную дверь изнутри на оба замка. Постояла немного, стараясь, чтобы перестало быстро колотиться сердце. И вернулась в мастерскую уже почти спокойным шагом.

Впрочем, спокойствие ее сразу же улетучилось.

Сидя на полу посередине комнаты, Жан-Люк уже не скулил, но лицо у него было заплаканное и несчастное. Он потирал ладошкой бок и морщился.

– Больно, да? – воскликнула Нинка, бросаясь к нему. – Вот гад!

– Наср-рать! – громко, с грассирующим французским раскатом произнес Жан-Люк.

Нинка и не подозревала, что он запоминает русские слова да еще догадывается, что они означают. А она-то пользовалась ими постоянно, нисколько не стесняясь его присутствием!

Ну да сейчас был не самый подходящий момент, чтобы разъяснять мальчишке особенности русского словоупотребления.

– Болит? – Нинка присела перед Жан-Люком на корточки и осторожно прикоснулась к его спине. – Он тебя, гад, так сильно о стенку шваркнул! Может, амбуланс вызовем?

– Не-е… – Жан-Люк шмыгнул носом. – Они полицию вызовут. И маму в тюрьму заберут. У меня спина не болит. А ты та-ак дерешься!.. – добавил он с восхищением. – Как самурай.

– Ну, до самурая мне далеко, – хмыкнула Нинка. – Это так, самодеятельность.

Она хотела спросить Жан-Люка, с чего вдруг его папаша так одичал. Вроде ведь мальчишка говорил, что отец нормально с ним общается, в марокканский ресторан его водил… Но решила, что расспрашивать об этом не стоит. Во всяком случае, не сейчас.

Она достала из кармана пачку бумажных платков, одним из них вытерла Жан-Люку слезы, а в другой велела высморкаться.

– Нинка, – вдруг спросил Жан-Люк, – а я на него похож?

– На кого? – не поняла она.

– На Ибрагима. Ну, на этого…

– А!.. Да ни капли не похож, – заверила его Нинка. И объяснила: – Он урод, а ты красавец. От него девчонки шарахаются, а на тебя будут заглядываться.

Вообще-то сходство Жан-Люка с отцом все-таки ощущалось. И кожа у мальчишки смуглая, и черты лица не меленькие, как у Полин, а довольно крупные, и глаза темные, большие… Но при внешнем сходстве облик его, какой-то внутренний состав, проявленный внешне, ничем не напоминал отцовский. А в той части характера, где у великана находилась злость, у Жан-Люка помещалось озорное любопытство.

– Ни капли не похож, – повторила Нинка. – Ты умный и красивый.

Все-таки она не привыкла изъясняться так возвышенно. Ей стало неловко, и она отвела взгляд от блестящих глаз Жан-Люка.

Взгляд ее тут же уперся в лежащую на полу елку.

– Слушай, – сказала Нинка, – может, не будем все это убирать? Мне, честно говоря, лень.

– Мне тоже лень! – радостно согласился Жан-Люк.

– Пошли тогда в гости, – решила Нинка. – Веселья особого не намечается, ну так мы уже повеселились. А там зато, наверное, жратвы вкусной будет – хоть жо… Ну, в общем, хоть целую ночь ее ешь.

– Нинка, – сказал Жан-Люк, – я тебя люблю.

Он встал на цыпочки и, обхватив ее за шею, поцеловал в ухо.

Глава 7

– А ведь рождественская елка отличается от новогодней.

– Чем отличается? – спросила Нина.

Особого интереса в ее голосе, впрочем, не слышалось. Мария давно уже поняла, что Нина вообще не испытывает интереса к вещам тонким и сложным. К тому же было видно, что она хочет спать.

«Она простая, крепкая, жизнерадостная девочка с добрым сердцем. Это очень немало», – подумала Мария.

– Тем, например, что рождественскую елку непременно принято украшать ангелами. И сладостями, ведь это символ райской жизни. А вообще – обликом, Ниночка, – ответила Кира Алексеевна. – Знаете, Марина Ивановна называла это Gestalt – то, как человек явлен внешне. Вот и рождественская елка тоже имеет собственный облик, – улыбнулась она.

– Ага-а…

Нинина голова склонилась к вышитой подушке-думочке, лежащей в углу дивана.

Мария улыбнулась. Вряд ли Нина поняла, о какой Марине Ивановне речь. Когда-то Кира Алексеевна училась в одном лицее с сыном Цветаевой и бывала у нее в доме, поэтому привыкла называть ее по имени-отчеству. Да и странным ей показалось бы объяснять русской девочке, кто такая Цветаева.

– Ты совсем спишь, Нина, – сказала Мария. – Может быть, пойдешь к Жан-Люку?

Жан-Люк уснул часа три назад. Конечно, ему скучно было сидеть за столом и слушать русские рождественские истории. Нина отнесла его в спальню, но и сама продержалась после этого недолго. Она даже курник не смогла доесть, хотя этот пирог, который готовила еще мама Киры Алексеевны, понравился ей так же сильно, как Жан-Люку.

– Угу-у-м-м… – пробормотала Нина. – Пойду-у…

Она сползла с дивана и побрела в спальню.

– Чистая постель в шкафу, – сказала ей вслед Кира Алексеевна. – Постели себе на диване.

Мария, впрочем, подумала, что Нина вряд ли станет возиться с постелью, а возможно, ляжет, даже не раздеваясь.

«Интересно, почему она встречает Рождество не с бойфрендом, а с ребенком? – подумала Мария. – Может быть, они поссорились?»

Она подумала еще, что с таким молчаливым человеком, как друг Нины, не так уж просто рассориться… Но все эти размышления занимали ее не больше минуты.

– А ты не хочешь спать, Маша? – спросила Кира Алексеевна. – Можешь ложиться здесь – раздвинем еще один диван. Спальных мест ведь много, – улыбнулась старушка. – Когда-то у меня был открытый дом. Я всю жизнь была чрезвычайно общительна, и совсем по-русски общительна – оставляла припозднившихся гостей ночевать. А теперь вот все те гости умерли.

Кире Алексеевне было под девяносто, но она сохранила ясный ум и рассказывала о своей жизни так многообразно, и сопровождала свои истории такими живыми размышлениями, что Мария только успевала записывать их да восхищаться потихоньку.

– Даже не знаю… – Мария колебалась. – Конечно, неловко оставлять у вас Нину с ребенком. Но обременять вас еще и собою мне тоже неловко.

– Во-первых, все это вполне ловко. – Старушка легко взмахнула прозрачной рукой. – Во-вторых, ты нисколько меня не обременишь, если останешься до утра. Даже наоборот – поможешь мне завтра.

– Конечно, я помогу вам убрать со стола, – заверила Мария. – Но я могу сделать это прямо сейчас, а потом пойду домой, и вы спокойно выспитесь.

– Со стола убирать не надо, ко мне Наташа приходит и все делает, ты ведь знаешь, – возразила Кира Алексеевна. – Но я была бы рада, если бы ты помогла мне договориться с человеком, который завтра утром придет реставрировать комод. Тот ореховый, знаешь? Я хочу его продать, – объяснила она. – Но прежде надо привести этот раритет в вид божий.

Комод, о котором она говорила, стоял в кухне. Мария всегда любовалась его обветшалой красотой. Кира Алексеевна получила его два года назад в наследство после смерти своей соседки-шведки, с которой они дружили много лет.

– Но кто же станет работать после рождественской ночи? – спросила Мария. – Вы не перепутали дату, Кира Алексеевна?

– Что ты, Машенька, конечно, не перепутала. Но Рождество ведь сегодня ваше, французское, а наше только через две недели наступит, поэтому православные люди преспокойно работают.

Мария засмеялась. Кира Алексеевна когда-то прибыла в Париж в животе своей беременной мамы, прожила здесь всю жизнь, участвовала в Сопротивлении, получила эту маленькую квартирку на бульваре Батиньоль от мэрии Парижа за заслуги перед Францией, при этом никогда не забывала, что она русская, однако произносила «у вас, у французов» с поистине французской снисходительностью.

– А что за человек завтра придет? – поинтересовалась Мария. – Вы хорошо его знаете?

– Совсем не знаю. Наш консьерж его порекомендовал. Этот человек работает с его племянником в механической мастерской.

– А комод при чем к механической мастерской?

– Поль сказал, что этот человек умеет реставрировать мебель.

– Он русский?

– Ну да, – кивнула Кира Алексеевна. – Иначе не стал бы работать в католическое Рождество. Он придет рано, потому что потом ему надо в мастерскую.

– Конечно, я останусь у вас, – твердо сказала Мария.

А про себя подумала, что оставлять старушку наедине с каким-то сомнительным механиком, который якобы умеет реставрировать мебель, просто опасно.

Глава 8

Мария с детства не любила просыпаться в незнакомых стенах.

Она даже к Таниному дому в Тавельцеве не сразу привыкла, хотя вообще-то он ей нравился. Квартира в Марэ или дом в Кань-сюр-Мер – только в них ее пробуждение было ровным и ясным.

Поэтому, открыв глаза, она почувствовала тревогу и несколько мгновений не могла понять, от чего эта тревога происходит.

Глаза привыкали к незнакомому виду. Фотографии в старинных рамочках, сухие цветы на книжной полке, павлинье перо, тряпичная кукла в клоунском колпаке… Наконец Мария сообразила, что находится не дома, и сразу же вспомнила, что вчера осталась ночевать в гостях, оттого и ощущение тревоги.

Она быстро села в постели. Из кухни доносился высокий, чуть дрожащий голос Киры Алексеевны. Голос у старушки всегда подрагивал, но все-таки Мария обеспокоилась.

«Пришел этот ее механик», – подумала она, поспешно одеваясь.

Было еще темно. Из-за ведущей в смежную комнатку двери доносилось посапывание Нины и Жан-Люка.

Мария все же зашла в ванную. Зубная щетка в запечатанном пакете лежала на стеклянной полочке возле умывальника. Мария улыбнулась: трогательна была старушкина забота.

Комод уже был отодвинут от стены. От этого в кухоньке, и без того тесной, стало вовсе не повернуться: старинный большой комод и его реставратор, тоже немаленький, заполнили все пространство.

– Доброе утро, – сказала Мария. Реставратор обернулся. – Ой! – тоненько и глупо, как девчонка, воскликнула она. – Это вы?

– Да, – кивнул Феликс. – Доброе утро.

– Вы знакомы? – удивилась Кира Алексеевна. – Хотя чему же удивляться? Париж тесен, как мир, извините за банальность.

Во всяком случае, русский Париж в самом деле был необширен, большинство его обитателей были знакомы, время от времени встречались в Соборе на рю Дарю.

Но появление Феликса почему-то поразило Марию.

– Нина тоже здесь, – зачем-то сообщила она. – И Жан-Люк. Мы вчера все вместе отмечали Рождество.

– Да? – неопределенно проговорил Феликс.

Вообще же он не слишком интересовался обитателями квартиры. Кроме разве что комода – вот ему-то он уделял внимание как живому существу, это было очень заметно. Сейчас он протирал его бархатной тряпочкой, и вид у него при этом был такой сосредоточенный, с каким разве что отец мог бы умывать новорожденного ребенка.

– Я предлагала Феликсу позавтракать, но он отказался, – сказала Кира Алексеевна. – И напрасно. Маша подтвердит, у нас приготовлено к Рождеству много вкусностей.

– Спасибо, я не голоден.

Феликс наконец оторвался от своего всепоглощающего занятия и взглянул на старушку. Взгляд у него был совершенно потусторонний.

«Он занят только этим комодом и не может сосредоточиться на нас», – неожиданно догадалась Мария.

Ей стало смешно, и она улыбнулась.

– Мы не будем вам мешать, Феликс, – сказала она. – Пойдемте в комнату, Кира Алексеевна.

– Здесь надо будет угол подклеить. – Феликс прикоснулся к поверхности комода. – Но вот отсюда, изнутри, пластинку придется для этого вырезать, иначе рисунок дерева не совпадет. Это бидермейер, но, похоже, не австрийский, а скандинавский. Так я вырежу?

Хотя Кира Алексеевна и говорила всегда, что для сна ей необходимы старческие четыре часа, но, видно, сегодня она все же не выспалась. Она смотрела на руки Феликса и, не отвечая, покачивала белой, как постаревший одуванчик, головой.

Руки Феликса – большие, с длинными и широкими пальцами – замерли на поверхности комода, как на клавишах рояля. Казалось, они ожидают ответа, его руки.

– Делайте все, что считаете нужным, – сказала Мария. – Я думаю, вы лучше нас во всем разберетесь.

Она отвела старушку в комнату, усадила на диван.

– Я, Машенька, все же не рассчитала свои силы, – пробормотала Кира Алексеевна. – Лучше бы мне подремать… Когда, он сказал, закончит работу?

– Феликс ничего об этом не сказал. – Мария сняла плед со спинки кресла. – Давайте я помогу вам прилечь, Кира Алексеевна? Не беспокойтесь, я все выясню. Вы договорились об оплате?

– Да-да, – кивнула старушка. – Но он сказал, что аванс не нужен, и я заплачу, когда все будет готово. Узнай, пожалуйста, когда это будет… Извини, я обременила тебя…

Силы оставили ее как-то разом, будто воздух вышел из надувного шарика. И уснула она мгновенно, в ту самую минуту, как ее голова коснулась думочки, лежащей на диване.

Мария укрыла старушку пледом и вышла из комнаты.

– Феликс, может быть, вы выпьете хотя бы кофе? – спросила она, входя в кухню.

Вряд ли он услышал ее вопрос. Он сидел на корточках перед комодом и что-то сосредоточенно разглядывал на фасаде нижнего ящика. Потом резко распрямился и сказал:

– Придется с собой забрать. Его лаком надо покрыть, а старушка запаха не выдержит.

Все-таки обращал он, значит, внимание на не относящиеся непосредственно к комоду явления. Вот, на старушкино удобство хотя бы.

– Вам нужно помочь? – спросила Мария.

Он посмотрел с недоумением. Впрочем, оно сразу же сменилось в его глазах другим каким-то выражением.

– Нет, не нужно, – с этим непонятным выражением, но уже не в глазах только, а и в голосе тоже, ответил он.

– Вас что-то удивляет? – проговорила Мария.

Когда он вот так смотрел, так внимательно и непонятно, она чувствовала какую-то странную робость перед ним. Но причина собственной робости была совершенно необъяснима для нее.

– Да. – Он наконец улыбнулся.

– Но что же?

– То, что вы предлагаете мне помощь.

– Но это же естественно!

– Ничего не естественно. Вы нежная женщина – и предлагаете помочь мне перенести комод.

– Да, правда! – засмеялась Мария. – Конечно же, это смешно.

Только теперь она поняла, как комично прозвучал ее вопрос. Здесь, в тесной кухоньке, она стояла почти вплотную к Феликсу, и было видно, что ее макушка едва достает ему до плеча.

Она подняла глаза. В его встречном взгляде было что-то вроде радости. До сих пор ей казалось, что способность радоваться, во всяком случае, сколько-нибудь открыто, ему совсем не присуща.

Впрочем, до сих пор – это ведь означало всего одну встречу с ним. И почему он вдруг назвал ее нежной женщиной? Это было как-то необычно, никто ее так не называл.

– Я за Полем схожу. Он поможет комод вынести, – сказал Феликс.

– Вы на машине? – спросила Мария.

– Да.

Пока Феликс ходил за консьержем, пока вместе с ним выносил комод из кухни на лестницу, Мария собирала свои вещи.

Она заглянула в спальню – может, надо разбудить Нину и мальчика? Но те спали так сладко, что Мария не стала этого делать.

Она услышала, как захлопнулась дверь. Стало тихо. Из-за кромешной тишины, воцарившейся в маленькой квартирке, ей стало грустно и захотелось поскорее уйти тоже. Кстати, она вспомнила, что так и не выяснила, когда будет готов комод, а ведь обещала Кире Алексеевне.

Феликса она увидела уже на бульваре. Он садился в машину, которая показалась Марии допотопной. Впрочем, была она, как видно, вместительной: массивного комода не было заметно, значит, он полностью уместился в багажник.

– Феликс, подождите! – окликнула Мария. – Ведь я не узнала, скоро ли вы сможете закончить эту работу. Дело в том, – добавила она, подходя к нему и словно бы оправдываясь за свое неуместное любопытство, – что Кира Алексеевна нуждается в деньгах, потому и продает этот комод, и ей, конечно, хотелось бы поскорее.

– Через три дня привезу, – сказал он. – Как только лак высохнет. – И спросил неожиданно: – Я отвезу вас домой?

– Но совсем не обязательно, – смутилась Мария. Она терпеть не могла обременять кого-либо собою. – Я вызову такси.

– Незачем. Я живу в трех улицах от вас. Садитесь.

В машине пахло крепким горьковатым табаком и почему-то металлом. Это странное сочетание показалось Марии приятным.

– Я инструменты здесь держу, потому металлом пахнет, – сказал Феликс.

Он ответил на вопрос, который она не успела задать. Мария еще при первой встрече заметила, что он каким-то удивительным образом знает, о чем она хотела бы спросить. Впрочем, почему же удивительным образом? Просто она слишком незамысловата, по-видимому, вот и нетрудно догадаться.

Машина ехала по бульвару Батиньоль. Утренний послерождественский Париж был пустынен и странен. Мария поняла вдруг, что впервые в жизни едет по городу в такое утро.

– Это совсем ново для меня, – сказала она.

И сразу спохватилась, что говорит не вполне ясно. В этой просторной старой машине, в горьковатом ее нутре, в обществе этого непонятного мужчины она чувствовала себя как в одиночестве. Это было самое естественное для нее состояние, потому что она привыкла жить в одиночестве, но все же, конечно, следовало бы изъясняться разумнее.

– Утро после Рождества я всегда проводила дома, – пояснила Мария. – И сегодня впервые в жизни оказалась в это время на городских улицах.

– Вы чувствуете себя неуютно? – спросил Феликс.

Его глаза поблескивали в темноте зимнего Парижа.

– Нет, – ответила Мария. – Но уютно было бы тоже неправильным словом. Я чувствую себя странно. Как будто мой мир немножко сместился – вот так будет точно сказать. – Она покачала головой и добавила: – Но я замечаю, что снова стала говорить по-русски неправильно.

– Все правильно. А смещение оттого, что ночь не спали, – сказал Феликс. – Что должно было вам присниться – присниться не успело. Вот оно теперь в явь и пробирается. Это просто сонные фантомы, – добавил он, Марии показалось, успокаивающим тоном.

– Вы очень необычно сказали, – улыбнулась она.

– Сейчас домой вернетесь и отдохнете.

– Вообще-то я не устала, – сказала Мария. – Мальчик, к нашему удивлению, быстро отправился спать, сразу после двенадцати, и мы очень тихо сидели с Кирой Алексеевной. Вы хотите что-то спросить, Феликс. Но не решаетесь, – заметила она. – Спросите, пожалуйста, меня нисколько не смутит любой ваш вопрос.

– Откуда вы знаете, что любой?

– Мне так кажется.

– Да я ничего особенного вообще-то… Просто подумал, что вам со старушкой, наверное, скучно было праздновать. В Париже красивое Рождество. Хочется на улицы.

– Разве? Нет, на улицы мне не хотелось. Наверное, я просто привыкла к этой красоте. А с Кирой Алексеевной нисколько не скучно. Я знаю ее много лет, она работала с моим папой, была его… как это… ассистент на его операциях. Он был хирург, – пояснила Мария. – У Киры Алексеевны была нелегкая жизнь. Впрочем, я мало знаю русских здесь, у которых жизнь была бы легкой. Ее мама успела уйти, то есть уплыть, из Крыма на последнем пароходе. Она была беременна тогда, это уже было заметно. На пароходы давали билеты только военным. Ее муж был офицер армии Врангеля, ему дали один билет, только для него. И он втолкнул свою жену на сходни по этому единственному билету, и сходни тут же убрали. Она плакала, рвалась назад, но ее не пустила военная медсестра, которая тоже отплывала на этом пароходе. Мама родила Киру Алексеевну уже в Париже. А ее мужа расстреляли и сбросили его тело в старый генуэзский колодец. Там были женщины с грудными детьми, в этих колодцах, жены офицеров или, может быть, просто женщины, которые считались врагами. Многих бросали в эти колодцы полуживыми, и детей тоже. Кира Алексеевна узнала все это только десять лет назад. Кто-то из тогдашних крымских очевидцев оставил воспоминания, и их опубликовали в России. Но извините, – спохватилась Мария. – Возможно, это не совсем хочется вам знать, а я рассказываю, не спросив вашего желания.

– Рассказывайте, рассказывайте, – сказал он.

– Я знаю много таких историй. Мне кажется, это не просто собрание ужасных фактов. Это свидетельство.

– Свидетельство чего?

– Есть то, что называется цивилизационным кодом. Русский цивилизационный код был разрушен теми событиями очень сильно. А ведь потом еще были коллективизация, голод, война, бесконечные репрессии. Людей убивали и убивали, и всегда лучших. Может быть, этот русский код разрушен навсегда.

– Не волнуйтесь, – сказал Феликс.

– Вы считаете, что это не так?

– У вас губы побелели. Не волнуйтесь, Мария.

– Да-да, – сказала Мария. – Я не буду. Все равно ничего не изменить. Извините, Феликс.

– За что?

– Я стала говорить не о том.

– А о том – это было бы о чем?

– Наверное, о Рождестве. – Мария улыбнулась. – Вам, наверное, грустно работать в праздник.

Она хотела сказать еще, что в работе в праздник есть что-то неприкаянное, но ей показалось неловким говорить это ему.

– Нет, ничего, – усмехнулся Феликс. – Я привык не думать о таких вещах.

– О каких?

Он не ответил. Мария вдруг поняла: о праздниках, конечно. О том, что их можно как-нибудь отмечать. Она поняла это так ясно, как если бы он произнес это вслух.

В нем чувствовалась сила, и ей было непонятно лишь, почему, чувствуя эту его силу, она беспокоится о нем. Это было непонятно во всех отношениях.

– Вы охотно реставрируете мебель? – спросила Мария.

Он улыбнулся. Она чуть наклонилась вперед, пытаясь заглянуть ему в лицо. Что в ее словах показалось ему смешным? Но понять его мысли было невозможно.

– Охотно, – ответил Феликс.

Он на мгновенье отвел глаза от дороги и посмотрел на нее тем внимательным взглядом, который приводил ее в смущение.

– Просто я знаю немало людей, у которых есть старинная мебель, – поспешно объяснила Мария. – Если вам нужны заказы, то я могла бы вам помочь. Мне и самой нужно отреставрировать кое-какие предметы. Но не здесь, а на Ривьере. Там есть дом, в котором я живу летом. То есть не только летом, зимой тоже, но зимой там не слишком уютно: холодно и сильный ветер с моря.

– Если надо будет, я приеду, – сказал он.

– Едва ли вам это понадобится. Здесь, в Париже, старинная мебель есть в каждом доме. Да, всего три дня назад я слышала от одной ученицы, с которой занимаюсь русским языком… Я могу вам позвонить, если что-то узнаю точнее?

– Можете, – кивнул Феликс.

Машина ехала по узким улочкам Марэ. Ставни на окнах были еще закрыты, и от этого дома казались спящими.

– Благодарю вас, – сказала Мария, когда Феликс остановил машину возле ее дома.

Она хотела попросить его, чтобы он сейчас позвонил на ее телефон или чтобы она позвонила ему – в общем, чтобы они как-то обменялись номерами. Но тут выяснилось, что телефон она где-то забыла. Может, вообще потеряла.

– Запишите мне, пожалуйста, ваш номер, – попросила Мария.

Она достала из сумочки блокнот, протянула ему. Смотрела, как он записывает. Почерк у него был разборчивый и твердый. Все, что он делал, завораживало. Хотя ничего особенного, конечно, нет в том, чтобы записать на листке бумаги несколько цифр.

– Я непременно позвоню вам, – сказала Мария, стоя у двери подъезда.

Уже когда машина скрылась за поворотом улицы, она вспомнила, что так и не спросила, почему Феликс не праздновал Рождество с Ниной.

«Как жаль, если они поссорились всерьез! – подумала она. – Нина вся во власти собственной молодости и, кажется, совсем не понимает, как драгоценен в мужчине талант».

Глава 9

Что такое гармония, Феликс Ларионов знал гораздо раньше, чем услышал это слово.

Он знал это не из сложных умственных построений, но из собственной, пусть и очень еще небольшой жизни. А такое знание вообще не нуждается в объясняющих словах.

Гармония – это была мама, красивая настолько, что при взгляде на нее хотелось зажмуриться. Феликс однажды услышал это от главного режиссера в мамином театре, а услышав, сразу понял, что и сам всегда чувствовал то же самое, только не понимал, что именно он чувствует. С тех пор как это стало ему понятно, он зажмуривался каждый раз, когда мама входила в квартиру – вечером после спектакля или просто с улицы днем, – а когда открывал глаза, то она представала перед ним в ослепительном сиянии, и его охватывал восторг.

Еще гармония – это были бабушка и дедушка. Конечно, у них гармония была совсем другая, потому что они были не красивые, а, наверное, самые обыкновенные, и у бабушки на лице были даже морщины, которых и вообразить невозможно было у мамы. Но зато в их квартире, где золотые корешки книг поблескивали за стеклами высоких, от пола до потолка, старых шкафов, а другие книги, без золотых корешков, громоздились повсюду, даже на подоконниках, и над всеми этими книгами загадочно мерцали картины, – в этой квартире было так хорошо, так спокойно, что чувство, которое испытывал Феликс, когда приходил к бабушке с дедушкой, было в точности похоже на то, которое было связано с мамой.

Все это – и связанное с мамой, и связанное с бабушкой и дедушкой – было одно сплошное счастье.

Когда Феликсу исполнилось восемь лет, выяснилось, что гармония есть не только в маме с ее красотой и не только в бабушке и дедушке с их спокойным уютом, но и в нем самом. Выяснилось это неожиданно, но Феликс удивился не очень. Ведь он их – мамин, бабушкин, дедушкин. И почему же в нем не может быть того, что есть в них во всех?

Страницы: «« ... 56789101112 ... »»

Читать бесплатно другие книги:

На раскопках древней крепости в Израиле найдена рукопись I века н.э. Мирная научная экспедиция, обн...
В этой книге читатель найдет юмористические стихотворные тексты для эсэмэсок, которые можно и нужно ...
В этой книге авторы свели воедино все современные данные о сексуальности как в рамках научных дисцип...
Сбылась мечта мастера исторического фехтования и большого любителя всего средневекового Николая Пере...
Главный герой «Валькирий» следует за мечтой, надеясь изменить свою жизнь. Он отправляется в пустыню ...
В ваших руках – практическое руководство по исполнению желаний. Преимущественно женских. Книга навер...